— А в глобальном масштабе?

— В глобальном масштабе бежать некуда.

Корф произнёс это без нажима, как констатацию.

— Планета одна. Орбитальных станций, способных принять население, не существует. Лунной инфраструктуры нет. Марс непригоден. У человечества нет запасного дома. И в обозримой перспективе не появится.

Президент встал. Подошёл к окну. За стеклом Кремля лежала Москва, мокрая от декабрьского дождя. Купола соборов тускло блестели в сером свете. На Москве-реке, свободной ото льда, покачивались прогулочные катера.

— Другие страны, — проговорил он, не оборачиваясь. — Знает кто-нибудь?

— Знают, что в Антарктиде произошло нечто необычное. Спутники наблюдения фиксируют аномалию. Наша станция «Север-4» находилась в зоне российской юрисдикции, и о характере работ сообщалось скупо. Но американцы, китайцы и, вероятно, британцы располагают собственными спутниковыми данными. Они видят свечение. Они знают, что мы вели бурение. Они складывают два и два.

— Они спрашивали?

— Пока на уровне дипломатических намёков. Госдепартамент дважды направлял запрос через посольство о «статусе российских антарктических программ». МИД Великобритании предложил «совместную инспекцию в рамках Договора об Антарктике». Китай молчит, но наши источники подтверждают, что они экстренно усилили собственную спутниковую группировку над южным полюсом.

Президент повернулся. Его лицо осталось непроницаемым, но Корф, научившийся за годы читать этого человека, заметил, как мышца у левого глаза едва заметно подрагивала. Единственный признак напряжения, который тот себе позволял.

— Ваша рекомендация?

Корф ждал этого вопроса. Готовился к нему три месяца.

— На данном этапе, молчать. Информация о природе объекта, его возможностях и данных с накопителя представляет собой стратегическое преимущество, которое нельзя утратить. Но одновременно необходимо готовить почву для международного взаимодействия.

— Зачем?

— Потому что если остановка механизма не удастся, или если удастся лишь частичная остановка, последствия затронут весь мир. Одна страна не справится с климатическим переходом такого масштаба. Кроме того, данные с накопителя содержат координаты тринадцати аналогичных объектов, расположенных на территориях других государств и в нейтральных водах. Рано или поздно кто-то из наших… партнёров наткнётся на свой объект. И если он сделает это без подготовки, без понимания того, что́ перед ним, последствия могут оказаться значительно хуже, чем то, что мы имеем сейчас.

— Хуже? Например.

— Каждый из четырнадцати терраформеров обладает энергетическим потенциалом, сопоставимым с совокупной мощностью мировой энергетики. Неконтролируемая активация объекта, скажем, под Йеллоустоуном приведёт не к постепенному потеплению, а к одномоментному выбросу энергии. Что это будет означать для Северной Америки, я предпочитаю не описывать в деталях.

Президент вернулся к столу. Сел. Положил руки на сукно ладонями вниз.

— Сроки по сибирскому объекту?

— При немедленном начале работ, выход на глубину в течение четырёх-пяти месяцев. Далее потребуется время на интерпретацию интерфейса управления и ввод протокола остановки. Общий горизонт, шесть-восемь месяцев.

— Что вам нужно?

— Полномочия. Финансирование. Люди. И личная поддержка. Потому что то, что я собираюсь делать, будет вызывать сопротивление на каждом уровне. Генералы захотят оружие. Промышленники захотят технологии. Учёные захотят публикаций. Все захотят кусок пирога, природу которого не понимают.

Глава государства посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы уверены, что понимаете?

— Нет, — ответил Корф. — Но я понимаю достаточно, чтобы знать, что этот пирог отравлен. И моя задача сделать так, чтобы мы успели найти противоядие, прежде чем кто-нибудь откусит слишком большой кусок.

Ещё одна пауза. Потом президент открыл ящик стола, достал чистый лист с гербом и размашисто написал три строки. Подпись. Печать. Протянул Корфу.

— Это ваш мандат. Покажете тем, кто будет сопротивляться. Действуйте.

Корф взял лист. Сложил вчетверо. Убрал в нагрудный карман.

— Ещё одно, — остановил его у двери президент. — Берг. Тот учёный, который руководил бурением. Мне о нём докладывали. Характеризуют как блестящего специалиста с тяжёлым характером.

— Характер у него не тяжёлый. Он просто говорит правду, которую неприятно слышать.

— Он нужен вам?

— Без него ничего не получится.

— Тогда верните его. И обеспечьте ему условия. Любые.

Корф кивнул и вышел.

После аудиенции «Аурус» вёз его через вечернюю Москву. Семёнов молча лавировал между потоками, мерно работали дворники, смахивая тёплый дождь. Набережные блестели мокрым асфальтом, фонари расплывались в отражениях жёлтыми кляксами.

Корф смотрел в окно и не видел города. Он видел карту. Ту самую карту, спроецированную на стену антарктической лаборатории за секунды до катастрофы. Голубой Марс. Зелёная Земля. Красные линии транспортных потоков. Баржи, уходящие от планеты гружёными, возвращающиеся пустыми.

Ферма. Земля как ферма. Восемь миллиардов голов скота, которые мнят себя хозяевами, не подозревая, что пасутся в загоне с заранее рассчитанными параметрами. Температура, влажность, содержание кислорода, всё подобрано для максимальной продуктивности. Только вот кто продукт и что́ именно с фермы собирают, этого Корф пока не понял. Берг предполагал: биомассу. Генетический материал. Разнообразие жизни, выращенное за миллионы лет эволюции, как культуру в чашке Петри.

Машина свернула на Фрунзенскую набережную. Знакомый дом, знакомый двор, знакомый подъезд. Корф забрал у водителя кейс, кивнул, вошёл.

Лифт поднял его на восьмой этаж. Пустая квартира встретила тишиной. Он снял ботинки, повесил пиджак, ослабил галстук. Прошёл на кухню. Поставил чайник. Сел за стол, на котором лежала стопка распечаток, полученных утром из аналитического отдела.

Отчёт о реакции мирового сообщества. Он читал, пока закипал чайник.

Американцы нервничали сильнее всех. Два спутника оптической разведки KH-11 перенаправлены на антарктический сектор. АНБ перехватывает все коммуникации российских антарктических станций, или пытается перехватывать. Электромагнитные помехи от источника глушат радиосвязь в радиусе двухсот километров. Пентагон запросил у Конгресса экстренное финансирование для «оценки геофизических угроз в Южном полушарии». Формулировка обтекаемая, суть прозрачна.

Китай действовал тише и эффективнее. Три ледокола Народно-освободительной армии вышли к побережью Антарктиды под предлогом «научной экспедиции». На борту, по данным радиоперехвата, группа специалистов по дистанционному зондированию и взвод морской пехоты. Пекин не задавал вопросов. Пекин искал ответы самостоятельно.

Европейцы пребывали в растерянности. Брюссель созвал экстренное заседание Комитета по окружающей среде, на котором десять часов обсуждали «необъяснимые климатические аномалии» и не пришли ни к какому выводу. Кроме одного, чтобы направить «ноту обеспокоенности» всем странам, ведущим деятельность в Антарктиде.

Чайник щёлкнул. Корф налил кипяток, бросил пакетик. Встал у окна с кружкой в руке.

Москва внизу жила обычной вечерней жизнью. Машины, огни, силуэты прохожих. Никто из этих людей не знал, что под южным полюсом работает машина, способная превратить их мир в палеогеновый парник. Никто не знал, что в нагрудном кармане пиджака, висящего в прихожей, лежит мандат, дающий одному человеку полномочия определять судьбу цивилизации. Никто не знал, что этот человек стоит сейчас у окна в пустой квартире и пьёт чай из пакетика, потому что заваривать листовой ему лень.

Он достал телефон. Нашёл номер Берга. Палец завис над кнопкой вызова.

Разговор будет трудным. Берг спросит: «Вы рассказали?». Корф ответит: «Рассказал. Президенту и двадцати шести учёным. Под подписку. Остальной мир не знает». Берг скажет: «Этого мало. Нужна международная коалиция. Нужен открытый обмен данными. Нужна…». И Корф перебьёт: «Нужно время. Нужен контроль. Нужна гарантия, что никто не натворит глупостей». И они опять разругаются. И опять помирятся. Потому что деваться друг от друга им некуда.

Корф нажал кнопку. Длинные гудки. Один, два, три.

— Алло, — раздался голос Берга, хриплый, сонный.

В Антарктиде сейчас глубокая ночь, так как полярный день кончился, хотя понятие «полярный» теряло прежний смысл.

— Корф? Который час?

— Поздний. Собирайте вещи, Андрей Николаевич. Вы возвращаетесь к нам.

Пауза. Шорох, будто Берг сел на кровати.

— С какой стати?

— Мы нашли вход в сибирский тоннель. Мне нужен человек, который сумеет поговорить с тем, что на дне. Вы единственный, кто уже делал это.

— Я с ним не «разговаривал». Я ткнул пальцем в выключатель, и мне повезло, что палец не оторвало.

— Повезло. Именно поэтому мне нужен именно ваш палец.

Тишина. Потом, неожиданно, тихий смешок.

— Вы это отрепетировали, Игорь Станиславович?

— Всё утро.

— Ладно. Я прилечу. Но у меня условие.

— Слушаю.

— Михалыч. Если бурить, то с ним. Никаких ваших военных инженеров. Михалыч.

— Михалыч уже на объекте.

Снова пауза. Потом голос Берга, уже другой, без сонливости, без раздражения. Голос человека, который принял решение.

— Вы всё спланировали заранее.

— Я планирую, вы думаете. Помните?

— Помню. Вылетаю завтра.

Короткие гудки.

Корф опустил телефон. Допил чай. Поставил кружку в раковину. Постоял, глядя на своё отражение в тёмном оконном стекле. Немолодой человек с бритой головой и усталыми глазами, стоящий на восьмом этаже над городом, который не подозревает, что его будущее зависит от тоннеля в сибирской тайге и трёх человек, готовых в него спуститься.

Он выключил свет на кухне. Прошёл в спальню. Лёг, не раздеваясь. Закрыл глаза.

За окном тёплый декабрьский дождь стучал по подоконнику, и в этом стуке, равномерном, настойчивом, неостановимом, слышалось тиканье часов, запущенных на дне мира.

Корф повернулся на бок. Завтра, через пять часов, начнётся новый день. Совещания, звонки, приказы, решения. Строительство ковчега. Не деревянного, не библейского. Ковчега из знаний, союзов и надежды, единственных материалов, которые человечество могло противопоставить машине, перемалывающей его мир в заводские настройки.

Он уснул. Дождь не прекратился.

***

Восемь месяцев спустя. Новосибирск. Академгородок.

Дождь шёл четвёртую неделю без перерыва. Не мелкая сибирская морось, привычная для апреля, а тяжёлый, тропический ливень, от которого асфальт парил, как сковорода. Температура за окнами бункера «Объект 312» держалась на отметке плюс тридцать два, и это в Новосибирске, в середине весны. Берёзы на территории Академгородка, не успевшие сбросить листву, стояли в мутной, рыжей воде. Обская губа вышла из берегов ещё в августе, затопив низинные районы города. Население эвакуировали. Те, кто остался, жили на верхних этажах, передвигаясь на лодках.

Андрей Николаевич Берг стоял у окна верхнего этажа, глядя на экран внешнего наблюдения. Камера на крыше показывала панораму, от которой сжималось сердце. Серое, набухшее небо, из которого непрерывно лилась вода, затопленные корпуса институтов, и самое жуткое, зелень. Буйная, неестественно яркая тропическая зелень, которая пёрла из каждой трещины, оплетала фонарные столбы, затягивала брошенные автомобили. Папоротники. Огромные, в рост человека, древовидные папоротники, которых в Сибири не было со времён мелового периода. Они вернулись. Споры, законсервированные в вечной мерзлоте миллионы лет, получили тепло и влагу, и взорвались жизнью, словно ждали этого момента.

— Палеогеновая флора, — пробормотал Берг, отхлёбывая из жестяной кружки чай.

Он похудел за эти месяцы на пятнадцать килограммов. Лицо обтянулось, скулы заострились, глаза запали, но горели всё тем же лихорадочным, почти маниакальным огнём. Спал он по три часа в сутки, на раскладушке, стоявшей прямо в серверной. Иногда забывал есть. Кофе заменил чаем. Сердце начало сбоить на четвёртом месяце непрерывной работы.

— Андрей Николаевич, — раздался за спиной знакомый голос. — Совещание через десять минут. Москва на связи.

Берг обернулся. В дверном проёме стоял Корф. Но это был уже другой человек. За восемь месяцев куратор проекта превратился из лощёного чиновника в нечто среднее между военным и учёным. Гладко выбритая голова осталась прежней, но лицо приобрело землистый оттенок человека, живущего под искусственным светом. На нём был не костюм, а полевой комбинезон без знаков различия. На поясе кобура с табельным ПЯ. На шее три пропуска разных уровней допуска. Глаза, когда-то холодные и расчётливые, теперь смотрели с усталостью человека, который несёт на плечах ношу, от которой не отказаться.

Их отношения изменились. Не стали тёплыми, так как оба были слишком жёсткими людьми для сантиментов, но из взаимного раздражения выросло нечто похожее на окопное товарищество. Они восемь месяцев жили в одном бункере, дышали одним рециркулированным воздухом, ели одну и ту же безвкусную армейскую еду из фольгированных пакетов. Они вместе хоронили мир, который знали. Это сближает сильнее, чем дружба.

— Москва, — хмыкнул Берг, ставя кружку на подоконник. — Какая именно Москва? Та, что в Кремле? Или та, что на лодках по Тверской?

— Не ёрничайте. Уровень воды в Москве-реке стабилизировался. Дамбу достроили.

— А Петербург?

Корф помолчал.

— Петербурга больше нет, Андрей Николаевич. Вы знаете. Нева вышла из берегов в январе. Финский залив поднялся на четырнадцать метров. Эрмитаж эвакуировали. Но город…

— Моя дочь, — тихо перебил Берг. — Мне нужна связь.

— Она в Вологде. Я проверял лично. Эвакуирована с университетом в августе. Жива, здорова. Я же отправил вам файл.

Берг кивнул. Это был молчаливый договор между ними. Корф обеспечивал безопасность тех, кто был дорог учёному, а тот в ответ работал без выходных, расшифровывая данные с накопителя, который куратор вынес из гибнущей антарктической станции.