Семнадцать лет назад

Обри никогда раньше не лгала своему отцу.

Вводила в заблуждение. Подстраивала факты под свои нужды. Она также умалчивала правду, например о том, что её парень уже полгода делил с ней постель. Но она никогда намеренно не лгала отцу — до того утра, когда они спонтанно решили отправиться в отпуск.

Она сидела за столом, безучастно глядя на фотографию домика, который он забронировал на предстоящую неделю «переосмысления её будущего». Дом находился в полутора часах езды, на берегу озера Холидей, и, согласно информационному буклету, там не было телефонной связи. Обри предстояло провести неделю вне зоны доступа — без возможности связаться с Ником.

И это, без сомнения, и было намерением её отца.

Она подавила вздох и отложила буклет. Её мать была во дворе, укладывала вещи в машину, так что нужно было сделать это сейчас. Легче солгать одному из них, чем обоим.

— Ну… в общем, вот в чём дело. — Она возила вафлей по тарелке. — Я не могу взять сегодня выходной на работе. Я поговорила утром с Рене, и она сказала, что мне нужно выйти.

Отец фыркнул со смехом.

— Неплохая попытка. Но ты поедешь. Без всяких «если», «и» или «но».

— Я знаю, пап. — Она скорчила гримасу. — Я не говорю, что не могу поехать, просто не могу поехатьпрямо сейчас. Рене нашла замену на мои другие смены, но сегодняшняя — моя ответственность.

Ответственность. Кажется, это хорошее слово. Он ткнул вилкой в вафлю.

— Нет.

Обри сжала зубы так, что скулы свело.

— Но меня уволят, если я не выйду.

— Значит, уволят. Тебе всё равно больше не нужна эта работа. Через три недели ты уезжаешь в Нью-Йорк.

В голове у неё раздался беззвучный крик. Нет, не уезжаю.

Но сейчас не время снова поднимать эту тему. Она попыталась улыбнуться — такой улыбкой, которой, при желании, можно было бы порезать.

— Ну пожалуйста. Это моя первая работа. Для меня важно уйти достойно.

Он фыркнул.

— Это не армия.

— Нет, но всё равно на кону моё имя. Моя репутация. — Репутация. Ответственность. Господи, она уже изо всех сил вытаскивает аргументы со дна.

Он отложил приборы и внимательно посмотрел на неё. Она стиснула вилку так, что пальцы заныли, выплёскивая всю злость в холодный металл.

— Слушай. Вы с мамой можете поехать сегодня и всё там подготовить. Я работаю до восьми, но утром первым делом приеду в домик у озера.

Его глаза сузились.

— Пытаешься выторговать себе лишний вечер, чтобы увидеться с тем парнем?

Жар поднялся к горлу. Тем парнем. Будто он не знает, что его зовут Ник.

— Нет. Я позвоню ему и скажу, что уезжаю, но не буду с ним встречаться, если ты не хочешь.

— Не хочу. Пока ты не обдумаешь всё как следует.

— Ладно. — Обри заставила себя разжать пальцы и протянула руку ладонью вверх. — Тогда после работы я сразу домой. В девять уже буду в постели, а утром сразу поеду в домик. Обещаю. Я просто не хочу, чтобы меня уволили. Лучше закончить всё по-своему. Хорошо?

Секунды тянулись. В его глазах мелькнул расчёт. Обри затаила дыхание. Похоже, она копила восемнадцать лет надёжности именно ради этого момента. Она молилась, чтобы этого хватило, чтобы перевесить чашу весов в её сторону.

Наконец, отец вздохнул и взял её за руку — его ладонь полностью накрыла её.

— Ладно. Но завтра ты должна быть там до десяти. И выглядеть отдохнувшей.

Сердце подпрыгнуло. Она подавила этот всплеск напряжённой улыбкой.

— Хорошо. Спасибо.

Он сжал её руку.

— Когда-нибудь ты оглянешься на всё это и скажешь мне спасибо.

Она не рискнула испытывать судьбу ответом. Просто доела вафли, переоделась в рабочую одежду и вышла. Помахала родителям, села в машину и поехала к боулингу, всё время поглядывая на небо.

Как ни странно, погода решила подыграть — с запада надвигались тяжёлые свинцовые тучи.

Обри изо всех сил старалась «наколдоват ь» дождь. Сильный дождь. Такой, за которым можно спрятаться и развести огонь в камине, даже в июле.

Она припарковалась у боулинга и зашла внутрь. Менеджер Рене подняла бровь, увидев её в хаки и поло с логотипом.

— Что ты здесь делаешь? Я уже отдала твою смену Анжелике. Я думала, ты уезжаешь из города.

— Да, уезжаю. — Обри криво улыбнулась. — Но, если мой отец сегодня будет сюда звонить и искать меня — я слишком занята работой, чтобы подойти к телефону. Ладно?

Рене фыркнула, щёлкнув жвачкой. Она вроде как менеджер, но ей всего двадцать — значит, на неё можно положиться.

— Ого. То есть всё настолько серьёзно?

— Ага. Именно настолько. И… ещё кое-что. Можно воспользоваться телефоном?

— Конечно. — Рене кивнула на кабинет за стойкой.

— Спасибо.

Обри закрылась в тесной комнатке и набрала номер сталелитейного завода. Она выучила его наизусть в тот день, когда Ник устроился туда, но до сих пор не звонила.

Ответил мастер, и, услышав просьбу позвать Ника, недовольно хмыкнул:

— Это важно?

— Очень.

— Ладно, — буркнул он. — Но придётся подождать. И не привыкай звонить сюда, когда он на работе.

— Да, конечно. Спасибо.

Ещё одно недовольное ворчание. В трубке зашуршала статическая тишина, которая тянулась, как показалось Обри, целую вечность. Потом послышались шаги, возня — и запыхавшееся:

— Алло?

— Привет. — Она улыбнулась в трубку. Боже, один только звук его голоса успокаивал её как ничто другое. — Это я.

— Привет. — Его голос сразу смягчился. — Ты в порядке? Что вчера случилось?

— Ничего хорошего. Папа мной недоволен. В основном потому, что считает, что мне не стоит откладывать поступление.

— Ты ему сказала? — Ник застонал. — С учётом всего остального?

— У меня особо не было выбора. А теперь он везёт меня на неделю «подумать о будущем». Думает, что сможет меня переубедить.

Ник резко вдохнул.

— Не переживай, — поспешила она. — Не сможет. Эта неделя только убедит его, насколько серьёзно я настроена. Суть в том, что они с мамой уезжают сегодня утром, а я выторговала себе ещё один день. Я подумала… может, ты зайдёшь вечером? Мы будем дома одни.

Тишина. В животе у неё всё зашипело, как пузырьки.

— Я подумала… может, сегодня вечером.

Снова тишина, растянувшаяся перед ней, как бесконечный белый ковёр. Она сжала трубку так, что ладонь заболела.

— Ник? Ты здесь?

— Да. — Его голос стал ниже. — Я здесь. Но… ты уверена?

— Да. Абсолютно.

— Ладно. Тогда… я тоже. Приеду, как только смогу.

О боже, спасибо. Она перешла на быстрый, напряжённый шёпот:

— Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. Очень, чёрт возьми.

Она сразу повесила трубку, не желая разбавлять эти слова прощанием. Перед тем как выйти, пригладила поло, но Рене всё равно посмотрела на неё с подозрением, когда она вернулась.

— Что с тобой происходит, девочка?

Обри приподняла брови.

— В смысле?

— Ты выглядишь… не знаю. Странно. Как будто у тебя температура.

— Хм. — Обри провела рукой по лбу. — Да, я и правда чувствую себя как-то не так. Наверное, даже к лучшему, что меня какое-то время рядом с вами не будет.

— Фу. Тольконе зарази меня. — Рене отступила назад и выразительно кивнула на дверь. — Давай, иди отсюда. И поправляйся.

— Не волнуйся, я уже на пути к этому.

Обри тихо рассмеялась сама себе, как только вышла наружу.

Садясь в машину, она улыбнулась ещё шире. За те несколько минут, что она провела внутри, небо из просто мрачного превратилось в по-настоящему злое.

Наверное, не стоило так воодушевляться из-за этого. Впереди её ждала серьёзная ссора с отцом, да и жизнь наверняка подкинет ещё немало неожиданных ударов, прежде чем они с Ником доберутся до Нью-Йорка.

Но сейчас это не имело значения. Её не волновало ничего, кроме сегодняшнего вечера.

Этот вечер принадлежал им — и они сделают его идеальным.

Когда Обри вернулась, дом был пуст.

Тяжесть словно соскользнула с её плеч. Она вошла, сбросила рабочую одежду и отправилась принимать самый долгий душ в своей жизни. Она терла кожу до розового цвета, до лёгкого покалывания, потом побрилась и втерла в себя столько увлажняющего крема, сколько кожа могла впитать. Сегодня она хотела быть мягкой. Мягкой, чистой, тёплой и открытой.

В животе вспорхнуло что-то тревожное. Она подождала, пока это ощущение утихнет, затем вывалила на кровать весь ящик с бельём и начала перебирать, остановившись на комплекте из белого кружева. К нему она добавила джинсовые шорты и белую майку с глубоким вырезом.

Почему бы не дать Нику небольшой намёк. Приманить его, и как только он окажется рядом…

На кухне она быстро собрала себе обед. Потом, порывшись в шкафу в коридоре, нашла несколько искусственных меховых пледов и разложила их перед камином.

И стала ждать. И ждать.

Она подумала было заехать в аптеку за защитой, но, прикинув свой цикл, решила, что вероятность практически нулевая. К тому же ей не хотелось ничего между ними сегодня. Только он и она — и первый из многих прекрасных моментов вместе.

В четыре часа небо прорвало. Дождь обрушился на дом, его гулкий барабанный бой прокатывался по всем комнатам. Обри устроилась на диване в гостиной — слишком напряжённая, чтобы расслабиться, и слишком слабая в коленях, чтобы ходить туда-сюда.

Ник, наверное, уже выходит с работы, но ему ещё идти пешком почти четыре километра до её дома.

Вообще-то, стоило бы поехать за ним, но выйти сейчас значило бы испортить причёску и макияж, над которыми она трудилась почти час. К тому же она не доверяла себе за рулём — не с таким сердцем, когда каждый удар накатывает на следующий, как цепочка взрывающихся фейерверков.

Совсем скоро она будет принадлежать Нику, во всех смыслах. И никто и никогда не сможет отнять у неё это, сколько бы отпусков её ни заставляли проводить вдали.

Раздался стук. Обри резко взглянула на часы на каминной полке. Четыре пятнадцать. Не может быть, чтобы он добрался так быстро.

Хмурясь, она подошла к двери. К её изумлению, на пороге стоял Ник — тяжело дыша, упершись рукой в косяк. С его кудрей стекала вода. Взгляд, которым он на неё смотрел, прожигал насквозь.

Обри прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

— Боже мой… как ты так быстро добрался? Тебя раньше отпустили?

— Нет. Как обычно. Я бежал.

Она уставилась на него:

— Ты добежал за пятнадцать минут? Пешком?

Уголок его губ приподнялся в той самой улыбке, которая была только для неё.

— Оказалось, я чертовски быстрый, когда чего-то очень хочу.

Её пульс загрохотал в унисон с бурей за окном. Ник провёл рукой по волосам, убирая их с лица.

— И смотри. Ты хотела дождь — ты его получила.

— Ещё не совсем, — тихо ответила она.

Он улыбнулся шире, открыл дверь и вошёл внутрь — с тёмными мокрыми кудрями, блестящей кожей и взглядом, от которого перехватывало дыхание.

Сердце Обри будто раскололось надвое и выдохнуло одно слово: мой.

Ник потянулся к ней, обхватил за талию и отступил вместе с ней назад, пока она не упёрлась пятками в стену. С него стекала холодная дождевая вода, впитываясь в её одежду, остужая разгорячённую кожу.

— Итак… — его лицо оказалось совсем близко. — Мы правда собираемся сделать это прямо в гостиной?

— Таков был план, — выдохнула она, с трудом произнося слова.

— Ммм. Значит, дождь есть. А камин ты тоже разожгла?

— Нет. Я не умею. А ты?

Он усмехнулся.

— Как любой хороший бойскаут.

— Ты не бойскаут.

— Похоже, сейчас это и не нужно.

Её дыхание сбилось.

— Погоду я обеспечила. Камин — твоя задача.

— И не только, — хрипло сказал он и поцеловал её.

После этого Обри потеряла счёт времени. Мир сузился до него — до того, как он оживлял каждую её часть, полную ожидания и жажды. Она существовала где-то между его прикосновениями и тем, что ещё только должно было произойти. Всё остальное перестало иметь значение.

Они медленно продвигались по коридору. Её руки скользили по нему, ощущая влажную ткань его рубашки. Она зарывалась пальцами в его волосы и целовала его так, будто никогда раньше не знала, что это значит.

В гостиной он прижимал её то к одному предмету мебели, то к другому, и она уже не понимала, как именно с него исчезла рубашка, потом брюки. Может, это была она. Хотелось верить, что да.

Она на мгновение отстранилась, чтобы посмотреть на него — на гладкую кожу, на тонкие линии тела. У неё перехватило дыхание. Особенно от еговзгляда, открытого, жадного, беззащитного.

Наконец, они добрались до камина. Ник ненадолго отстранился, чтобы разжечь огонь, Обри даже не поняла, как он это сделал. Время закружилось в странном, почти нереальном вихре. Она ощущала себя сильнее, чем когда-либо. Внутри её собственной кожи было такмного всего — столько чувств, столько любви и тоски, что она едва могла это удержать.

Когда пламя разгорелось, он уложил её на меховые пледы с поразительной нежностью. Он целовал её всё ниже, чередуя почти невесомые прикосновения с голодными. Он остановился у её пупка, зацепив большими пальцами край её майки, и вопросительно посмотрел ей в глаза.

Она взглянула вниз и кивнула.

— Сними её. Сними всё.

Его ресницы опустились, когда он принялся за это. Он проводил языком по изгибам её тела и медленно снимал с неё одежду. Каждое новое открытое место он сопровождал поцелуями и горячим дыханием.

Обри задрожала. В происходящем было что-то невероятное и одновременно пугающе уязвимое. Она вдруг ясно поняла: она никогда не смогла бы пережить это с кем-то случайным.

Когда Ник снова поднялся и оказался лицом к лицу с ней, дрожь усилилась. Он стянул свои боксёры и устроился между её бёдер. Одной рукой он обхватил её челюсть, успокаивая уверенным прикосновением пальцев.

— Ты дрожишь, — сказал он.

Обри глубоко вдохнула. Она собиралась ответить тем же — коснуться его везде, изучить его губами, уложить на спину и сделать всё, чтобы доставить ему удовольствие. Не наоборот.

Но значение происходящего словно пригвоздило её к мехам. Её ноги сами раздвинулись шире и обвились вокруг его бёдер. Нервы звенели сильнее, чем она могла представить, но под этим было что-то более глубокое — первобытная потребность отдаться. Уступить. Полностью ему довериться.

— Я нервничаю, — сказала она. — Но я хочу тебя.

— Я тоже.

— Что именно?

— И то и другое.

Она внимательно посмотрела на него. Он невыглядел нервным — с этим открытым взглядом и отблесками огня в глазах. Она не знала, сколько прошло времени: либо снаружи уже стемнело, либо буря закрыла свет, потому что вокруг кружились тени. Тепло огня усиливало жар там, где его кожа касалась её. Ей казалось, будто её облили бензином и поднесли зажжённую спичку.

Он провёл пальцем вдоль её бока, затем мягко поцеловал её в горло.

— Просто скажи, чего ты хочешь.

Ты. Это слово билось в такт её сердцу.

Он чуть сдвинул бёдра. Он был так близко. Прямо здесь. Ещё один дюйм и…

— Ты ещё красивее, чем я представлял, — сказал он. — И если дальше мы не зайдём, для меня этого уже более чем достаточно.

Его взгляд, тёмный как ночное небо, держал её в плену. Обри сосредоточилась на этой безграничной глубине — той самой, которую она всегда называла домом.

Мир перевернулся. Она падала в тёплую, принимающую глубину. Ей хотелось остаться там навсегда.

— Сделай это.

Он вгляделся в её глаза.

— Ты уверена?

— Да, — всхлипнула она. — Пожалуйста.

— Ладно. — Он потянулся вниз.

Она приготовилась.

— Я люблю тебя, — сказал он и вошёл в неё.

Реальность сжалась до кристальной ясности. Он погружался в неё вместе со своими словами — точно так же: медленно, глубоко и связывая их.

Ей не было больно. Это её удивило. Во всех телешоу обещали боль, но когда Ник соединился с ней, её тело ответило высоким, чистым звуком, словно песней. Она растаяла, растворяясь в огне, дожде и темноте.

Наверное, что-то из этого отразилось на её лице, потому что Ник замер. Его пальцы снова коснулись её лица.

— Ты в порядке?

— Да. — Она чуть шире развела ноги.

— Больно?

— Нет. Это… Боже, я даже не знаю, на что это похоже. Но тебе точно стоит продолжать.

Он продолжил, сначала осторожно, потом увереннее, его ресницы касались щёк, а в его губах звучали глухие слоги её имени.

Время накатывало волнами. Она никогда не чувствовала себя такой полной, такойабсолютной. И в то же время её душа словно раздувалась, выходя за пределы тела — сладкое распускание самой себя, которому она не хотела сопротивляться.

Телевидение, правда, в одном оказалось правым. Она не испытала оргазма.

Но Ник испытал, и оказалось, что ей это нравится даже больше. Потому что в тот момент, когда его дыхание стало коротким, а жилы на шее натянулись, её захватило что-то глубже простого удовольствия. С его губ сорвалось сдавленное ругательство, когда он уткнулся лицом ей в плечо.

Её пальцы впились в его спину, когда он напрягся всем телом. Её накрыл головокружительный прилив гордости.

Боже. Посмотри, что они сделали вместе. Посмотри, что создали их тела.

Она словно запечатала этот момент и убрала его на самую верхнюю полку своей памяти.

Ник в последний раз содрогнулся и обмяк, неожиданно тяжёлый.

— Чёрт возьми, — пробормотал он. — Чёрт… это было… Я даже не знаю.

Она легко провела ногтями по его спине вверх и вниз. Он поднял голову. Его щёки покрыл румянец.

— Прости. Я не смог сдержаться. Я идиот.

Она тихо вздохнула, довольная.

— Нет. Это было… идеально. Именно то, чего я хотела.

— Ты не кончила.

— Ноты — да. И этого я хотела даже больше. Я хотела быть причиной того, что ты так себя чувствуешь.

Когда она потянула его к себе, он поцеловал её.

— Хочешь, чтобы я продолжил? Пальцами? Языком? Что угодно, только скажи.

Она обняла его, наслаждаясь ощущением, что он всё ещё внутри неё. Какое волшебство. Будто обещание.

— Нет. Это именно то, чего я хотела. Именно так.

Он вздохнул.

— Ты чертовски идеальная, ты знаешь?

— Мы идеальны. Вместе.

Они лежали так долго. Потом, когда они привели себя в порядок и снова надели бельё, Ник лёг на бок и притянул её спиной к себе, опершись на локоть и ласково касаясь губами её шеи.

Обри подложила руку под голову и смотрела на затухающие языки пламени. Каждый раз, когда он находил чувствительное место, у неё вырывался тихий стон.

— Вся эта постановка была гениально-коварной, — пробормотал он.

— Коварной? Почему?

— Потому что ты сделала так, что я безнадёжно подсел на тебя… прямо перед тем, как уехать на неделю. Я не смогу думать ни о чём другом всё это время.

Она усмехнулась и перевернулась на спину.

— Тыуже был безнадёжно зависим от меня.

Он фыркнул.

— Ну… вообще-то да.

Она лежала и любовалась им.

— Спасибо. За это. Это было… всё.

Он опустил глаза.

— Мне правда жаль. В следующий раз для тебя будет лучше.

— Эй. Не говори так. Я люблю тебя. Оказывается, мне ещё и нравится заниматься с тобой сексом. Я не могла бы пожелать более невероятного первого раза.

Похоже, часть её искренности всё-таки дошла до него, потому что, когда она коснулась его щеки, он повернул лицо к её ладони и поцеловал её.

— Я не знал, что такое количество счастья вообще существует. Правда. Но в следующий раз всё равно будет лучше. Я об этом позабочусь.

— В таком случае я, наверное, просто потеряю сознание.

Он рассмеялся.

— Боже, как же я буду по тебе скучать. Будто кто-то вырежет во мне дыру, пока тебя не будет.

— Я тоже.

Его улыбка чуть погрустнела.

— Но я хотел сказать… думаю, твой отец в чём-то прав, Обс. Тебестоит использовать эту неделю, чтобы подумать. Убедиться, что ты действительно хочешь отложить поступление. Это большое решение. Я бы не винил тебя, если бы ты передумала.

Она напряглась. Ей всегда не нравилось, когда он говорил так.

— Не делай этого.

— Чего?

— Не сомневайся в себе. И в нас.

— Я просто стараюсь быть реалистом.

— Я тоже. И моя реальность такая: я хочу всё. Назови меня эгоисткой, но я не согласна на меньшее.

Он медленно сглотнул. В его глазах дрожало отражение угасающего огня.

— Хорошо. Тогда я буду здесь. Буду ждать.

— Ты тоже не передумаешь?

— Никогда, — сказал он хрипло.

— Хорошо. — Она поцеловала его. — Кстати, я вспомнила. У меня есть для тебя письмо.

Обри сдержала две трети своего обещания отцу.

Во-первых, она легла спать к девяти — пусть и с Ником, обвившимся вокруг неё, как одеяло. После того как она отдала ему письмо, он почти ничего не сказал. Только несколько раз перечитал написанное с сосредоточенностью ястреба, пикирующего на мышь. Потом поднял потрясённый взгляд и притянул её в крепкие объятия всем телом, которые продолжались до самого сна.

Во-вторых, уже на следующее утро, задолго до десяти, она въехала на подъездную дорожку к домику — отдохнувшая и сияющая, как никогда.

Обри без стука вальсировала внутрь. Она чувствовала себя… новой. Словно её только что перековали заново.

Её отец сидел в кресле и читал газету. Его густые брови взлетели почти до линии волос.

— Доброе утро. Рано ты.

Обри лишь отмахнулась от его удивления. Сегодня ничто не могло её задеть. Разве что лёгкая ломота в местах, где она раньше её не чувствовала… и мысль о том, что прошёл один день из семи.

К её облегчению неделя прошла довольно легко.

Она бродила вдоль берега озера, загорая, снова и снова, затаив дыхание, прокручивая в памяти каждую минуту той ночи с Ником.

Боже. Если в следующий раз будет ещё лучше, она и правда потеряет сознание.

По вечерам она играла в карты с родителями и допоздна сидела с отцом. В последний вечер он удивил её, предложив пиво — первое в её жизни. Возможно, у него были скрытые мотивы, но она решила считать это жестом товарищества. Как будто он признал её полноценной взрослой. Равной.

Но всё равно, когда они сидели в потёртых кожаных креслах в гостиной и говорили тихо, чтобы не разбудить её мать, разговор в конце концов, неизбежно, перешёл на Нью-Йорк.

Обри потягивала пиво, стараясь не морщиться от кислого вкуса, и терпела вопросы отца.

Она оборачивала ответы бархатом, но в их центре всё равно оставалась сталь.

Да, папа, я уверена. Нет, папа, я не уезжаю из Хендерсона. Да, я люблю Ника. Да, я всё равно поступлю в Нью-Йорк. Просто не в этом году.

В конце концов отец сдался, покачал головой и ушёл спать. Обри осталась допивать пиво и жалела, что у неё нет телефона. Ей хотелось рассказать Нику, как алкоголь делает её мысли слегка мерцающими по краям.

Интересно, он когда-нибудь был навеселе? Что он сейчас делает? Скорее всего, лежит в кровати и видит её во сне.

Утром Обри проснулась в холодном поту.

Голова раскалывалась. Желудок штормило, как бурное море. Казалось, что ночью кто-то прошёлся молотком по всем её костям. Она поплелась на кухню и увидела родителей, склонившихся над столом и о чём-то тихо разговаривающих. Когда она вошла, они резко отпрянули друг от друга.

Но Обри даже не задумалась почему. Она просто доковыляла до раковины, перегнулась через неё и вывернула весь желудок.

Загрохотали стулья. Через секунду мать уже держала её волосы и мягко водила рукой по спине.

— Ты в порядке?

Обри сплюнула горечь и вцепилась в край раковины, чтобы не упасть.

— Не знаю. Кажется, у меня похмелье. То есть… развебывает похмелье после одного пива?

— Не думаю.

Рука матери легла ей на лоб.

— Ох, милая… ты горишь. Нет, это не похмелье. Похоже на грипп.

Обри покачнулась.

— В июле?

— Бывает, — спокойно сказала мать, как человек с двадцатилетним стажем медсестры. — Пойдём, тебе нужно обратно в постель.

И действительно, у Обри оказался грипп. Она признала это только после того, как провела целый день прикованной к постели — в жару, ломоте и с кашлем, разрывающим лёгкие.

Мать осталась с ней в домике. Позвонив, чтобы продлить аренду, отец уехал обратно в Хендерсон — его отпуск уже закончился.

Перед уходом Обри схватила его за руку из-под влажных от пота простыней.

— Ник будет меня искать. Ты скажешь ему, что я здесь? Что я скоро вернусь?

— Ох, милая…

Он убрал влажную прядь с её лба. В его взгляде было что-то странное. Огромное, острое… пугающее. Наверное, просто лихорадка снова поднимается. Час назад ей казалось, что по потолку собирается рой чёрных бабочек.

— Я всё улажу, — сказал он.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Её облегчение продлилось всего мгновение, а потом болезнь снова поглотила её.

Восемь дней Обри почти не спала. Она металась в постели, измученная жаром и кашлем, который разрывал грудь.

Мир тем временем продолжал существовать.

Мать приносила суп и крекеры, которые оставались нетронутыми, и холодные влажные полотенца, которые, наоборот, были необходимы.

Когда лихорадка наконец отступила, Обри проспала шестнадцать часов подряд, а затем проснулась в яркое солнечное утро четверга с неожиданно ясной головой.

Глаза щипало, грудь болела, но буря внутри стихла. Она выбралась из пропитанных потом простыней и побрела на кухню. На плите стояла сковорода с яичницей. Рядом — тарелка с треугольниками тостов, густо намазанных маслом.

Она навалила себе целую гору еды и съела столько, что ослабевший желудок упёрся в резинку пижамных шорт.

Когда она подняла взгляд, мать стояла в дверях и с нежностью смотрела на неё.

— Ты выжила.

— Едва, — прохрипела Обри.

— Готова ехать домой?

— Боже, да. Я не видела Ника больше двух недель. Кажется, будто прошла целая жизнь. Поехали отсюда.

Мама вела машину. По дороге Обри задремала, и дополнительный сон окончательно восстановил её силы.

Когда впереди показался Хендерсон, она посмотрела на огромный стальной завод, который будет присматривать за ней ещё целый год.

Она прошла через испытание. Спустилась в ад, пробилась сквозь него и выбралась обратно.

Теперь у её отца не было выбора — ему придётся принять её решение.

Потому что ни при каких обстоятельствах Обри не позволит жизни встать между ней и Ником Такером.

Конечно, тогда она ещё не знала, что это уже произошло.