Семнадцать лет назад

У Обри закончились «впервые». Потеря девственности — это было одно, но всё, что последовало за этим, лишь добавило горечи в пустую пропасть, зиявшую теперь внутри неё. Она впервые солгала отцу. Ей изменили. И ей разбили сердце, если это вообще можно так назвать, потому что ощущалось это скорее как будто сердце вырвали у неё из груди, а она стояла, ошеломлённая, и смотрела, как оно бьётся у её ног.

И теперь, впервые, она кричала на отца.

Он стоял напротив неё в гостиной, расставив ноги и скрестив руки на груди.

— Как ты мог? — выкрикнула она, хотя знала, что услышит тот же ответ, что и пять раз до этого. Но ей нужно было спросить. Потому что, если не выплеснуть боль, пронзающую её рёбра, она просто рухнет на пол и больше не встанет.

— Я сделал это ради тебя. Ради твоего же блага. — В его голосе не было сочувствия. Только твёрдая, глубинная уверенность. — То, что он умудрился за две недели сделать какой-то девушке ребёнка — это уже на его совести. Радуйся, что узнала об этом сейчас. По крайней мере теперь ты понимаешь, что он за человек.

Обри с трудом сдержала крик. Ей хотелось швырнуть в него ключи — хотя она уже это сделала. Он даже не дрогнул, когда они ударили его в плечо и со звоном упали на пол.

— Я тебя ненавижу.

— Пока что да. Но когда у тебя будет время всё обдумать, ты поймёшь, что это было необходимо.

Желчь поднялась к горлу, обжигая всё внутри.

— Нет. Ты разрушил мою жизнь. Я никогда тебя не прощу. Никогда.

— Простишь, — спокойно сказал он. — Даю тебе год. Потом ты поймёшь, что я сделал тебе одолжение.

Из неё вырвался шипящий звук.

— Год? Да пошёл ты. Попробуй вечность.

В его глазах мелькнула жалость.

Обри дёрнулась назад, словно от удара. Она могла вынести упрямство. Самоуверенность — тоже. С этим можно было бороться, отвечать силой на силу. Но жалость?

— Пошёл ты, — процедила она и, резко развернувшись, пошатываясь направилась в свою комнату, хлопнув дверью так, что один из её математических кубков слетел с полки и укатился под комод.

К счастью, отец не пошёл за ней. Обри рухнула на кровать и разрыдалась. Ей хотелось оказаться где угодно, только не в собственной коже. Быть кем угодно, только не собой — человеком, которого предательство раздавило изнутри.

Сейчас ей хотелось быть… да кем угодно. Наверное, Тэнси Бэрроуз, что было настолько жалко, что она едва могла признаться себе в этой мысли. Или кем-то, кто вообще никогда не встречал Ника Такера. Кем-то наивным, кто не доверил бы своё сердце рукам, способным так безжалостно его разбить.

Минуты тянулись, измеряясь болью. Агония накладывалась на страдание, за ним следовало отчаяние.

Она едва не пропустила тихий стук в окно, поглощённая собственным разрушением. Но когда она, скривившись от боли, поднялась и подошла к стеклу, он стоял там — источник её страданий и, каким-то образом, единственный человек, которого ей хотелось видеть.

Она подняла окно.

Ник стоял во дворе. Его красота была настолько жестокой, что она не понимала, как вообще жила без него раньше. И сможет ли жить дальше.

— Пошёл ты, — сказала она.

Он вздрогнул.

— Две недели, Ник. Меня не было всегодве недели.

— Я знаю. — Его голос, когда-то тёплый и дымный, теперь был пустым, как пепел. — Но твой отец сказал мне...

— Я знаю. Но как ты мог не понять, что я никогда бы так не поступила? Ты настолько мне не доверял? Не доверялнам?

Он побледнел.

— Ты вообще собирался за это бороться, Ник? Или ты был так готов меня отпустить, что сразу прыгнул в постель к Тэнси, как только решил, что свободен?

Его глаза вспыхнули — чёрная молния.

— Ты серьёзно? Ты, блять, серьёзно? Я думал, что потерял тебя. И меня так, блять, разорвало от этого, что когда Тэнси спросила...

— Не надо. — Белая, раскалённая стрела пронзила её горло. — Даже не смей рассказывать. Я лучше захлебнусь собственной кровью, чем буду слушать подробности.

Он сглотнул.

— Ладно. Понимаю. И я не знаю, что сказать. Не знаю, Обс. Не знаю, что вообщеможно сказать, кроме того, что я ненавижу себя, ненавижу то, что сделал, и ненавижу, как ты сейчас на меня смотришь. Я бы сделал всё, чтобы это изменить.

Кусочек её израненного сердца дрогнул. Она пыталась его унять, но он тянулся к нему, игнорируя разум.

— Всё?

— Всё.

Момент треснул вокруг неё. Её затошнило. Хотелось вывернуть себя наизнанку, избавиться от этой острой боли, разрезающей её изнутри, а потом ползком вернуться во вчерашний день — когда будущее ещё лежало перед ними. Когда ей нужно было лишь немного надавить, чтобы жизнь пошла по выбранному ею пути.

— Это значит, ты всё равно поедешь в Нью-Йорк?

Он ещё никогда не стоял так неподвижно.

— Что?

Она смотрела ему прямо в глаза. Казалось, будто ей вырвали желудок через горло, но где-то среди этого разрушения всё ещё мерцала вечная свеча.

Потому что она любила его. До сих пор. Конечно, любила. То, что было между ними, не могло исчезнуть от одного взмаха ножниц.

Нет, когда её ярость уляжется, она сможет простить. Может быть. Скорее всего.

Когда жизнь сбивает тебя с ног — поднимайся снова.

Ведь это её отец всё разрушил. Он сам это признал, не моргнув. И лучшим способом бросить ему это в лицо было пережить это. Да, будет больно. Ужасно. Это оставит шрамы на всю жизнь. Но разве не в этом вся жизнь?

И она уже решила — Ник того стоит. Стоит всего.

Ему нужно было лишь решиться. Отдаться этому полностью. Бороться так же отчаянно, как собиралась бороться она.

— Я не прошу тебя бросить ребёнка, — её голос дрожал, но она заставила его выровняться. — У тебя есть ответственность, я понимаю. Но быть хорошим отцом не значит жениться на Тэнси. Мы можем… не знаю… ты мог бы проводить половину времени в Нью-Йорке, половину здесь?

Он сделал шаг назад.

— Что? О чём ты вообще?

— После того как я закончу учёбу, мы могли бы вернуться в Хендерсон. Может быть. — Её голос стал ровнее. Если загоняет между молотом и наковальней — найди середину и иди прямо. — Я могла бы преподавать… хотя бы пока твой ребёнок не подрастёт и не…

Ужас отразился на его лице.

— Ты не хочешь преподавать. Никогда не хотела.

— Нет, но...

— Ты не хочешь преподавать, — повторил он, и в его голосе прозвучало отчаяние. — И я не могу просто… мотаться туда-сюда. Мне нужно работать. Как-то обеспечивать этого нового человека. Я… я вообще не понимаю, о чём ты говоришь.

Она стиснула зубы, чтобы не закричать.

— Не понимаешь? Тогда какое у тебя решение?

Он выглядел раздавленным.

— У меня его нет. На этот раз его просто нет.

— Ник. Ты сказал, что сделаешь всё. Тытолько что это сказал. Четыре секунды назад.

— Да. — Он поднял взгляд, полный боли. — Всё… кроме того, чтобы мешать тебе двигаться вперёд.

Несмотря на слёзы, которые она уже выплакала, глаза снова защипало.

— Что?

Он замешкался. Момент повис в воздухе, как занесённый меч. Его лицо сломалось.

— Я пришёл не умолять тебя, Обс. Я пришёл попрощаться. И сказать, что мне жаль. И что я люблю тебя. Я буду любить тебя, чёрт возьми, вечно. И никогда себе этого не прощу. Но я не собираюсь разрушать твою мечту только потому, что сам оказался таким же ублюдком, как тот, кто меня вырастил.

Она думала, что ничто не может ранить сильнее, чем его предложение Тэнси Бэрроуз. Она ошибалась. Потому что его слова ударили в неё, как выстрел в упор.

Она смотрела на парня, которого любила. Ради которого она была готова разобрать себя по кусочкам, если бы он только позволил. Боль плескалась в его глазах, и её собственная отражала ту же самую, усиливая её, как бесконечная логарифмическая функция.

Вспышкой мелькнул образ — кривые зеркала, отражающие друг друга, умножающие боль до бесконечности.

— Должен быть выход, — прошептала она. — Должен.

В этот момент Ник сломался. Она увидела это. Почувствовала в своих костях.

— Нет, — сказал он. — Не в этот раз. Я знаю, ты не верила мне раньше, но жизнь так не работает.

— Только если незаставить её работать.

Он покачал головой и сделал шаг назад. Тени легли на его лицо, но не смогли скрыть блеск слёз, текущих по щекам.

— Я не могу уехать, Обс. Не сейчас. Но я люблю тебя. Навсегда. И мне жаль. Сильнее, чем можно выразить словами.

Она стояла и смотрела, как он уходит — слишком опустошённая, чтобы плакать, звать его или даже пошевелиться. И только когда двор снова погрузился в тишину, она задвинула шторы и уставилась в ткань, словно в бесконечную даль, где всё ещё тлела та невыносимая свеча — та самая, что, как ей казалось, будет освещать её путь до самого конца.

Интересно, скольколет должно пройти, прежде чем она, наконец, догорит?