В субботу вечером Ник повёл Джексона на «Мулен Руж»

Он многого не ожидал. Просто загуглилбродвейское пение и танцы и купил билеты на первое попавшееся шоу — несмотря на цену, от которой у него перехватило дыхание. Слава богу, платил Джексон, потому что, когда они вошли в театр, Ник уже смирился с мыслью, что проведёт следующие три часа, устроив себе самый дорогой сон в жизни. Но когда свет погас и на сцене расцвели блеск и роскошь, его спина выпрямилась.

А потом все начали петь.

Через несколько минут Ник понял, что выбрал историю любви. И не просто любую. А такую, что бьёт под дых.

На сцене Сатин и Кристиан безнадёжно влюблялись друг в друга. Они не могли жить друг без друга, но обстоятельства снова и снова разлучали их, и это было похоже на его собственную жизнь, разыгранную в песне.

Ну, не совсем — Обри точно могла жить без него. Но, чёрт возьми, он понимал Кристиана, особенно в конце, когда Сатин умерла от болезни и оставила его с разбитым сердцем, одного, навсегда тоскующего по тому, что уже никогда не вернуть.

Когда включили свет, Ник прочистил горло раз пять или шесть. Поиграл с молнией на куртке. Провёл рукой по волосам. Втянул воздух носом так сильно, будто хотел высушить глаза изнутри. И только потом рискнул взглянуть на Джексона.

И тут же с облегчением выдохнул.

Слёзы стекали по тёмным щекам Джексона. Он вцепился пальцами в подлокотники и смотрел на уже тихую сцену. Вокруг женщины в вечерних платьях и мужчины в пиджаках выходили из зала.

Ник толкнул друга плечом.

— Эй. Ты в порядке?

— Да, чувак. Это было просто… Вау. Что-то невероятное.

— Ага. — Ник хотел бы, чтобы его голос не звучал так хрипло. — Правда.

— Чего бы я только не отдал, чтобы найтисвою Сатин. — Джексон оторвал руки от кресла и достал из кармана платок. Он громко высморкался, ничуть не стесняясь.

— Эй, в смысле? А как же та женщина из пекарни? Та, что даёт тебе по утрам апельсиново-клюквенные маффины? Жизель?

— Не-а, — глухо сказал Джексон. — Она меня заигнорила. После пятиреально классных свиданий. Я даже заходил в пекарню на прошлой неделе, спросил, почему она перестала отвечать. Сказала, снова сошлась с бывшим. И ещё так неловко всё сделала, будто ей странно, что я вообще туда пришёл. Похоже, придётся искать новое место для завтраков.

— Чёрт, отстой. — Ник съехал в кресле. — Эти маффины были охрененные.

Джексон усмехнулся сквозь слёзы.

— И это всё, что ты скажешь?

— Ну… А что ты хочешь услышать? Маффины звучат как большая потеря, чем девушка.

— Может быть. — Джексон вздохнул. Он продолжал смотреть на занавес, словно Сатин могла ворваться обратно и броситься ему в объятия. — Просто хотелось бы знать, каково это — быть настолько уверенным в ком-то. Понимаешь? Даже если бы моя девушка в конце меня бросила, это всё равно лучше, чем все эти… тупики. Как там говорят? Лучше любить и потерять, чем никогда не любить вовсе? Это кто сказал, Шекспир?

— Альфред Теннисон. — Ник глубоко вздохнул. — Но он понятия не имел, о чём говорит, поверь. Найти человека, который тебя понимает, уже сложно. А найтии потерять? Это уровень «после этого уже не оправишься». Я бы никому такого не пожелал. Лучше не знать. Не понимать, чего тебе не хватает.

Джексон повернулся к нему. Свет сверху блеснул на дорожках от слёз на его щеках.

— Это про тебя и Обри? Как у них там, на сцене?

— Ну… да. — Ник пожалел, что дал повод для вопроса. Но ладно. Нет смысла врать. — Примерно так. По крайней мере, для меня.

Джексон покачал головой. Он открыл рот, потом закрыл, но всё-таки не сдержался:

— Ты когда-нибудь думал… переехать? Сюда?

Ник потянул за край куртки.

— С подвохом вопрос. У меня есть Пейдж.

— Она бы поняла.

— Нет, чувак. Ей шестнадцать. Это не вариант. Я пообещал ей, что никуда не уйду, и я не вру. Я не мой отец.

Джексон тяжело вздохнул.

— Да, ладно. Наверное, я просто не понимаю, как это работает.

Ник подавил желание сидеть здесь и рыдать на пару с другом.

— Слушай, я лишь говорю: у тебя всё лучше, чем ты думаешь. Потому что людиещё говорят: неведение — благо. И не просто так.

Джексон провёл платком по лицу, скомкал его и убрал в карман.

— Да, — буркнул он. — Может быть.

Они не двигались. Из открытых дверей доносился приглушённый шум, но театр вокруг них казался пустым, как пещера. Нику вдруг представились русские матрёшки. Пустая оболочка внутри пустой оболочки.

Джексон нарушил тишину громким шмыганьем.

— Эй, кажется, в нашем отеле есть спортзал. Может, пойдём друг друга поколотим?

Ник встал, так сильно прокручивая плечи, что у него хрустнула шея.

— Ага. Отличная идея. Давай.

В воскресенье утром Джексон настоял, что поведёт машину, потому что по дороге туда не вёл. Ник не спорил. Просто устроился на пассажирском сиденье, жалея, что не надел куртку потеплее. Может, когда вернётся домой, наконец, починит печку.

Не то чтобы ему хотелось всю ночь ковыряться с грузовиком. Просто ему отчаянно хотелось избежать встречи с Тэнси, которая наверняка решила, что он провёл последние два дня в очередном воображаемом секс-марафоне, и не постесняется об этом спросить.

По какой-то причине Ник не хотел говорить ей, чем занимался на самом деле. Обри тоже никогда об этом не узнает, но в его голове это как будто связывало его с ней чем-то интимным, и он хотел оставить это только для себя. Хотел хотя бы один чёртов кусочек её, который принадлежал бы только ему.

Он поёжился на сиденье. Глупые мысли. Всё уже прошло. Пора возвращаться домой и жить дальше. Может пройти неделя или две, прежде чем признание Дэвида дойдёт до нужных инстанций и выльется в предложение о восстановлении, но Обри, скорее всего, получит весточку от Osos ещё до Дня благодарения.

Мили тянулись. Джексон начал напевать что-то из вчерашнего, и Ник позавидовал ему за то, что тот каким-то образом остаётся жаворонком, даже не выпивая ни капли кофе. И за то, что как бы ни падало у него настроение (что случалось нечасто), он всегда быстро приходил в себя. Как тот крот из аркадной игры, который выскакивает обратно после удара.

— Похоже, кому-то сегодня лучше, — проворчал Ник.

— Ага. — Джексон ухмыльнулся. — Новый день. Я отлично себя чувствую. А ты?

— Как обычно.

— И что это значит? — спросил Джексон. — Сердце разбито вдребезги? В голове такая кроличья нора, что вынырнешь где-нибудь в Китае?

Ник хрипло усмехнулся.

— Как ты догадался?

— Да ладно тебе. Сколько лет мы друг друга знаем? У тебя всегда одно и то же. Но я всё равно на тебя надеюсь, чувак. Надежда есть всегда.

Ник смотрел в окно. За стеклом тянулся Нью-Джерси — плоский, унылый, бесцветный, и почему-то это напоминало ему собственное отражение.

Надежда. Ха. Он упаковал всю свою надежду, купил ей билет в один конец до Антарктиды и отправил туда одним кликом, когда получил письмо от Дэвида. И сделал бы это снова.

— Легко тебе говорить. У тебя ещё есть шанс найти свою Сатин.

— Я не о надежде с Обри. Я о том, что когда-нибудь ты перестанешь сдерживаться и, наконец, сделаешь что-нибудь для себя.

— О чём ты вообще? Я постоянно делаю что-то для себя.

Джексон шумно выдохнул, почти смеясь.

— Да? Например?

— Ну… не знаю. Хожу в спортзал. Или… — пишу письма, едва не сказал Ник, но вовремя свернул, не желая врезаться в эту эмоциональную катастрофу. — …занимаюсь волонтёрством вместе с Пейдж. Обеспечиваю свою семью. Всякое такое.

— Ненавижу тебя разочаровывать, но это не то, что ты делаешь для себя. И я знаю, что ты думаешь, будто всю жизнь борешься. Но правда в том, что ты простовыживаешь. Реагируешь. Делаешь лучшее из того, что у тебя есть — а у тебя была дерьмовая карта: паршивый отец и ещё более паршивая судьба.

Ник хмыкнул.

— Ты что, мой психотерапевт?

— Я твой друг. Я лишь говорю, что ты никогда по-настоящему не боролся за что-то. Не ради себя.

— Чушь.

Джексон бросил на него вызывающий взгляд.

— Назови хоть одну вещь. Одну-единственную вещь, за которую ты действительно пошёл на войну просто потому, что сам этого хотел.

Ник нахмурился.

— Не знаю. Аты за что шёл в бой?

— Отлично, — кивнул Джексон. — Уход от ответа. Но знаешь что? Я всё равно подхвачу тему, хотя бы чтобы доказать свою мысль. Итак: я собираюсь идти на войну за свою Сатин. Как только мы вернёмся домой, я зарегистрируюсь в Тиндер, Бамбл и в том другом приложении, где людей прогоняют через алгоритм и подбирают пары с помощью математики. Я найду свою королеву или умру, пытаясь.

Сердце Ника сжалось при словеалгоритм. Потом ещё раз при словематематика. Господи, может ли он быть ещё жалче?

— Не думаю, что твоя Сатин сидит в Тиндере.

Джексон покачал головой.

— У тебя отвратительное отношение ко всему.

— Расскажи мне об этом.

— Да ладно. Посмотри вокруг. — Джексон махнул рукой на восходящее солнце, которое заливало светом покрытый инеем пейзаж. — Новый день. Новый шанс выйти и схватить жизнь за рога.

— Ты звучишь как печенье с предсказанием.

На самом деле Джексон звучал как молодая Обри, но Ник не мог заставить себя это сказать.

— Оскорбления не освобождают тебя от ответа на вопрос.

Его плечи напряглись.

— Какой вопрос?

— За что ты когда-нибудь по-настоящему боролся, приятель?

Чёрт. Когда это было сказано так прямо, вопрос уставился Нику в лицо. Но должен же быть ответ. Иначе как он вообще оказался таким?

Нет, он боролся, решил он. Иногда кулаками, иногда всем остальным. У него не было выбора. Жизнь дала ему мало, потом подарила целый мир и снова всё отняла. Он сражался, истекал кровью, возвращался с пустыми руками — только со шрамами и зияющими дырами там, где когда-то были жизненно важные органы.

Единственная причина, по которой Джексон считает, что он ничего не сделал — потому что каждый раз, когда он боролся, он проигрывал. Но он не мог поступить иначе. Не пожертвовав своей дочерью или собственной честью.

— Я жду, — сказал Джексон.

Ник ткнул пальцами в лоб.

— Не знаю. Спроси меня ещё раз, когда будет не семь утра, ладно? Слишком рано для таких разговоров. И твоя бодрость действует мне на нервы.

— Хорошо, — сказал Джексон, перехватывая руль. — Я рад, что хоть что-то действует.

Ник пробурчал в ответ что-то бессмысленное даже для себя самого. Мили тянулись одна за другой. Они остановились в Пенсильвании, чтобы заправить пикап и купить Нику кофе. Когда кофеин попал в кровь, он достал телефон.

Ему нужно было отвлечься от этой проклятой бродвейской истории, а впереди было ещё девять часов дороги — более чем достаточно, чтобы написать письмо для MoнтанскогоПтицелова81.

В конце концов, он был ему должен.

Ник прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза, пытаясь найти вдохновение.

Идти на войну, сказал Джексон. Будто это так просто. Но на мгновение Ник представил, что может именно это и сделать. Он мысленно вернулся к прошлой субботе, к тому моменту, когда Обри снова коснулась его после всех этих лет. Так, как могла только она. С собственнической нежностью.

И в том единственном идеальном мгновении вне времени он снова принадлежал ей.

Он открыл глаза. Он уже знал, что напишет в письме. Нужно было лишь прояснить одну вещь.

Он напечатал сообщение Джону:

Ты любишь Джейн? И если да — хочешь, чтобы она это знала?

Ответ пришёл через несколько минут.

Конечно, люблю.

Это придало ему решимости. Слова хлынули сами. Он писал, стирал, переписывал — пока не создал, пожалуй, лучшее письмо в своей жизни. Это было признание из разряда «пан или пропал», когда на стол выкладывают все карты.

Он нажал «Отправить» и откинулся на сиденье.

Если Джейн понравились его предыдущие письма, а похоже, так и было, значит где-то в Монтане совсем скоро Джон будет заниматься любовью со своей новой женщиной.

А Ник… Ник будет снова дрочить в душе.

Ура.

Он уже собирался убрать телефон, когда тот зазвонил прямо в руке. Ник нахмурился, посмотрев на экран. Было воскресенье. Почему ему звонит учитель биологии Пейдж?

Несколько лет назад он сохранил номер Хуана, после того как делал сварочные работы и помогал строить костровую яму в его, надо признать, впечатляющем саду. Оплата тогда позволила Нику свозить Пейдж и Тэнси на выходные в огромный аквапарк в Индианаполисе.

Но с тех пор они не разговаривали.

— Алло? — Ник посмотрел на часы на панели, его хмурость усилилась. В Индиане было всего восемь утра.

— Здравствуйте, это Ник Такер?

— Да, это я. Что случилось?

На линии повисла короткая пауза.

— Здравствуйте, мистер Такер. Это Хуан Гальегос, учитель биологии Пейдж…

— Я знаю, кто вы, Хуан. Почему вы говорите со мной так, будто мы не знакомы?

— Простите. — Голос Хуана звучал напряжённо. Нервно.

Ник представил его за кухонным столом в полном «учительском» виде — в одном из тех дурацких галстуков, которые он любил, вроде ярко-жёлтого с надписьюНаука это весело!.

— Эм… обычно я не звоню родителям в таких ситуациях, но раз речь о Пейдж, и учитывая, что она обычно такая примерная ученица, и мы с вами знакомы, я решил разобраться лично, не вовлекая администрацию.

Спина Ника мгновенно выпрямилась.

— О чём вы вообще? Какая ещё «ситуация»?

— Пейдж не сдала задание по генетике. — По тону Хуана было ясно, что он ожидает, что Ник понимает серьёзность ситуации. — Я дал ей отсрочку на два дня, но когда она пропустила и этот срок, я с ней поговорил. И тогда она сказала мне, цитирую: «уберитесь с глаз моих».

Ник рассмеялся.

— Нет, не сказала.

В трубке зашипело. Пауза затянулась, и улыбка сползла с лица Ника.

— Подождите… что? Серьёзно? Почему она так сказала? Она никогда в жизни не огрызалась на учителей. Она дажемне никогда не дерзила.

Джексон бросил на него быстрый взгляд, приподняв бровь. Ник беспомощно посмотрел в ответ.

— Не знаю, — медленно сказал Хуан. — Я надеялся, вы сможете что-то объяснить. У неё безупречная репутация, так что я готов дать ей послабление, но мне не нравится, когда меня оскорбляют ученики. И мне придётся поставить ей незачёт за это задание, если она его не сдаст. Как я уже сказал, обычно я не обхожу официальные процедуры, но надеюсь, что это просто недоразумение.

— Так и есть. — Ник тяжело выдохнул в трубку. — Да, я поговорю с ней. Обязательно. Простите за её слова. Но этому должно быть объяснение.

— Надеюсь. У неё есть время до конца недели, но потом я буду вынужден поставить ноль. Это задание составляет четверть её оценки, так что ей будет трудно вытянуть выше, чем на C-.

— Да, понимаю.

C-. Пейдж никогда не приносила домой ничего ниже B+, и то всего пару раз.

Когда он убрал телефон в джинсы, Джексон посмотрел на него.

— Всё нормально? О чём это было?

Ник рассеянно потер грудину. Он почти не виделся с дочерью с того неудачного дня на ферме Хинкли, когда она попросила Меган отвезти её домой. С тех пор она не раз ночевала у Марии.

Чёрт. Если подумать, у них вообще не было нормального разговора всю неделю.

— Не знаю, — медленно сказал он. — Кажется, я облажался. Я расстроил Пейдж на днях, и похоже, она сорвалась в школе.

Джексон нахмурился.

— Пейдж сорвалась? Да ладно. Она самый добрый ребёнок, которого я знаю.

— Да. Обычно. Но что-то её задело. И я почти уверен, что это из-за меня.

— Ты всегда почти уверен, что это из-за тебя.

Ник хрипло усмехнулся.

— Потому что обычно так и есть. — Он ещё несколько миль переваривал свои мысли, а потом резко щёлкнул пальцами перед лицом Джексона.

Тот дёрнул руль, затем выровнял машину.

— Чёрт, ты нас чуть в кювет не отправил.

Ник проигнорировал его.

— Точно.

— Что «точно»?

— Вот за что я буду бороться.

Джексон скептически на него посмотрел.

— Что бы ни тревожило Пейдж, я это исправлю. Я пойду в бой занеё. Разберусь с тем, что напортачил. Вот тебе ответ. Считается?

Джексон вздохнул.

— Честное слово. Как будто ты вообще меня не слушал.

Ник покачал головой. Слушал. Онвсегда слушал Джексона — потому что тот никогда не говорил ничего впустую. В этом смысле он на голову выше большинства людей. Ну, при росте метр девяносто пять он вообще над многими возвышался, но особенно, когда дело касалось важных мыслей.

Но спорить Ник не стал. Он отвернулся к окну и начал продумывать свои следующие шаги, пока Хендерсон становился всё ближе.

Как только он вернётся домой, он найдёт Пейдж. Аккуратно вытянет из неё правду и сделает всё, чтобы она снова почувствовала себя в безопасности.

На самом деле, ему просто нужно понять, где именно он свернул не туда.