С наступлением декабря небо над Хендерсоном стало серым, как сталь.

Шесть дней в неделю Ник ехал на работу и молился хотя бы о луче солнца, о каком-нибудь пятне цвета в этом мире, но зима всерьёз вцепилась в Индиану. Вцепилась она и в него. Стоило ему заглянуть внутрь себя, и он натыкался на холодную, безжизненную бурю, которую не могли растопить даже доменные печи.

Потому что Обри уехала. Тэнси почти перестала с ним разговаривать. Даже Пейдж, которая за последние недели понемногу вернула свою прежнюю солнечность, ни разу не подняла тему той огромной, как слон, правды, что давила на него каждый день. Она приходила и уходила, целовала его в щёку, шутила свои дурацкие каламбуры, но между ними выросла стена, которую он не мог преодолеть. И каждый раз, когда он думал поговорить с ней начистоту, его желудок сжимался в болезненный комок.

Сегодня он надел защитное снаряжение и кивнул Джексону, занимая своё место. Джексон только покачал головой. Отлично. Даже лучший друг уже махнул на него рукой.

— Чувак, тебе надо скем-нибудь поговорить, — сказал Джексон. — Ты выглядишь так, будто не спал неделями.

Ник буркнул что-то и ушёл к печам, к их яростному жару. Разговоры ему не помогут. Он уже вылил из себя всё, до последней капли, и что в итоге?

Ничего. Разве что ложная, жестокая надежда, что через двадцать три месяца у него может появиться шанс на счастье. Ну, двадцать один — если отсчитать время до того, как Пейдж съедет.

Не то чтобы он считал.

Хотя не стоило бы. Потому что он не верил в это. Он уже потерял Обри однажды — всего за две недели. Две чёртовы недели. По сравнению с этим двадцать один месяц — целая жизнь. И он прекрасно знал, что его ждёт в конце этого отсчёта, чтовсегда ждало, когда дело касалось Обри Маклин. К тому времени она, скорее всего, будет замужем. Чудо, что она не замужем сейчас.

Он всё равно найдёт её. Поздравит. А потом пойдёт и тихо умрёт от разбитого сердца где-нибудь в одиночестве.

А сейчас он каждый вечер перечитывал её письмо, пока душа не трескалась. Он стал принимать душ чаще, чем когда-либо — теперь его подпитывали не воспоминания, стёртые годами, а жгучее знание того, какая она на самом деле. Мягкая, как сливки и шёлк, тёплая, как солнце — совсем не такая, как грубая рука, которой он пытался себя утешить.

Когда душ не помогал — он дрался.

Пил слишком много.

Думал о том, любит ли его всё ещё его дочь — которая, возможно, и не его дочь вовсе.

Он подал на развод. Это казалось формальностью — мысленно он развёлся с Тэнси ещё много лет назад. Но ему хотелось, чтобы закон подтвердил реальность, поэтому они договорились без адвокатов: дом остаётся ей, он забирает пенсионные накопления. Просто. Теперь оставалось только ждать, пока бюрократическая машина завершит процесс. В любой день он получит бумагу, официально подтверждающую, что он полностью, и теперь уже юридически, чертовски одинок.

Однажды утром, сев за завтрак, он вдруг осознал, что у Пейдж начались зимние каникулы. Они как-то незаметно подкрались. Вынырнули из тумана.

— Пап? — она протянула руку через стол и сжала его ладонь. — Ты в порядке? Ты выглядишь не очень.

Он выдавил кривую улыбку.

— Я в порядке, Орешек. А ты? Как экзамены?

Она пожала плечами.

— Нормально. Все «А».

Настоящее тепло мелькнуло в его улыбке.

— Конечно.

— Конечно. Слушай… — её большой палец провёл по тыльной стороне его руки. — Что ты сегодня делаешь? Есть планы?

Он попытался пробраться сквозь туман в голове. Воскресенье — день, который он ненавидел. Пустой, бесформенный, не дающий отвлечься.

— Не знаю. Может, с Джексоном побоксирую позже. А что?

В её глазах вспыхнула надежда.

— А давай съездим в Чикаго? Посмотрим на праздничные огни?

Он едва не поперхнулся — согласие вырвалось слишком быстро. Пейдж заулыбалась.

— Ой, ты рад! Мне это прямо душу греет.

В машине Пейдж болтала без умолку — в основном про поступление в колледж. Через полчаса её телефон пискнул. Она достала его и взвизгнула, увидев имя на экране.

— Мария? — спросил он, приподняв бровь.

— Нет. Обри.

Имя ударило, как ледяная вода.

— Обри?

— Ага.

— С какого перепугу она тебе пишет?

Пейдж повернулась к нему, и ему не понравилось выражение её лица. Слишком хитрое.

— Потому что я написала первой.

Его пальцы сжались на руле.

— О чём?

— Вот. Прочитай.

Он нахмурился.

— Я за рулём.

— Ладно, сама прочитаю. Но сначала посмотри на фото. — Пейдж показала экран: она стояла в школе, позируя рядом с длинным рядом трофеев по математике. — Я отправила это и написала: «Извини, но королеву свергли. Хотя, если подумать, мне совсем не жаль».

Он усмехнулся.

— И что она ответила?

Пейдж прочитала:

— «Поздравляю. Я знала, что у тебя получится, и не могу представить более достойную преемницу». И сердечко.

Ему будто ударили в грудь.

— Ты ей нравишься.

— Ага. Она мне тоже нравится.

Когда он ничего не сказал, Пейдж добавила:

— Типа, очень. Ты же это понимаешь?

Он понимал. И хотел бы не понимать.

Он указал на знак впереди.

— Смотри, «Waffle House». Мы сто лет там не были. Как насчёт заехать, съесть блинчики на обед?

— Блинчики? — Пейдж посмотрела на него без выражения. — Я пытаюсь поговорить об Обри, а ты отвлекаешь меня блинчиками?

— Ага. Работает?

— Уф, — простонала она. — Ты невозможен.

Да уж. Он знал это лучше всех.

Через час после обеда, когда они, наконец, добрались до Чикаго, они припарковались в центре, а затем провели час в книжном магазине, где Ник чувствовал себя ребёнком в кондитерской. После этого они купили горячий яблочный сидр у уличного продавца и пошли по Мичиган-авеню, восхищённо разглядывая каскады огней, пока день постепенно клонился к вечеру.

Кружка согревала его ладони даже через перчатки. Он сделал глоток, перекатывая сладость на языке, и убеждал себя, что жизнь не так уж плоха. По крайней мере, до тех пор, пока Пейдж не потянула его на скамейку, не отставила свой сидр и не посмотрела на него взглядом, слишком взрослым для её возраста.

— Ну что ж, — сказала она. — Мы обсудимэто до конца дня.

Он напрягся и поспешно сделал глоток сидра. Тот показался кислым на вкус.

— Ладно. Думаю, это уже давно назревало.

— Ты хочешь что-нибудь сказать? Сразу?

У него сжалось горло.

— Эм… нет. Хотя, может… Просто… что бы ни случилось, я тебя люблю. Люблю так, что для этого даже слова не придумали. Неважно, моя ты биологическая дочь или нет — мне всё равно. Это ничего не меняет. Ты остаёшься самым важным человеком в моей жизни, и это никогда не изменится.

Пейдж выдохнула.

— О. Ну, это я и так знаю. Я не об этом.

— Не… об этом?

— Подожди. — Она внимательно посмотрела на него. — Это из-заэтого ты ходил мрачный весь последний месяц?

Ник нахмурился.

— Я не мрачный. Почему все так говорят?

— Ну правда. — Её ярко-голубые глаза задумчиво прищурились. — Я просто… думала, ты понял, что я уже давно разобралась, кто мой отец.

У него зазвенело в голове, будто Джексон только что врезал ему.

— Что? Как? Мама тебе сказала? Потому что она говорила...

Пейдж подняла руку.

— Я не про то, что узнала, кто именно этот человек. И не говори мне имя — я не хочу знать. Я про то, что знаю, кто мойпапа. Потому что это ты.

Глаза защипало от слёз. Он попытался что-то сказать и не смог.

— Ой, пап… — Она придвинулась и обняла его сбоку. — Прости. Я должна была раньше понять.

Он провёл рукой по носу.

— Что я из-за этого развалился?

— Да, — мягко сказала она. — В смысле, не буду врать, мне было тяжело. Очень тяжело. И сначала я не знала, кого ставить под сомнение. Тебя или маму. Я даже на минуту подумала, что Обри может быть моей мамой, когда нашла то письмо. По времени всё сходилось. И я всегда удивлялась, откуда у меня рыжий оттенок в волосах. Так что я подумала, что, может, ты сделал Обри беременной, а она уехала в Нью-Йорк после того, как родила меня, и… думать об этом было ужасно. Не то чтобы я её не любила — люблю. Но не уверена, что смогла бы так же относиться к маме, если бы она оказалась не моей настоящей матерью. Поэтому ты даже не представляешь, какое облегчение я испытала, когда поняла, что это всё-таки ты. Потому что к тебе я чувствую всёто же самое. На сто миллионов процентов.

Он шмыгнул носом.

— Сто миллионов процентов — это вообще не число.

— В моём мире оно существует. Ты сделал его таким. Мне всё равно, откуда взялась сперма или ещё что. Ты мой отец, и любой, кто скажет иначе, может катиться к чёрту.

Он дёрнулся от её слов — раньше он никогда не слышал, чтобы она ругалась. И вдруг понял, что ему это нравится. А потом больше не смог сдерживать слёзы. Тепло поднялось в груди и вырвалось наружу.

Пейдж крепче обняла его. Мимо прошла женщина с коляской, её взгляд тревожно расширился.

Что, никогда не видели, как взрослый мужик плачет на плече шестнадцатилетней девочки?

Он выплакался, и когда всё закончилось, почувствовал себя лучше, чем за последние недели. Пейдж не отпускала его, пока он не выпрямился и не вытер лицо.

— Когда-нибудь я скажу тебе его имя, — сказал он. — Если захочешь узнать.

Она покачала головой.

— Думаю, нет. Он ведь даже не знает, что я существую?

Ник замялся, сжимая кулак.

— Он не знает, что ты его, — осторожно ответил он.

— Тогда мне это не важно.

Его пальцы разжались. Он надеялся, что она никогда не передумает. Он собирался унести эту тайну с собой в могилу.

Она отстранилась и села обратно на свою сторону скамейки.

— Ну, я рада, что мы с этим разобрались. Потому что яхотела поговорить с тобой про Обри.

Он напрягся.

— Что?

— Ты её любишь.

Он встретился с ней взглядом. Это не был вопрос.

— Сильно, — добавила Пейдж.

Он помедлил, сделал глоток сидра, собираясь с духом.

— Да. Люблю.

Она сразу расслабилась.

— Тогда почему ты её отпустил?

Он фыркнул.

— Отпустил? Я не отпускал. Она получила обратно работу. Она самауехала.

— Но ты не пошёл за ней.

— Да. Потому что моя жизнь здесь, в Хендерсоне.

Он не добавил: «потому что у меня есть ты».

— Но ты можешь уехать, — сказала она. — Теперь, когда вы с мамой разводитесь.

Он напрягся.

— Откуда ты знаешь?

Она закатила глаза.

— Серьёзно? Ты думаешь, я глупая?

— Нет, — процедил он. — Просто… не думал, что ты у нас Шерлок Холмс.

— Энола, — многозначительно сказала она. — Энола Холмс. Боже, какой ты старый.

Он уставился на неё. Он вообще не понял, о чём речь.

— Суть в том, — продолжила Пейдж, — что ты можешь уехать. Мне уже не нужно, чтобы ты был рядом каждый день. Мы с Марией подаём документы в Нью-Йорк. Это ведь университет Обри? Если нас примут, я буду жить буквально рядом с вами. Ты от меня никуда не денешься. И самое главное — ты будешь счастлив. Мы оба будем.

Он часто заморгал. Чёрт. Он опять был готов расплакаться. Он вонзил ногти в ладони, чтобы удержаться.

— Это не так просто, — хрипло сказал он.

— Почему нет? — улыбка Пейдж отражала рождественские огни. — Помнишь, Обри говорила: «Если жизнь ставит преграду — обойди её. Если сбивает с ног — поднимись. Если загоняет...»

— О господи, — простонал Ник. — И ты тоже.

— А что? Разве она не права?

В груди у него сжалось. Да, она права. Наверное. Но стоило ему представить, как он едет к ней, просит дать емушанс … как паника накрывала его. Будто он упирался в стену внутри себя. Стену, на которую старался не смотреть, но снова и снова разбивался об неё.

Пейдж взглянула на него снизу вверх.

— Или дело не во мне? Может… тебе нужно разрешение от самого себя?

Он резко вдохнул. Неужели всё действительно может быть так просто?