Семнадцать лет назад

Ник вытер влажную ладонь о свою рубашку на пуговицах и уставился на входную дверь Обри. Он так сильно сжал букет цветов, что стебли начали сочиться соком.

Ему стоило просто нажать этот чертов звонок, вместо того чтобы стоять здесь как идиот. Он знал этот дом лучше собственного. Но раньше он пробирался внутрь только через окно — когда серебристый внедорожник отца Обри стоял на подъездной дорожке, как и сейчас.

Он опустил взгляд на брюки, купленные в Gap. Не перебор ли это? Наверное, да, но менять уже поздно. И легче от этого не становилось. Он расправил плечи и нажал на кнопку. Внутри дома раздался звон колокольчиков.

Тишина. Потом шаги. Сердце Ника подхватило их ритм — быстрый, напряжённый. Пот выступил на лбу.

Дверь распахнулась внутрь. Зелёные глаза под густыми рыжими бровями внимательно смотрели на него сквозь сетку.

— Мистер Маклин, — запинаясь, сказал Ник. — Здравствуйте. Рад вас видеть. Я пришёл узнать, не дома ли Обри...

— Её нет.

— О. — Он понял, что протянул цветы, и опустил руку. Глупо. — Ладно. Я могу зайти позже.

— Нет, я имею в виду, онауехала. В Нью-Йорк.

Мысли в голове Ника заскрежетали, словно шестерёнки. Полуденное солнце косо пробилось под навесом, обжигая щёку.

— Что? Но она говорила, что вернётся сегодня.

— Так и было, но время вдали помогло ей всё обдумать. Мы собрали её вчера вечером. Сегодня утром она уехала в Нью-Йорк.

— Она… правда? — гул собственного голоса доносился до него, как далёкий рой пчёл.

Густые брови мистера Маклина чуть изогнулись. Выражение… сострадания, подсказал мозг Ника, будто он вычитал это слово в словаре. В словаре, который находился за десять тысяч миль от этого момента.

— Мне жаль, — сказал мистер Маклин. — Она решила, что так будет проще. Без прощания. Думаю, ты понимаешь.

Ник кивнул и тут же задумался, зачем, потому что он совершенно ничего не понимал. Как Обри могла просто… уйти, не сказав ни слова?

И всё же, пока он пытался осмыслить это, в его животе зашевелился дремлющий страх. Он приоткрыл ленивый глаз и улыбнулся — зубы его были острыми, как ножи.

Потому что он ведь знал, правда? Знал всё это время.

С того самого момента, как впервые поцеловал Обри, он предвидел этот исход. Он сорвался с обрыва, даже не пытаясь остановиться, и падение длилось так долго, что он почти начал ему доверять. Но вот — земля стремительно приближалась, неизбежный удар, который разобьёт его кости в крошево.

Он поднял взгляд. Чёрт, теперь его очередь что-то сказать? И где его цветы? Он посмотрел вниз. Разорванные лепестки усыпали его блестящие чёрные туфли, словно опавшие слёзы.

— Хочешь зайти? — отец Обри приоткрыл сетчатую дверь. — Понимаю, тебе сейчас тяжело.

Это предложение пронзило Ника, как пуля. Смертельно. Окончательно. Его бы не пригласили внутрь, если бы Обри на самом деле не уехала.

— Она… не ждёт меня в Нью-Йорке? — тихо спросил он. — Всё кончено?

— Боюсь, что да, сынок.

Сынок.

Его собственный отец никогда так его не называл. Это слово прозвучало значимо — последний мазок в этой мучительной картине разговора, самого жестокого в его жизни.

— Я… я не хочу заходить.

— Понимаю. — Дверь захлопнулась. — И ещё раз прости. Но лучше тебе не связываться с ней. Для всех будет лучше начать с чистого листа.

Кислота обожгла горло Ника. С чистого листа? Да уж. Это было примерно так же «чисто», как отрубить ногу ржавой ложкой.

— Да, сэр, — сказал он и ушёл.

Его шаги гулко отдавались по ступеням. Дойдя до тупика, он продолжил идти. И шёл дальше — каждый шаг был звеном в цепи, тянущей его вперёд, спасательной нитью, уводящей от дома, который навсегда останется местом кровавых обломков его разбитого сердца.

Он шёл. И шёл.

Он не остановился, пока под ногами не захрустел гравий. Он посмотрел вниз — его новые туфли были измазаны грязью. Когда он успел пройти через грязь? Он не помнил.

Он огляделся. Пустырь у обочины шоссе. Небо потускнело до насмешливого персикового оттенка, сверчки стрекотали в тенях, деревья шептали упрёки.

И среди всего этого мигала неоновая вывеска: «Wish You Were Beer».

Бар. Тот самый, куда мужики с завода ходили после смены. Ника туда никогда не звали — все знали, что он несовершеннолетний. Но сейчас какая разница? Он пересёк парковку. Внутри окна были заклеены тёмной бумагой. Его поглотили затхлый дым и полумрак.

Идеально.

У стойки он заказал первое, что пришло в голову.

— Олд-фэшн.

Он понятия не имел, что это вообще такое. Просто знал, что ему это нужно. Прямо сейчас. Пока следующий вдох не прорвался из груди, как нож, и не разбрызгал кровь по стойке.

Бармен приподнял бровь.

— Документы есть?

Ник присмотрелся. Он знал этого парня с работы. Как его звали? Том? Тодд? Временный рабочий, они пару раз пересекались.

— Ты меня не узнаёшь?

Том-Тодд наклонил голову.

— А, да. Ты тот пацан, что таскает металлолом? Новый, из Балтимора?

— Ага.

Том-Тодд хмыкнул.

— Ну, парень, выглядишь так, будто тебя грузовик переехал.

— Чувствую себя так же.

Том-Тодд скрестил руки и задумался. Через минуту махнул на табурет. Ник попытался сесть, но скорее рухнул. Его тело будто рассыпалось, слишком хрупкое, чтобы держать собственный вес.

— Если кто спросит, — сказал Том-Тодд, — тебя здесь не было, и я тебя не обслуживал. Ясно?

Ник кивнул.

— Вот и договорились. — Том-Тодд совершил какую-то алкогольную алхимию и поставил перед ним суровый на вид напиток. Ник осушил его в два глотка.

И закашлялся. Похоже, олд-фэшн — это крепкий удар по лицу, каким-то образом поданный в стакане. То, что нужно.

— Ещё.

— Чёрт, парень. Тебя что, девушка бросила?

Он проигнорировал это.

— Пожалуйста.

Том-Тодд замялся.

— Насколько тебе это нужно?

— Представь, что от этого зависит моя жизнь.

— Ладно. Чёрт… Но это один раз, понял?

— Да.

После этого Том-Тодд оставил его в покое, только регулярно подливая напиток.

Ник пил, пока пол не начал качаться. Ему даже показалось, что табурет сейчас уедет из-под него и впечатает его в стену. Или всё это происходило у него в голове? Неважно. Либо законы физики сломались, либо он сам. Шансы — пятьдесят на пятьдесят.

В какой-то момент он расплатился. Обри бы расстроилась, узнав, что он потратил их нью-йоркские сбережения на выпивку, но… Нет. Нет, не расстроилась бы. Она его бросила. Он мог пропить все эти деньги до последнего цента.

Чёрт.

Он вывалился в тёплую ночь, выбрал направление и пошёл. Машины проносились мимо — ревущая река света. Длинная трава хватала его за щиколотки. Несколько раз он падал, но лежать на спине было невыносимо — звёзды бешено кружились над головой, и он поднимался, чтобы их остановить.

Голова не работала. Мысли скользили, не за что было ухватиться. Кроме одной. Нужно убедиться, что Обри действительно уехала. Проверить, сказал ли мистер Маклин правду.

Ник рассмеялся. Жалкий. Конечно, он сказал правду. Конечно, Обри его бросила.

И всё же спустя минуту, или час, или век, он оказался перед её домом. Скорее случайно, чем осознанно. Обход сзади, к её комнате, на этот раз ощущался иначе — будто он шёл на виселицу, а не в рай.

Её окно было тёмным. Ни света, ни движения. Он прижался лицом к стеклу. Кровать была аккуратно заправлена. И пуста.

Он не помнил, как ушёл. Но каким-то образом снова оказался на дороге. Который час? Неважно. Ничего не имело значения. Куда он идёт? Да кому, блять, какое дело.

Чёрт, ему нужен ещё один напиток.

Рядом остановилась машина. Ник продолжал идти вперёд — единственное направление, которое у него осталось.

Окно опустилось с жужжанием.

— Эй. Новенький.

Он опустил взгляд, слабо удивлённый тем, что кто-то вообще его заметил. И тем, что этот кто-то казался смутно знакомым. Почему эта девушка припарковалась здесь? Хотя подождите… он двигался. Значит, она ехала?

— Ты в курсе, что идёшь прямо по жёлтой линии?

— Ты кто? — невнятно сказал он и тут же вздрогнул. Это был не его голос.

Девушка рассмеялась.

— Вау, ты в хлам. Я Тэнси. Не помнишь?

Он ускорился. Нет, он не помнил. И ему было всё равно.

— Я видела, как ты целовал Обри Маклин возле баскетбольной площадки зимой.

Обри. Имя взорвалось у него внутри, как динамит.

— Она меня бросила, — пробормотал он.

Девушка издала звук, который он не смог понять.

— Правда?

— Ага.

Некоторое время она молчала. Машина медленно ползла рядом, держась вровень с ним. Из темноты выныривали фары, ослепляя его.

Чья-то рука схватила его за руку и резко дёрнула. Ник рухнул вбок, его тело ударилось о край окна Тэнси. Машина на встречке резко свернула и умчалась дальше, сигналя.

— Ты себя убьёшь, — сказала она.

Он зашипел и вырвался из её хватки. Потом понял, что она права. Двойная жёлтая линия блестела у него под ногами.

— Садись, — сказала Тэнси.

Он сел, хотя это вызвало вспышку воспоминаний о том, что случилось впоследний раз, когда девушка уговорила его сесть к ней в машину. Ещё один кинжал добавился к уже торчащим в его внутренностях.

Тэнси наблюдала, как он безвольно растёкся на пассажирском сиденье.

— Пристегнись.

— Зачем? Куда мы едем?

— Куда ты хочешь?

Он повернул голову к ней и так и оставил. Она была… симпатичная, наверное. Вроде бы. Светлые волосы, голубые глаза, простые черты, которые все вместе складывались в нечто… приятное.

— Ты хорошая, — сказал он.

Она усмехнулась, с ноткой остроты.

— Не особо.

— А.

— Хочешь, отвезу тебя домой?

— Нет. — Он выпалил это слишком быстро. Машина двигалась? Что-то точно двигалось. Мир, может быть. Его душа, тонущая на дне океана.

— Ладно. Тогда поедешь ко мне?

Он медленно моргнул. Да, машина двигалась. И его желудок тоже, словно какое-то подземное животное рыскало у него внутри. Суслики? Кроты? Как они там называются?

— Буду считать это за «да», — сказала она. — Если нет — скажи сейчас. Или замолчи навсегда.

Он нахмурился. Какая странная фраза, подумал он и даже гордо отметил, что смог сформулировать мысль.

— Мне всё равно.

— Отлично. — Тэнси положила руку ему на ногу. — Переночуешь у меня. Мамы не будет. Её никогда нет.

Он посмотрел вниз. Её пальцы казались неправильными. Слишком короткие, бледноватые, с обгрызенными ногтями — чужие. Ему хотелось другую руку. Он хотел этого снова и снова, но ничего не менялось. И это было последнее, что он запомнил — чужая рука, сжимающая его ногу.

Утром Ник проснулся с дикой головной болью и урчащим животом.

Он повернул голову. Где он вообще? Комната с цветочными обоями, тёмно-зелёным ковром и потолочным вентилятором под дерево с золотистым пластиком. Куча одеял сковывала его, словно смирительная рубашка.

Он попытался выбраться. Чья-то рука упала на матрас. Не его. А, чёрт. Это были не одеяла. Это была женщина. Голая.

Он резко отшатнулся и… подождите, почему он тоже голый? Ладно, с этим разберётся потом. Он сполз к краю кровати, нашёл маленькое пластиковое ведро и его вырвало.

Вышло немного — лишь несколько глотков жгучей желчи. Его снова скрутило. Когда всё закончилось, он посмотрел назад. Женщина уже проснулась и сидела. Одеяло сползло ей на талию. Она даже не пыталась прикрыться.

— Привет, — прохрипел он. Кислота жгла язык.

— Привет.

— Что… эм… что произошло? Вчера?

Она пожала плечами, её обнажённая грудь качнулась. Она была большой, гораздо больше, чем у Обри.

— Ты поехал ко мне. А потом мы переспали.

Он слишком долго молча смотрел на неё.

— Мы… Нет.

Она фыркнула.

— Ещё как. Ты не помнишь?

Он не помнил. В голове мелькали обрывки — рваные вспышки вчерашнего вечера. Бар. Ходьба, бесконечная ходьба. Машина, вынырнувшая из темноты.

Он метнул взгляд во все стороны, будто ища доказательства, которые опровергли бы её слова. Но он действительно был голым. И лежал в одной постели с незнакомкой. Он схватил простыню, чтобы прикрыться — ему не нравилось, как она смотрела на него, словно всё это было абсолютно нормально.

Господи. Обри его убьёт.

Он поморщился. Нет, Обри егоне убьёт. И это было куда хуже. Он отвернулся и снова наклонился к мусорному ведру.

Его «соседка» по постели не двигалась. Не гладила его по спине, ничего не предлагала — просто ждала, пока он закончит. Когда он обернулся, она смотрела на него спокойными голубыми глазами.

— Тебе, наверное, хреново, — сказала она.

Он отмахнулся.

— Мы… использовали презерватив? Вчера?

— Нет. Ты не хотел.

Он стиснул зубы.

— Я… закончил?

— О да. Громко.

Кровь прилила к его лицу. Внутри всё кричало, но тело будто окаменело. Чёрт, чёрт, чёрт.

Без презерватива. С Обри он тоже не использовал, но она говорила, что риск почти нулевой из-за времени. И, честно говоря, мысль о том, что он может сделатьеё беременной, вызывала у него только радостный фейерверк в голове.

Ноэта девушка…

Мысли крутились со скоростью сто миль в час. А рот, глупо, спросил:

— Как тебя зовут?

— Тэнси, — нахмурилась она. — Уже третий раз говорю.

— Ладно, Тэнси. Ты принимаешь противозачаточные?

— Нет.

Он уронил голову в руки. Это был кошмар. Самый настоящий, худший кошмар в его жизни, и он не мог нормально мыслить. И всё же Тэнси не заслуживала такой холодной реакции. Но ему нужно было убраться из этой чужой постели, пока он не начал кричать.

Он кое-как собрался, наспех записал ей свой номер, добавив ещё и номер с работы — на всякий случай.

— Ты… эм… — он возился с молнией брюк, гадая, откуда в ткани столько грязи. Он ведь только их купил. — …позвонишь, если будет о чём поговорить?

— Ага. — Тэнси так и не оделась. Он старался не смотреть, но либо ей было всё равно, либо она наслаждалась его неловкостью.

Он сбежал, как только смог. Голова раскалывалась, остальное тело казалось пустой оболочкой. Дома он позвонил на работу и сразу лёг спать. Каким-то образом он пережил этот день.

К своему ужасу, он пережил и следующий. И ещё один. Три раза он приходил ночью к окну Обри, просто стоял и смотрел на пустую кровать. Три раза его сердце разрывалось на куски — буря в груди, которую он уносил с собой домой.

Два раза он пытался затеять драку с отцом, желая утонуть в боли и напряжении мышц, но оба раза Ноа только усмехался и уходил, даже не желая его ударить.

Один раз Ник перечитал письмо Обри и решил, что было бы менее мучительно просто прыгнуть с карьера.

Звонок раздался через неделю.

Недовольный бригадир нашёл Ника во дворе.

— Тебе звонят. Но скажи своей чёртовой девушке, чтобы перестала названивать сюда.

На долю секунды сердце Ника подпрыгнуло. Но когда он прижал трубку к уху и хрипло сказал «алло», он по самому звуку вдоха на том конце понял — это не Обри. И что она больше никогда ему не позвонит.

Он закрыл глаза.

— Говори.

— Я беременна, — сказала Тэнси.

Ник встретился с Тэнси в центре города.

Он купил ей мороженое, хотя потом почувствовал себя глупо. Но разве не так поступают? Пытаются угадать желания беременной, балуют её, пока она носит твоего ребёнка?

Они сидели на скамейке в парке. Она водила пластиковой ложкой по клубничному мороженому, словно не знала, что с ним делать.

— Ну, — сказала она. — Наверное, ты хочешь, чтобы я избавилась от него.

Он сжал край скамейки. Он бросил взгляд на её живот — там пока ничего не было видно, но где-то внутри, под рваными джинсами и тяжёлыми ботинками, в тайном уголке её тела росла часть его.

В голове развернулась целая жизнь. Он представил тихие толчки в тёмной утробе, первый вдох, улыбку, предназначенную только для него. А потом — звонкий смех. Криво написанные письма. Луч фонарика сквозь стенки самодельного шалаша.

Несмотря ни на что, несмотря на весь этот бардак, этот образ зажёг что-то в его груди. Что-то удивительное. Словно далёкая звезда прорезала чёрную бездну его жизни.

— На самом деле нет, — сказал он. — Только если ты сама этого хочешь.

Тэнси зачерпнула мороженое и внимательно посмотрела на него.

— Я много об этом думала. И нет. Не хочу.

— Много? — он нахмурился. — Ты ведь только сегодня узнала?

Она быстро выдохнула.

— Ну да. Просто… часы ощущались как дни.

Он кивнул.

— Понимаешь, — торопливо продолжила она, — моя мама забеременела мной рано. Очень рано. В пятнадцать. Она пыталась сделать аборт. Даже прошла процедуру — но, как видишь, не сработало. Я не знаю, зачем она вообще мне это рассказала — странно говорить такое собственному ребёнку. Но суть в том, что она родила меня против своей воли и всю жизнь ведёт себя так, будто я ошибка.

— Я понимаю, — хрипло сказал он. — Почти уверен, что мой отец хотел бы, чтобы меня не было.

Лоб Тэнси сморщился.

— Это отстой. И я не хочу, чтобы мой ребёнок чувствовал себя так. Моя мама могла бы всё сделать иначе, но… не сделала. А я смогу. Ясделаю.

Дыхание Ника сбилось. Ещё одна искра вспыхнула внутри, рядом с тем далёким светом.

— Я уважаю это. И… да. Я не мой отец. Я сделаю всё, чтобы им не стать.

Она поставила мороженое на скамейку.

— Большинство парней просто сбежали бы.

— Большинство парней — мудаки.

— Верно, — она рассмеялась. — Чёрт возьми, это правда.

— Я, наверное, тоже мудак, — сказал Ник, — но я не собираюсь тебя бросать. Ты не заставляла меня лечь с тобой в постель. Это был мой выбор. А значит, я буду любить этого ребёнка так, будто это единственное, что есть у меня в жизни — если ты позволишь.

Её глаза заблестели.

— Вау. Она говорила, что ты другой. И не преувеличивала.

Его мышцы напряглись так, что кости, казалось, вот-вот выйдут из суставов. Он совершенно не хотел спрашивать, кто «она».

— И что теперь?

— Не знаю, — сказала Тэнси.

Он прочистил горло.

— Мы… поженимся?

Её лицо не изменилось. Но голос дрогнул:

— Наверное.

— Ладно. Мне… сделать предложение?

— Если хочешь.

Он огляделся. У него не было кольца, ничего, что могло бы отметить этот момент. Только наполовину съеденное, наполовину растаявшее клубничное мороженое и редкие одуванчики у ножек скамейки. Но он мог обойтись и этим. Он сорвал жёлтый цветок, расщепил стебель ногтем и продел его обратно, делая подобие кольца. Опустился на одно колено перед Тэнси и надел импровизированное кольцо ей на палец.

— Тэнси, ты...

— Ник?

Его мир остановился. Этот голос. Даже пронзительный, не верящий, он скользнул по его душе, как музыка. Это не имело смысла — Обри не могла быть здесь. Ему просто мерещилось.

— Ник! — снова крикнула она.

Комок чувств сдавил ему горло. Он поднял голову. Его ангел. Она стояла в десяти шагах от него, бледная, как зима.

Сжатая рука дрожала у её бока.

— Что ты делаешь?

Он смотрел на неё, не понимая, почему она вернулась из Нью-Йорка.

— Я весь день звонила тебе домой. Пыталась найти тебя, но твой отец всё время бросал трубку. И почему ты сейчас стоишь на одном колене?

Ник посмотрел на Тэнси, потом снова на Обри — сердце делало медленный, сбитый поворот, падая куда-то вниз.

— Эм… Я… делаю предложение.

Он никогда не видел, как стреляют в человека вживую, только в фильмах. Это было похоже. Только хуже. Намного хуже. Его слова ударили её, как пуля — она отшатнулась. Рука метнулась к груди и сжалась так сильно, что задрожала.

— Ты… что?

Тэнси прокашлялась.

— Да. Я беременна. Это его ребёнок.

Следующее мгновение стало самым длинным в жизни Ника. Бетон врезался в колено. Мимо пронёсся мотоцикл, наполняя воздух гулом. Губы Обри шевелились, пока блестящая слеза скатилась по щеке.

— Скажи, что это неправда.

Он скривился. И ничего не сказал.

— Какого чёрта? — наконец выдохнула она. — Какого чёрта, Ник? Как тымог?

Он поднялся на ноги. Её реакция не имела смысла. Она ведь егобросила.

— Ты уехала. — Он потянулся к ней — глупо, так глупо, но не мог остановиться. — Ты оставила меня.

— На две недели! — её крик заставил прохожих обернуться. — И только потому, что я болела гриппом! Это что, так сложно — держать себя в руках хотя бы столько времени? После всего, что между нами было? Это для тебяничего не значило?

Он застыл. Грипп? Грипп? Нет… она же уехала в Нью-Йорк. Она…

О. Чёрт. Возьми.

Пазл сложился у него в голове, вызывая тошнотворное осознание. Она заболела гриппом. Значит, Нью-Йорк… Она вообще никуда не уезжала.

О, чёрт. Он не мог дышать. Сейчас потеряет сознание. Его обманули — а он, как идиот, поверил. Полностью. И теперь он изменил. Уничтожил лучшее, что у него было, самым ужасным способом.

Он стал своим отцом. Точно таким же.

Он шагнул вперёд.

— Не подходи ко мне, — прошипела Обри, уклоняясь.

— Обс, нет, послушай, ты должна… Я думал...

— Нет, ты не думал! — закричала она, боль и ярость били из неё волнами. — Если бы ты думал, ты бы не делал предложение Тэнси Берроуз на чёртовой скамейке в парке, даже не расставшись со мной!

Каждое слово резало его. Господи, он причинил боль единственному человеку, ради которого был готов умереть, и теперь хотелось лишь глубже вонзить эти обвинения, вогнать их в себя, перерезать себе горло слезами, катящимися по её бледным щекам.

— Прости, — прохрипел он. — Я всё испортил. Боже, как же я всё испортил. Но твой отец сказал, что ты уехала. Что ты в Нью-Йорке. Что всё кончено.

— Он… что?

— Да.

Она отшатнулась, потом начала пятиться, отдаляясь от него. Он бросился за ней, но ей не пришлось далеко идти. Её потрёпанная Субару стояла наполовину на дороге. Она, очевидно, резко заехала на тротуар, чтобы увидеть, как он делает предложение другой.

— Обс, подожди! — крикнул он.

Но она захлопнула дверь, завела двигатель и рванула прочь, визжа шинами и оставляя за собой едкий запах выхлопа. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как его душа отрывается от него, лоскут за лоскутом.

Он ей изменил.

Изменил.

Он стал тем, кого презирал.

И всё же каждая клетка его тела требовала бежать за ней. Он пойдёт к её окну. Если она не захочет говорить — он дойдёт до Нью-Йорка пешком. Будет стоять у двери её общежития, писать письма собственной кровью и просовывать под дверь, пока она не сдастся.

Но, обернувшись, он увидел, что Тэнси всё ещё сидит на скамейке. Одуванчик на её пальце поник, а в глазах — жалость.

И он понял, что не может никуда уйти. Не теперь, когда часть его уже пустила в ней корни.

Нет. Он сделал свой выбор. Теперь ему придётся жить с последствиями.