На середине своего рассказа голос Ника почти сорвался, потому что Обри начала плакать.

Он запнулся, когда первая слеза скатилась по её щеке. Но после стольких лет сожалений, «если бы» и ненависти к самому себе он уже не мог остановиться — так же, как не мог перестать любить её. Он хотел, чтобы она знала. Ему нужно было, чтобы она поняла.

Поэтому он судорожно вдохнул и заставил себя договорить. А потом слушал, как она рассказывает про своего отца, как они тогда поссорились, как их отношения так и не восстановились.

— Прости, — сказал Ник, когда оба замолчали. — Я всегда думал, что вы со временем помирились.

— Нет. — В полумраке кабины её голос звучал тихо, надломлено. — Я всё равно его любила, даже если не хотела. Но так и не простила.

Он не знал, что ответить. Ему было тяжело осознавать, что он тоже стал частью той трещины между ними.

— И что бы я ни представляла про тебя и Тэнси, — продолжила она, — это было не так. Я думала… ну, что-то другое. Даже не знаю.

Она шмыгнула носом. Желание стереть её слёзы поцелуями нахлынуло с такой силой, что у него задрожала спина от усилия сдержаться.

Обри провела ладонями по лицу, затем подняла взгляд к потолку и глубоко вдохнула. Она чуть отодвинулась, увеличивая расстояние между ними. Ему стоило огромных усилий не сократить его снова.

— Получается, ты даже не уверен, был ли у вас секс в ту ночь, — тихо сказала она. — Тэнси могла уже быть беременной.

Он сглотнул, пытаясь проглотить кислую тяжесть, поднимающуюся к горлу.

Она коротко усмехнулась, без капли веселья.

— Знаешь, она как-то спрашивала меня о тебе. В аптеке, в тот день, когда ты подрался с Брантом. Она тогда была чем-то расстроена, и мы как-то разговорились о тебе. Я сказала, что ты из тех, кто поступает правильно, несмотря ни на что. Её это заинтересовало. Настолько, что мне стало не по себе. А потом я… просто забыла об этом. До этого момента.

Его пульс взвился, обжигая вены. Он не хотел в это вникать. Вообще.

— Что ты будешь делать? — наконец прошептала она. — Если Пейдж окажется не твоей?

Господи, как ему хотелось, чтобы она снова его обняла. Ему это былонужно. Он не был уверен, что переживёт всё это без неё. Но он вцепился руками в свои бёдра и стиснул зубы.

— Не знаю. Честно — не знаю.

Её пальцы на ощупь нашли его руку и переплелись с его. Он вцепился в них, как в спасительную нить, брошенную с невозможной высоты.

— Надеюсь, ты понимаешь, — сказала она, — что независимо от правды, ты поступил правильно по отношению к Пейдж. Она такая, какая есть, потому что ты её отец. И ей невероятно повезло, что ты остался. То, что ты сделал ради неё — это почти чудо.

— Спасибо, — выдохнул он.

Обри вздохнула и разжала пальцы.

— Ты… справишься сегодня? Один? Когда я уйду?

Его горло сжалось. Ему казалось, что он уже никогда не будет в порядке. И вдруг в голове всплыли слова Джексона: «Когда-нибудь ты сделаешь что-то только для себя».

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — выпалил Ник. Он не успел подумать, иначе не решился бы продолжить. — То есть… я понимаю, что должен вернуться домой. Посмотреть Тэнси в глаза и задать этот вопрос. Но правда в том, что мне страшно. Я всю неделю был в панике, и сейчас мне просто хочется быть рядом с тобой. Потому что только рядом с тобой я могу дышать.

Она замерла.

— Что?

Он неловко заёрзал. Чёрт. Слишком много честности. Почему он всегда такой?

— Что ты сейчас сказал?

Он не знал, лучше повторить или притвориться, что сказал что-то другое. Но к чёрту. Может, Джексон прав.

— Я сказал, что рядом с тобой снова могу дышать.

Она долго смотрела на него. В её глазах двигалось что-то глубокое, бесконечное. Он напрягся.

— Что?

— Ничего, — тихо сказала она. — Просто… странное совпадение.

Между ними повисла тишина. Он мысленно ругал себя за слабость, за...

— Может, тебе стоит зайти, — сказала она.

Он замер. Ждал «но». Его не последовало.

— Можешь… остаться, если хочешь. — Она отвела взгляд. — Обещаю, я не буду ничего делать, как в прошлый раз. Прости за это, кстати. Я понимаю, почему для тебя это граница. Да и сейчас уже не смогла бы… после всего, что произошло с…

Она замолчала, прикусив губу.

«С Галлантом», мысленно закончил он. В другой ситуации это выбило бы у него почву из-под ног. Но после того, как Пейдж ушла от него за ужином в понедельник, равновесие и так исчезло. Приглашение Обри стало первым облегчением за всё это время.

— Для меня это много значит, — хрипло сказал он. — На самом деле — всё.

— Тогда заходи.

Ей не пришлось повторять. Он заглушил двигатель и пошёл за ней. На крыльце вдохнул её солнечный запах, пока она вставляла ключ в замок. Она на секунду взглянула на него из-под ресниц, прежде чем открыть дверь. Внутри он ожидал, что они пойдут в гостиную, но она повела его по другому коридору.

Он замешкался, но последовал за ней. В конце коридора его встретила её комната — как старый, знакомый друг. Покрывало не изменилось. Как и белый комод у стены, и пластиковые математические кубки на полках. И окно, через которое он столько раз забирался внутрь. От одного взгляда на него внутри всё болезненно сжалось.

Обри включила лампу у кровати, достала из комода пижаму и скрылась в ванной.

Он остался в дверях. Неужели она хочет, чтобы он спал здесь, с ней? Но когда она вернулась, в простой белой хлопковой одежде, она откинула одеяло, легла и похлопала по свободной половине кровати.

Жар разлился по его телу, словно благодарность, записанная в крови. Обри больше не говорила, и он тоже. Просто вошёл в комнату, снял ботинки, бросил куртку. Его пальцы замерли на пряжке ремня, но зелень её глаз потемнела, словно приглашая. Он расстегнул молнию, стянул с себя рубашку и лёг рядом с ней, оставаясь только в боксёрах.

Она подтянула одеяло, укрывая их обоих. Он лежал на боку и, когда её рука нашла его грудь, притянул её ближе. Давление её ладони жгло, словно клеймо, впечатывая в него её тепло.

Он смотрел ей в глаза, а она — в его. Ему казалось, что мир становится больше, всё вокруг расширяется, чтобы вместить то, как его сердце разрастается до бесконечности.

Это было лучше, чем секс — просто лежать с ней вот так, смотреть на неё. Между ними текло столько всего, и тишина была красноречивее любых слов, которые он когда-либо мог бы написать. Это было безмолвное, обнажённое признание всего, что так и не случилось. Сожаление, тоска и блаженство — всё сразу. И он бы отдал десять лет жизни за эту чистую, ничем не разбавленную идеальность момента.

Он не помнил, как уснул. В какой-то момент она выключила лампу, погружая комнату в темноту, а потом он снова смотрел на неё, только теперь через занавески пробивался солнечный свет, серебряным блеском ложась на её закрытые веки.

Когда он смотрел, её ресницы дрогнули и раскрылись, будто его взгляд разбудил её. Ему хотелось верить, что так и есть, что она чувствует, как много для него значит, даже во сне.

Она провела подушечкой большого пальца по его скуле. Он подстроил дыхание под тихий шорох её пальцев о его щетину.

Она перекинула ногу через него и слегка потянула. Он подчинился этому безмолвному приглашению, перевернувшись на неё, едва веря тому, что её тело стало мягким и открытым, что она раздвинула ноги, позволяя ему устроиться в тёплом пространстве её бёдер.

Он смотрел вниз и не осмеливался на большее. Она ясно дала понять, что не стоит. Даже это уже было подарком, ценность которого невозможно измерить.

Обри глубоко вдохнула, будто впитывая его запах. Её пальцы медленно скользили по его щекам. Взгляд опустился к его губам и задержался там надолго, а потом снова поднялся к его глазам.

Восхищение текло по его венам. Он почти сказал, что любит её, но знал — она и так это знает. И тишина была такой желанной, что он не смог её нарушить. Вместо этого он просто наслаждался моментом, словно вдыхая его и не желая выдыхать.

Наконец, она притянула его в объятия, и он обвил её, поражённый тем, как идеально теперь они подходят друг другу. Он уткнулся носом в её шею и втягивал один за другим одурманивающие вдохи. Он держал её целую вечность, прежде чем, наконец, отстраниться.

Он одевался медленно. Обри осталась лежать, её взгляд скользил по его телу, словно прикосновение. Он улыбнулся перед уходом, и она ответила ему улыбкой — грустной и в то же время совершенной. Когда он закрыл за собой дверь, он ещё долго стоял на крыльце, глядя в широкое белое небо.

Он чувствовал себя другим. Спокойнее, увереннее, живее, чем когда-либо.

Ещё вчера он думал, что вечер с ней у камина был лучшим в его жизни. Теперь он знал — это был именно этот момент.

Жаль только, что за ним последует худший день в его жизни.