Глубоко в недрах сталелитейного завода Ник стоял, глядя в чан с расплавленным чугуном. Подняв визор своего теплоотражающего щитка, он чувствовал, как воздух кипит у его щёк — почти физическое давление, словно демон из ада ревёт прямо ему в лицо.

Что, в общем-то, было недалеко от правды.

Забавно. Он столько раз стоял здесь, глядя в раскрытую пасть доменной печи и думая, что понимает, что такое тоска. Он подходил к самому краю огня, пытаясь прижечь собственные внутренние раны, всё время считая, что больше никогда не увидит Обри.

Но вернуть её, и при этомотталкивать, оказалось новым, ещё более жестоким адом, которого он даже представить не мог.

Прошли дни, а воспоминание о её прикосновениях всё ещё превращало его в комок натянутых, жаждущих нервов. Господи, как её руки наполнили теплом каждую частицу его тела. Кто-то должен прикасаться к тебе. К тому моменту, когда она добралась до его молнии, кровь в его жилах ревела от невыносимой, чёртовой муки — от необходимости её остановить.

Она ревеладо сих пор.

— Эй, чувак.

Появился Джексон, щиток у него был опущен. Отражённое сияние раскалённого металла скрывало выражение его лица.

— Ты берёшь пробу или решаешь, не броситься ли туда самому?

Ник хмыкнул. Хороший вопрос. Он и сам не знал.

Но успокоить друга ничего не стоило, поэтому он машинально принялся за работу, пока его мысли находились примерно за восемь тысяч световых лет отсюда.

Господи, Обри не только пахла раем, она и на вкус была как рай. В тот короткий момент, когда его губы были у неё на шее. Его чувства вспыхнули солью, солнцем и чем-то ещё — чем-то, во что хотелось нырнуть и задохнуться. Потом он откладывал чистку зубов до последнего, не желая терять ни малейшего следа её вкуса.

Конечно, это было уже после душа. Очень, очень долгого душа. Такого, где вода в конце лилась на него ледяными потоками после того, как он довёл себя до разрядки во второй раз.

Теперь он наклонил ковш, пытаясь сосредоточиться на струйке раскалённого железа. Но Обри всё равно не покидала его мысли, словно рыжеволосая богиня, раскинувшаяся поперёк его сознания.

Он вздрогнул. Он не мог поверить, что отказал ей. Как? Как? Он что, сошёл с ума?

— Эй. Земля вызывает Ника.

Он повернулся. Опять Джексон. А что они вообще должны были делать? Он уже забыл.

Джексон махнул рукой.

— Опусти щиток, дружище. Ты себя поджариваешь. У тебя уже брови завиваются.

Ник тупо посмотрел на него, потом резко опустил визор.

— Эм. Да. Спасибо.

— Ты сегодня где вообще?

Ник сделал вид, что не слышит из-за рёва печи, и снова занялся пробой, моргая, чтобы пот не щипал глаза. Чёрт, ему нужно взять себя в руки. Составить план.

Да. План.

Потому что на самом деле у него было всего два варианта. Он мог позволить Обри остаться в Хендерсоне, пока она заканчивала своё заявление, но тогда рано или поздно его контроль сорвётся, и он окажется у её двери, умоляя дать ему второй шанс. Скорее всего, она пошлёт его к чёрту, но если нет — он погрузится в неё так глубоко, что уже никогда не выберется. Хуже того, он окончательно докажет, что ничем не лучше своего никчёмного отца. Не говоря уже о том, что разрушит её отношения с Галлантом — а этого он никогда себе не простит.

Или…

Он может попытаться вернуть Обри в Нью-Йорк. Вернуть её к жизни, которой она хотела и заслуживала. К работе, которая приносила ей счастье.

Ник замер посреди движения.

И правда — о чём тут думать? Если у него есть шанс сделать её счастливой, он обязан его использовать.

Его мысли переключились на Дэвида Балларда, имя каталось в голове, как гнилая виноградина. Накануне вечером Ник искал информацию о нём в интернете, параллельно отвечая на всё более настойчивые сообщения от МонтанскогоПтицелова81.

Это была отдельная проблема. Похоже, Джон, наконец, уговорил Джейн поцеловать его и уже прислал три просьбы написать письмо, которое убедит её лечь с ним в постель.

Ник даже думать сейчас об этом не мог. Вчера он ответил, сославшись на грипп и пообещав письмо на следующей неделе. А потом целый час просидел в Google, разыскивая адрес Дэвида Балларда в Бруклине.

Идея, которая пришла ему после этого, была глупой. Совершенно безумной.

Но Обри Маклин всегда рушила всю его логику. Он бы сделал для неё всё, что угодно. Каким бы тупым или отчаянным это ни было.

Даже если для этого придётся сесть в свой грузовик и поехать в Нью-Йорк, где ничто не встанет между его кулаком и лицом этого Балларда. А потом, когда он заставит этого ублюдка признаться, компанию Обри восстановят на работе. Она сможет вернуться в Нью-Йорк, если захочет. Может даже уехать в закат с Галлантом, если ей так нравится.

У неё будет выбор. У неё будет всё, чего она когда-либо хотела.

А он вернётся к своей тихой жизни. Работа, спортзал, Пейдж. Иникакого превращения в своего чёртового отца-разрушителя чужих семей.

Приняв решение, он сжал челюсти. Остаток смены прошёл в вихре жара и пота. Когда он, наконец, отметился на выходе, повесил защитное снаряжение в шкафчик и вышел ждать Джексона у ворот завода.

Его лучший друг вышел на парковку, тронутую утренним морозом, и выдохнул одно слово:

— Зал?

Ник засунул руки в карманы рабочего комбинезона.

— Да.

Ему это было жизненно необходимо, хотя он понятия не имел, где возьмёт силы. Усталость наливала тяжестью руки и ноги, каждый шаг отдавался новой болью в ступнях. Но альтернатива заключалась в том, чтобы поехать через весь город, колотить в дверь того старого викторианского дома и умолять на коленях.

— Слушай, — сказал Ник. — Ты мог бы сделать мне одолжение? Большое?

Джексон остановился.

— Ты никогда не просишь одолжений.

— Да, ну… я не люблю напрягать людей тем, с чем должен справляться сам. Но мне нужно поехать в Нью-Йорк в эти выходные. И я подумал, может, ты поедешь со мной.

Джексон наклонил голову.

— Правда? А что в Нью-Йорке?

— Один парень. Которому нужно… немного изменить направление.

Джексон задумался.

— Такое «изменить направление», которое включает кулаки?

Ник провёл носком ботинка по замёрзшему гравию.

— Может быть. А может и нет. Посмотрим, как пойдёт. Но я не жду, что ты будешь помогать с этой частью. Мне просто нужно, чтобы ты проследил, что я доведу дело до конца. И не сделаю какую-нибудь глупость — например, не разверну грузовик и не поеду к дому Обри.

— Хм. Да, ладно.

И всё. Никаких «дай подумать» или «ты уверен, что нас за это не арестуют?». Просто спокойное согласие, и Нику пришлось сдержаться, чтобы не обнять лучшего друга так крепко, что у кого-нибудь треснут рёбра.

— Но, — сказал Джексон, — если я поеду, у меня тоже будет просьба.

Ник нахмурился.

— Да?

— Да. Я никогда не был в Нью-Йорке, и там есть кое-что, что я всегда хотел сделать. — Джексон покатал массивными плечами и хрустнул шеей. — Мы должны сходить на шоу. На Бродвее.

— На шоу? Типа… где поют и всё такое?

— Ага. Где поют. И всякоепрочее. И под «прочим» я имею в виду, что там должны ещё и танцевать.

Ник уставился на него.

— Я говорю, что, возможно, мне придётся перекроить кому-то лицо, а ты хочешь потом пойти смотреть чёртовых «Кошек»?

— Эй, дружище, не осуждай. Я же не осуждаю. И я сам куплю билеты. Тогда тебе не придётся ничего объяснять Тэнси.

Ник развёл руками. Да какая разница. Он бы и на «Дисней на льд у» сходил, если бы Джексон захотел.

— Знаешь что? Ладно.

Джексон подошёл ближе и хлопнул его по спине.

— Спасибо. Не каждый день удаётся вычеркнуть что-то из списка желаний. Ты закажи билеты, я потом отдам деньги. Когда выезжаем?

— В субботу. Я отдал свою смену Карлу. Заеду за тобой в шесть утра. Вернёмся только в воскресенье вечером, так что возьми сумку.

— Отлично. Тогда увидимся в зале через пять минут?

— Да.

В своём грузовике Ник держал руки на руле строго в положении «десять и два». Может, если он заставит тело держаться под контролем, разум последует за ним.

Но без отвлечения работой мысли сорвались с поводка. В голове одна за другой вспыхивали фантазии.

Он представлял, как разворачивает грузовик. Как появляется на пороге дома Обри. Подхватывает её на плечо, несёт к ближайшей кровати и показывает ей, насколько годы разлуки уменьшили его любовь. А именно — никак. Хотя для него прошла целая вечность, их второй раз будет ещё более потрясающим, чем первый. Теперь он знает, как доставить ей удовольствие так, как раньше не умел.

Его пальцы сжались на руле.

Эта мечта манила его с силой тысячи пылающих солнц, но он должен был сопротивляться. Он обязан. В конце концов, он уже проходил через это. Смотрел в лицо будущему без неё, зная, что сам должен нажать на курок.

Жаль только, что во второй раз боль была ещё сильнее.

Обри ненавидела безделье.

Вчера Галлант написал ей, что переносит их поездку в Чикаго — на работе всё вышло из-под контроля, и он будет занят всю неделю.

Ты уверен? Я могу приехать сама, а ты поработаешь. Я так ждала этой встречи.

Мне очень жаль. Я ещё не успел написать тебе новое письмо, а ведь мы договорились именно так.

Её грудь сжалась, но она заставила себя ответить легко:

Ничего страшного. Хотя ты мог бы просто сказать мне эти слова, а не писать.

Она помедлила, потом добавила улыбающийся смайлик, чтобы смягчить намёк.

Долгая пауза. Потом:

Это письмо будет стоить ожидания. Поверь.

Она вздохнула, убрала телефон и попыталась вернуться к своему манифесту, но слова расплывались перед глазами.

Теперь, меньше, чем через сутки, она рухнула на диван с письмами Галланта. Ей нужно было отвлечься. Письмо. Если не новое, то хотя бы старое. Что угодно, лишь бы захлопнуть дверь перед воспоминаниями, которые снова и снова прокручивались у неё в голове.

Где знакомые пальцы запутываются в её волосах, открывая шею белым зубам. Где густые тёмные ресницы опускаются на точёные скулы, а Ник издаёт тот самый голодный звук, пока её руки скользят по его горячим, твёрдым мышцам.

По её телу пробежала дрожь. Она заставила себя сосредоточиться на странице. Её глаза семь раз пробежали один и тот же абзац, но мозг не уловил ни слова.

Нет. Это не работает.

Она опустила письмо, но взгляд случайно скользнул на стену у окна. Обычный кусок штукатурки — и вдруг новый удар молнии прошил её насквозь.

Она вскочила, рассыпав письма по дивану.

На кухне она заварила чай и уселась за стол. Нужно пообщаться с людьми. Это должно помочь.

Она достала телефон.

Она не видела Меган после их встречи в кофейне две недели назад и давно собиралась написать. Сейчас как раз подходящий момент. Тем более что работать с Ником на ферме она больше не могла. Их начинающиеся отношения с Галлантом этого не переживут. Не говоря уже о её собственном рассудке.

Привет. Как ты? Всё ещё сияешь, надеюсь. Я хотела сказать, что с радостью снова сходила бы на кофе. И, кажется, мне нужно сменить волонтёрскую группу. Работать с Ником… ну… не получается.

Она нажала «Отправить».

Появились пузырьки ответа.

Почему? Что случилось? Ты в порядке?

Обри провела рукой по лицу. Что случилось? Да ничего особенного. Просто она изо всех сил пыталась соблазнить бывшего парня, ради которого когда-то отказалась жертвовать карьерой — потому что, как выяснилось, всё ещё безумно его хочет, хотя встречается с другим.

Совсем ничего.

Её пальцы зависли над клавиатурой, не решаясь печатать, когда телефон снова пискнул.

Верхний баннер заставил её остановиться.

Пейдж Такер.

Она нахмурилась. Почему дочь Ника пишет ей? Она вышла из переписки с Меган и открыла сообщение Пейдж.

Привет, Обри. Извини, что так поздно пишу, но ты не могла бы завтра выступить перед моим математическим клубом? Это будет в конце дня, около трёх.

Обри уставилась на экран. Что-то в тоне показалось странным. Ни смайликов, ни восклицаний. Но, возможно, Пейдж просто пишет иначе, чем разговаривает.

Обри потёрла глаза. Наверное, она просто накручивает себя.

И всё равно ей нужно объяснить Пейдж, почему они больше не будут строить платформы для парада. Можно совместить это с выступлением. К тому же это избавит её от необходимости снова пялиться на ту чёртовустену.

Она написала три разных ответа, прежде чем остановилась на самом нейтральном.

Хорошо. Я буду. С нетерпением жду.

В пятницу днём Обри выбрала чёрный клетчатый твидовый костюм и те самые высоченные каблуки, из-за которых когда-то подвернула лодыжку. Но на этот раз она предусмотрительно положила их в сумку и прошла две с половиной мили до школы в балетках, переобувшись только перед входом.

Миссис Рунг — седовласая, в очках, хрупкая, как зубочистка — встретила её в кабинете математики тёплой улыбкой и рукопожатием куда более энергичным, чем можно было ожидать от женщины за семьдесят.

— Спасибо, что пришли. Мы очень рады. Женщинам в математике редко дают слово, поэтому, когда Пейдж предложила пригласить вас, я сразу согласилась.

Обри улыбнулась.

— Спасибо. Для меня это много значит, потому что именно здесь началась моя любовь к математике. Для меня честь поделиться этим со следующим поколением.

Миссис Рунг просияла.

Обри встала у доски. Перед ней сидело море молодых лиц. Пейдж была впереди, но Обри обращалась ко всему классу.

Она с воодушевлением рассказывала о своей работе — о том, как математика может быть не только интеллектуальным вызовом, но и инструментом, способным менять мир. Возможности безграничны. Всё зависит лишь от воображения тех, кто применяет числа к реальности.

Двадцать пар глаз следили за ней. И у неё болезненно сжалось сердце. В этой комнате было столько надежды. Столько мечтаний. Она молилась, чтобы ни один из этих детей не запутал свою жизнь так, как это сделала она.

Когда она закончила, мальчик с выступающими зубами поднял руку.

— Можно спросить? Почему вы решили не преподавать? Разве большинство докторов по математике не становятся преподавателями?

— Да, — сказала Обри. — И я бы посоветовала всем, кого тянет к преподаванию, идти этим путём. Учителя — это кровь, питающая будущее математики. Но мне хотелось работать руками, применять знания на практике. Это менее привычный путь, и найти такую работу сложно. Обычно такие вакансии не публикуют в интернете — приходится много общаться, налаживать связи. Но для меня это стоило усилий. Знание, что я действительно меняю что-то к лучшему, давало мне чувство смысла. Работа в Osos была самым важным делом в моей жизни.

Её голос дрогнул на последних словах. Она сжала губы, позволяя задать следующий вопрос. Последнее, чего ей хотелось — расплакаться перед двадцатью незнакомцами.

Ну… перед девятнадцатью незнакомцами и дочерью первого, и, возможно, единственного, мужчины, которого она когда-либо любила.

Девочка с туго заплетёнными косами подняла руку.

— А каково это — быть женщиной в математике? Вам приходится сталкиваться с большими трудностями, чем мужчинам?

— Да, — честно ответила Обри. — И это несправедливо, когда тебя оценивают строже, чем твоих коллег-мужчин. Когда приходится снова и снова доказывать свою компетентность, в то время как им верят на слово. Но с этим справляешься. Продолжаешь делать свою работу, и в конце концов с результатами никто не может спорить. По крайней мере, я всегда смотрела на это именно так.

Девочка кивнула, по-видимому, удовлетворённая ответом.

Когда вопросы иссякли, ученики зааплодировали. Пока ребята выходили из класса, Пейдж собрала свои вещи.

— Можем встретиться на парковке?

— Конечно, — сказала Обри.

Пейдж выскользнула за дверь, но Обри задержалась, позволяя миссис Рунг снова сжать её руку — столь же сокрушительно, как и в первый раз.

— Это было замечательно, — сказала учительница.

Обри покраснела.

— Спасибо. Мне было приятно.

Они ещё немного поговорили, и когда миссис Рунг, наконец, отпустила её, Обри вышла на улицу, подышала на замёрзшие руки и оглядела парковку. За семнадцать лет здесь всё сильно изменилось. В её время площадка была просто грунтовой.

— Эй. Спасибо, что встретилась со мной.

Обри обернулась и замерла. У неё упал желудок.

Под глазами Пейдж лежали синеватые тени, особенно заметные в весёлом солнечном свете. Белая вязаная шапка с пушистым помпоном сидела поверх клубнично-рыжих косичек, но даже этот жизнерадостный образ не мог скрыть напряжение на её лице.

— Привет. Ты в порядке? Ты же больше не болеешь?

Пейдж издала грустный смешок.

— Это так заметно?

— Ну… да. Как будто у тебя уровень энергии упал с одиннадцати до пяти.

— Извини. Просто… да. Не очень хорошо себя чувствую. Живот странно ведёт себя всю неделю.

Губы Обри сжались. Как и в переписке, голос Пейдж звучал странно — хрупко, натянуто. Обри перебрала в голове причины, по которым у шестнадцатилетней девушки может быть тошнота почти неделю, и остановилась на одной, от которой её сердце болезненно сжалось.

Она снова внимательно посмотрела на Пейдж, но та совсем не светилась, как Меган. Совсем наоборот.

Значит, она, наверное, ошибается. По крайней мере, Обри оченьнадеялась, что ошибается.

— Ты… хочешь поговорить? — осторожно спросила она.

Пейдж прикусила щёку изнутри.

— Вообще-то да. У меня есть вопрос. Он прозвучит совершенно безумно, но у меня есть причины, честно.

Холодная тревога скользнула по позвоночнику Обри. Ей вдруг очень захотелось не слышать того, что будет дальше. А вдруг это о Нике? О их общем прошлом?

— Это… не тот вопрос, который лучше задать своему папе? — осторожно сказала она.

Пейдж опустила взгляд, и на её лице проступило чувство вины.

— Нет. То есть… я знаю, что вы с ним… ну… оказывается, вы довольно хорошо знали друг друга в школе.

Кровь мгновенно отхлынула от лица Обри.

— Но, — поспешно добавила Пейдж, — я понимаю, что это не тот разговор, который мы должны вести. То, что я хочу спросить, связано с другим. Просто это будет выглядеть странно.

Обри внутренне напряглась. Может, если она просто притворится мёртвой, земля пожалеет её и разверзнется прямо под ногами.

— Я...

— Пожалуйста, просто скажи, можешь ли ты сделать вот это.

Пейдж высунула язык и свернула его трубочкой. Обри уставилась. Потом уставилась ещё сильнее.

— Что?

— Я знаю, — Пейдж заёрзала. — Я же сказала, это не будет иметь смысла. Просто… пожалуйста. Ты можешь так?

Обри покачала головой, что нисколько не уменьшило её растерянность.

— Эм… вроде нет?

— Вроде или точно? Попробуешь? — Пейдж снова свернула язык трубочкой и жестом показала: теперь твоя очередь. Её брови поднялись домиком, глаза стали огромными, как у испуганного оленя.

Обри высунула язык. Попробовала согнуть. Скрутить. Но как ни старалась, повторить трюк не смогла.

— Нет. Не получается.

Пейдж закрыла лицо руками.

— О боже, — бормотала она снова и снова.

Обри огляделась в поисках помощи, но парковка была почти пустой — большинство учеников уже разошлись.

— Я вообще не понимаю, что происходит, — сказала она наконец. — Может, мне позвонить кому-нибудь? Твоим родителям, например?

Пейдж опустила руки. Её глаза были полны… облегчения?

— Нет, нет. Ничего такого. Господи, извини. Наверное, я сейчас выгляжу ужасно.

— Эй, со всеми бывает. Просто я не понимаю, чем могу помочь.

— Ты уже помогла. Мне просто… нужна минутка.

Они постояли в молчании, пока дыхание Пейдж не выровнялось. Она провела рукой по глазам.

— Я правда в порядке. Спасибо, что пришла в математический клуб.

— Пожалуйста? — неуверенно сказала Обри.

Пейдж кивнула. И словно сбросила со своих плеч сто фунтов, хотя, может быть, ещё пятьдесят всё-таки осталось.

— И спасибо, что попробовала с языком. Я знаю, это всё выглядит совершенно странно, но я когда-нибудь объясню.

— Не нужно. Что бы ни происходило, это не моё дело.

— Да, — тихо сказала Пейдж. — На минуту мне показалось, что твоё. Но ты права. Хотя это не значит, что я всё равно не расскажу. Я вообще открытая книга, если ты не заметила. Кстати… увидимся завтра? На платформах?

Обри сглотнула подступившую к горлу кислинку.

— Да, кстати об этом… Ты должна знать: я говорила с Меган о смене группы. Но не из-за тебя. Мне правда нравилось работать с тобой.

— О. — Пейдж кивнула. — Понятно. Ты хочешь избегать моего папу.

Обри помедлила. Лгать было бы нечестно, а Пейдж каким-то образом уже догадалась.

— Думаю, так будет лучше для всех.

— Слушай, я понимаю. Но можешь не переживать. Его завтра не будет. Он вчера поехал на ферму закончить сварку, а сегодня натягивает проволочную сетку. Завтра нам останется только прикрепить кукурузу. И мне очень хотелось бы закончить это вместе с тобой. Если ты не против.

Что-то бурно перевернулось в груди Обри. Значит, Ник тоже её избегает? И её сердце теперь… что? Летит вверх? Падает? Она не могла понять. Да и какая разница — ведь она сама приняла такое же решение первой.

— Но разве тебе не будет неловко работать со мной? — спросила она. — Наверное, странно знать, что мы с твоим папой когда-то были… близки.

Пейдж потянула косички, на её губах появилась застенчивая улыбка. Удивительно, но эта тема смущала её меньше, чем история с языком.

— На самом деле нет. Даже наоборот. Это своего рода облегчение. Знать, что он способен на такое. Потому что я просто хочу, чтобы он был счастлив. Правда. Думаю, лучше, если ты будешь знать это сразу. Открыто.

Обри на секунду растерялась, не понимая, что с этим делать.

— Эм… я тоже хочу, чтобы он был счастлив.

— О, отлично, — искренне сказала Пейдж. К ней вернулась часть обычной жизнерадостности. — Значит, хотькто-то со мной на одной странице.

Когда Обри ничего не ответила, Пейдж добавила:

— Поняла? На одной странице? Пейдж5. Со мной?

Обри покачала головой. В голове у неё был белый туман.

— Ладно, каламбуры не всем нравятся, наверное. Ничего. Но я всё равно не перестану пытаться. Так что… увидимся завтра?

— Ладно, — растерянно сказала Обри. — Конечно.

— Отлично.

Пейдж ушла.

Обри ещё долго стояла на парковке, прокручивая разговор снова и снова в поисках хоть какого-то объяснения. Но мысли ускользали куда-то вверх — лёгкие, как гелиевые шарики, неспособные к логике.

Что, чёрт возьми, только что произошло?