Семнадцать лет назад

Когда отец Обри, наконец, познакомился с её парнем, это произошло совершенно случайно.

Это был обед вторника, когда она закончила смену в боулинг-клубе. Через двадцать минут она встретилась с Ником в мексиканском ресторанчике на Мэйн-стрит — на их еженедельном свидании.

Они всегда садились за крошечный столик на двоих у окна. Снаружи мимо прогуливались сталевары со своими жёнами: кто-то держался за руки, кто-то раскачивал между собой детей, а кто-то просто существовал в той спокойной, лёгкой тишине людей, которые любят друг друга десятилетиями и уже сказали почти всё, что нужно было сказать.

Наблюдая за ними, Обри всегда чувствовала, как тёплые следы остаются у неё на сердце. Как они с Ником будут выглядеть через двадцать лет? Будут ли останавливаться на углах улиц, чтобы поцеловаться? Ходить рядом, едва касаясь друг друга мизинцами? Будут ли время от времени встречаться взглядами и обмениваться теми понимающими улыбками, в которых скрыта глубина прожитых вместе лет?

Возможностей было бесконечно много, и ей нравилось гадать. Особенно ей нравилось то, что у них впереди есть двадцать лет, чтобы это узнать.

Сегодня они заказали своё обычное гуакамоле, тако и безалкогольные маргариты. Ник наваливал абсурдное количество зелёного соуса на каждый чипс, а Обри постоянно подныривала со своим, чтобы украсть половину его порции.

Он надулся.

— Эй. И как я должен стать большим и мускулистым, если ты всё время крадёшь мою еду?

— Большим и мускулистым? — Она проглотила чипс и подперла подбородок кулаком. — Прости, но, по-моему, это не твоё будущее. Я даже представить такого не могу.

На самом деле он понемногу набирал вес — теперь он мог покупать себе еду. Но за последний месяц только чуть-чуть сгладились впадины на его щеках.

Ник зачерпнул половину оставшегося гуакамоле и запихнул в рот.

— Подожди. Когда-нибудь я подхвачу тебя и закину на плечо.

Она захихикала.

— Какой пещерный метод.

— Ну а что? Разве девушкам это не нравится? Разве парни в этих любовных романах не подхватывают женщин всё время?

— Кто знает? Я же не читаю книги, помнишь?

— Мм. Точно. — Ещё один чипс исчез. — Тогда, может, я просто прижму тебя и не отпущу. Заставлю слушать, как я читаю «Войну и мир».

Она фыркнула.

— Серьёзно? Такой план? Быть мускулистым пещерным человеком, который держит свою девушку в заложниках и насильно кормит её русской литературой?

— А почему бы и нет?

Его улыбка отразила её собственную, и совершенство момента накрыло её целиком. Она откинулась на спинку стула и смотрела, как он ест столько, что хватило бы заполнить чёрную дыру. На самом деле она таскала у него гуакамоле только потому, что знала — они закажут ещё одну порцию. И ещё.

По вторникам они всегда раздували счёт, а потом, постанывая, выползали из ресторана. Потому что со среды по понедельник каждый лишний цент они откладывали на поездку в Нью-Йорк.

Но сегодня былих день. Поэтому они ели, смеялись и перегибались через стол, чтобы украсть поцелуй, когда никто не смотрел. Впрочем, иногда целовались итогда, когда на них смотрели.

Потом, расплатившись, они вышли в душный полдень, крепко переплетя пальцы.

Держаться за руки. Наверное, даже через двадцать лет, подумала она.

На травянистой площади они укрылись от июльского солнца в тени эстрады. Обри прижала Ника спиной к каменной колонне и поцеловала, наслаждаясь вкусом лайма и соли.

Он застонал, когда она запустила пальцы в его кудрявые волосы. Её не волновало, что он только что с работы, что пот высох полосами на его обожжённой солнцем коже, что угольная пыль испачкала его одежду. Ничего не существовало, кроме того, как он притягивал её к себе, кроме его пальцев, широко раскинутых на её пояснице. Она наклонила голову, позволяя ему целовать её глубже.

Она могла бы делать это часами. Неделями.

Всю жизнь.

Неподалёку раздался смешок, и момент рассыпался.

— Чёрт, они всё ещё целуются? Можно подумать, им уже не надоело.

Ник напрягся. Обри резко обернулась.

У дальней балюстрады стояли шесть зрителей. Среди них была Джина Абрамо — её густые чёрные волосы свободно спадали до такого же пышного зада. Рядом стоял Галлант, небрежно обняв её за талию.

— Привет, Маклин.

Обри сузила глаза, но он звучал дружелюбно — не так, как тот, кто сказал первую фразу.

Лучший друг Галланта, Брант Рейнхолд, мерзко улыбнулся. Один передний зуб сиял белее остальных, и это напомнило Обри первый баскетбольный матч, на котором она болела за команду. Тогда Брант подрался с игроком соперников и потерял настоящий зуб.

— Ты что-то хотел сказать? — резко спросила она.

Он щелчком отбросил сигарету на бетон и раздавил её кроссовком.

— Просто удивлён, что вы всё ещё мутите.

— Мы немутим, — холодно сказала она. — Ник — мой парень.

— Ага. — Брант пососал фальшивый зуб. — Ну, тогда смотри, не залезь на него сверху позже. Не уверен, что твойпарень переживёт такие бёдра, какие у тебя.

Вся компания Бранта захихикала. Кроме Джины, которая выглядела шокированной, и Галланта, который нахмурился.

Ник шагнул вперёд.

— Слушай, придурок. Можешь трепать дерьмо обо мне, но не о моей девушке. И ты уж точно не имеешь права делать идиотские замечания о её теле.

— Да? И что тогда? О, подожди, знаю. — Брант театрально замахал руками. — Ты сейчас достанешь свои карате-штучки и заставишь меня извиниться? О нет, только не это.

Горькая ярость заполнила рот Обри. Она уже собиралась шагнуть вперёд, но Ник обхватил её запястье длинными пальцами и потянул назад.

— Именно это и произойдёт, — сказал он ровно, без эмоций. — Потому что я никуда не уйду, пока ты не извинишься. Так что можешь сделать это своим красивым лицом… или с разбитой губой.

Брант плюнул на бетон.

— Да ладно. Хватит врать. Все знают, что ты жульничал, когда дрался с Галлантом.

— Правда?

— Да. — Брант взглянул на друга. — Так?

Галлант моргнул, потом отвёл взгляд в сторону, будто искал выход.

— Так.

Жар поднялся в животе Обри. Ей хотелось спросить, как можно жульничать в том, где нет правил, но она не стала тратить дыхание.

— Выбирай, — сказал Ник.

Брант хрустнул костяшками пальцев.

— Знаешь что? Давай. Если здесь кто-то и будет извиняться, так это ты — перед Галлантом. Мне не нравится, когда обижают моих друзей, и давно пора расставить всё по местам.

Ник оскалился по-волчьи.

— Наконец-то. Хоть в чём-то мы согласны.

Обри должна была вмешаться. Или, точнее, должна былазахотеть вмешаться. Но какая-то дикая часть её души вибрировала от гордости, потому что она ненавидела задир. Особенно тех, кто пытался возвыситься, подавляя других.

Ник вышел в центр эстрады и жестом подозвал Бранта. Его лицо было холодной, жёсткой маской, но она увидела, что скрывается под ней — лёгкий блеск предвкушения в глубине глаз.

Тем не менее она напряглась. Она знала, кто нанесёт первый удар — ктовсегда наносит первый удар — и фантомная боль вспыхнула в ней, когда кулак Бранта врезался Нику в глаз.

Но она впилась ногтями в ладони и не вмешалась. Как и ожидалось, уже через мгновение Ник оправился и ринулся в драку с мрачной, бычьей грацией.

Потасовка длилась вдвое меньше, чем его драка с Галлантом. Меньше, чем через минуту Ник уже прижимал щёку Бранта к колонне, выкручивая ему руку за спину под таким углом, что Обри это напомнило, как на День благодарения отрывают индюшачьи ножки.

— Ну? — Ник дёрнул сильнее.

Брант взвыл и бросил дикий взгляд на своих друзей. Никто не двинулся. Кровь текла из его носа, оставляя пятна на жёлтой футболке-поло.

— Э-э… ладно. Прости, Маклин.

Ник ещё сильнее выкрутил ему руку, и тот снова заскулил.

— Мы не в армии, придурок. Её зовут Обри.

— Точно. Обри. Прости, Обри.

— За что? — подсказал Ник.

— Я… э-э… не хотел ничего плохого сказать про твои бёдра. Я имел в виду, что они… очень сильные. Ну должны же быть, да? Все же видели, как ты выступаешь в перерыве, когда...

— Господи. — Ник издал раздражённый звук и толкнул Бранта прочь.

Тот повалился на друзей, которые поймали его больше от неожиданности, чем из желания помочь.

Ник повернулся к Обри и переплёл пальцы. Первый удар Бранта рассёк кожу под одной идеальной бровью, и кровь стекала ему в глаз и на рубашку.

Но она не отпрянула. Он был красив даже таким. Она сжала его руку и отвернулась от Джины и остальных, оставив их разбираться со своими мыслями о произошедшем.

За углом Ник остановился и оторвал квадрат ткани от своей рубашки.

— Насколько всё плохо? Мне нужны швы?

Она наклонилась, рассматривая рану. У неё не было опыта в таких вещах, но порез не был глубоким.

— Думаю, нет. Может, просто пластырь-«бабочка». Болит?

Он пожал плечами.

— Недостаточно, чтобы тратить время на разговоры об этом.

— Это было… мило. То, что ты сделал.

Он фыркнул.

— Мило? Мило было бы принести тебе цветы.

— Ни за что. Я выберу драку вместо цветов в любой день. Или вместо любовного письма. Хотя… если бы ты прижал меня и читал Достоевского — это тоже сработало бы.

— Ты самая идеальная девушка в мире. Знаешь это? Только есть одна проблема.

Она приподняла бровь.

— Какая?

— «Войну и мир» написал Толстой. Не Достоевский. Ну серьёзно.

Она рассмеялась и поцеловала его в щёку, не обращая внимания на солоноватый привкус крови.

— Давай заедем в аптеку, а потом я обработаю тебе рану у себя дома, хорошо?

Он замялся.

— Твоих родителей не будет?

— Ещё нет. Сейчас только четыре.

Он кивнул. В машине он прижимал импровизированную повязку к лицу, пока она ехала полторы мили до кирпичной аптеки, где в детстве покупала жвачку за пять центов и крем-соду.

Она припарковалась у обочины и выскочила из машины.

— Сиди здесь.

К её удивлению, он не стал спорить, просто откинулся на подголовник и сильнее прижал к глазу комок ткани.

— Ладно. Спасибо.

Она едва сдержала улыбку, когда колокольчик звякнул над дверью. Ник всегда заботился о ней. Но это был первый раз, когда он позволил ей отплатить тем же.

И это ощущение ей очень нравилось.

Внутри она нашла пластырь-«бабочку», бутылку перекиси водорода и стерильную марлю. В аптеке пахло лимонами, и это немного отвлекало от пыли, покрывавшей всё вокруг.

У кассы Обри выложила покупки на скрипучую ленту. За прилавком сидела Тэнси Берроуз — та самая девушка, которая когда-то стала свидетелем первого поцелуя Ника. И второго поцелуя Обри, если быть точной — первый она потратила на Джулиана Бирнса в «бутылочке».

Нонастоящий первый поцелуй был с Ником. Тот, который имел значение.

Тэнси лениво начала искать ценники. За два месяца после выпуска она почти не изменилась — всё та же свободная футболка, тёмные джинсы и армейские ботинки, и, похоже, никакого желания разговаривать с покупателями. Но Обри заметила тёмные припухлости под её глазами.

— Эй. С тобой всё в порядке?

Тэнси подняла взгляд.

— Конечно. А почему не должна?

— Не знаю. Ты просто выглядишь… грустной.

Тэнси пожала плечами.

— Ну, я сильно поругалась со своей дерьмовой мамашей. Уверена, это не последний раз.

— О. Это ужасно. Хочешь поговорить?

— Нет. — Тэнси вернулась к поиску ценников, потом бросила взгляд в грязное окно. Ник сидел в машине, освещённый дневным светом. — А это всё для чего? Твой парень опять кому-то морду набил?

Обри моргнула от такой прямоты.

— Эм… возможно.

— Хм. Тот парень заслужил?

— Определённо.

— Ну тогда молодец.

Обри ничего не ответила. У неё возникло ощущение, что этот разговор был просто способом сменить тему.

Тэнси четыре раза перевернула бутылку перекиси, прежде чем нашла ценник на крышке.

— Какой он вообще? Этот новенький?

У Обри неприятно сжался желудок.

— Он живёт здесь уже полгода. Думаю, он больше не считаетсяновеньким.

— Это Хендерсон. Через пять лет мы будем называть его так же.

Обри раздражённо выдохнула. Что-то в этом небрежном замечании зажгло в ней искру.

— Вообще-то он самый невероятный человек из всех, кого я встречала. Как… рыцарь в сияющих доспехах. Он благородный. И самоотверженный. Из тех людей, кто поступает правильно, несмотря ни на что, даже если это причиняет ему боль. А таких сейчас редко встретишь. Я даже не думала, что такие парни ещё бывают.

Руки Тэнси замерли на коробке пластырей. Она подняла взгляд, и в её бледных глазах мелькнул интерес.

— Это и правда редкость.

Обри неловко переступила с ноги на ногу, жалея о своей эмоциональной речи.

— Прости.

— За что?

— Я просто… иногда защищаю его. Люди иногда его неправильно понимают.

Тэнси смотрела ей прямо в глаза. Крошки туши прилипли к её щекам, а белки глаз были пронизаны красными прожилками. Она явно плакала.

— Тыточно в порядке?

— Ага. — Тэнси постучала ногтем по сумме на кассе и протянула пакет. — Вот.

Обри отсчитала деньги, раздумывая, стоит ли продолжать разговор, но только пожала плечами и взяла покупки. Уже у двери она обернулась.

— Эй. Надеюсь, тебе станет лучше. И что у тебя с мамой всё наладится.

— Спасибо. — Тэнси снова повернулась к окну. — Слушай. Ты сказала, он как рыцарь? Всегда поступает правильно?

Обри остановилась. Момент странно накренился, словно пылинки в воздухе вдруг поменяли направление, или гравитация потянула её вверх вместе с желудком.

— Да. Он такой.

— Хм. Это здорово. Хорошего дня.

— Тебе тоже.

Она поспешно вышла.

В машине Ник посмотрел на неё вопросительно.

— Что случилось? Ты выглядишь… странно.

Обри сглотнула подступившую к горлу тошноту. Что случилось? Её бросало то в жар, то в холод.

— Да не знаю. Там была Тэнси Берроуз, но она вела себя странно. Почему-то у меня от этого мурашки по коже.

Он непонимающе посмотрел.

— Кто вообще такая Тэнси Берроуз?

Обри рассмеялась, и тяжесть момента треснула и рассыпалась. Он действительно не имел ни малейшего представления.

Она завела машину.

— Забудь. Неважно. Она никто.

Дома Обри провела Ника на кухню, где он снял разорванную, окровавленную рубашку и бросил её в мусор. Он наклонился над раковиной и позволил ей хлопотать вокруг него, пока вода не стала розовой. Пока она осторожно стирала запёкшуюся тёмно-красную корочку крови с его брови, он воспользовался моментом, чтобы обвить её рукой и притянуть к себе.

Обри хихикнула. С тех пор как они решили переспать, Ник стал смелее. Постепенно он начал ей доверять. Доверятьим. Ей нравилась эта новая, мягкая собственническая нотка в его прикосновениях — то, как его руки будто говорили: моя. Тем более что её тело всегда соглашалось, отвечая волной тепла.

Она аккуратно выровняла пластырь-«бабочку» над порезом. Он тут же обнял её второй рукой за талию, сцепив пальцы у неё за спиной.

Она прикусила губу и попыталась сосредоточиться, но кровь в её жилах словно сбилась с курса. Та часть его тела, прижатая к её животу, ощущалась гораздо твёрже, чем мгновение назад.

Она приклеила одну сторону пластыря.

— И о чём же ты сейчас думаешь?

Он тихо, низко пробурчал в горле.

— Попробуй угадать.

— Хм. «Война и мир»? Достоевский?

Он усмехнулся.

— Это Толстой, варвар.

— А, точно. Ну в любом случае, я и не знала, что мёртвые русские писатели так тебя возбуждают.

Он тихо засмеялся.

— Это скоро закончится, если ты продолжишь говорить в таком духе.

— Хочешь, чтобы я говорила о чём-нибудь другом?

— Да. — Он притянул её ближе. — Поговори о нас. Скажи, когда я, наконец, смогу сделать тебя своей.

Тепло разлилось у неё в животе.

— Скоро. Как только у нас будет ночь наедине.

— Обязательно ночь? — Он наклонился и ткнулся носом ей в щёку, сбив её прицел. Пластырь склеился сам с собой, и ей пришлось оторвать его и начать заново.

— Перестань, — сказала она. — Я не могу сосредоточиться. И да, обязательно ночь. Никто не теряет девственность днём. Это должно быть сексуально и романтично. Желательно перед камином, когда за окном льёт дождь.

Он тихо, чувственно рассмеялся.

— Ты же понимаешь, что сейчас июль?

— Ну и что? Я хочу дождь. И огонь. А теперь стой спокойно.

Он послушался.

— Дождь и огонь. Что ж, всё, чего пожелает моя леди, моя леди...

Звук прочищенного горла разрезал воздух между ними.

Обри резко отшатнулась и тут же пожалела об этом. Ник стоял у раковины, вода всё ещё текла, он был без рубашки, левая сторона тела измазана кровью, а пластырь болтался под бровью, как вялый белый флаг капитуляции. Спереди его рабочие брюки из хаки недвусмысленно натягивались.

Её сердце сжалось в холодную точку.

В дверном проёме кухни стоял её отец. Его щеки пылали, под стать огненно-рыжим волосам.

— Что здесь происходит?

— Эмм… пап. Привет. — Её голос сорвался вверх. — Разве ты не должен быть на работе?

— Я и был. Работал. А потом закончил работать, как обычно, и пришёл домой, как обычно. И почему этот человек стоит на нашей кухне, истекает кровью и лапает тебя?

Обри рискнула взглянуть в сторону, но выражение ужаса на лице Ника ясно говорило, что помощи от него ждать не стоит. Она закрыла воду и шагнула вперёд, стараясь хотя бы выиграть ему время.

— Это мой парень. Ник.

— Ник, — каменным тоном повторил её отец. — И он истекает кровью, потому что?

— Потому что… — она замолчала. Чёрт.

Позади неё Ник втянул воздух.

— Я… э… подрался. Сэр.

Обри зажмурилась. Это должно быть кошмар. Сейчас она проснётся. Но когда она снова открыла глаза, ничего не изменилось.

— Очень… э… приятно познакомиться, — пробормотал Ник. — Сэр.

Отец ничего не ответил. Он шагнул в комнату, взял Обри за руку и вывел её в гостиную.

— Тыне говорила, что он из тех парней, которые лезут в драки.

Она выдернула руку.

— Потому что это не так. То есть… не без причины. Он сделал это сегодня только потому, что Брант Рейнхолд сказал обо мне ужасную вещь, и Ник заставил его извиниться.

Его челюсть напряглась, пока он переваривал услышанное.

— Он… защитил тебя?

— Да! — ей хотелось схватить его за лацканы и встряхнуть. — И ты должен это ценить, а не осуждать его.

Он задумался, и румянец на его лице начал спадать.

— Ладно. Но он… не такой, каким я его представлял. Почему он такой худой?

Она плотно сжала губы.

— Потому что его отец — придурок и не держит дома еды.

— То есть его неправильно воспитывают?

— Пап, это вообще не его вина.

— Может и так, но это не значит, что это не важно.

Это мгновенно лишило её слов. Она не могла это опровергнуть, но в то же время это сводило всю сложную, прекрасную личность Ника Такера к одному пункту. Да, важному, но далеко не единственному. Если уж на то пошло, его трудная домашняя жизнь только доказывала силу его характера.

— Слушай. — Отец потер переносицу большим и указательным пальцами. — Просто приведи его в порядок, найди ему какую-нибудь одежду и отправь домой. А нам с тобой нужно поговорить.

Она напряглась.

— О чём?

— О будущем.

Она глубоко вдохнула, но так и не нашла слов. Поэтому просто пошла сделать то, о чём он попросил. Ник стоял у кухонной раковины, всё ещё ошеломлённый.

— Это плохо, — сказал он. — Это очень, очень плохо, да?

— Могло бы быть лучше, — ответила она, приклеивая пластырь. — Но мой папа разумный. Я смогу всё объяснить.

Ник кивнул, но выглядел всё так же потрясённо.

К тому времени, как Обри нашла для него чистую рубашку, он немного пришёл в себя — настолько, что, проходя через гостиную к выходу, остановился перед её отцом. Ник выпрямился во весь рост и спокойно встретил его взгляд.

— Простите. Жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах. Но я хочу, чтобы вы знали: я искренне люблю вашу дочь. Всем сердцем.

Грудь Обри наполнилась гордостью. Это было даже сильнее, чем его защита на площади.

Её отец поднял густые рыжие брови.

— Рад это слышать.

— Хорошего вечера. — Ник направился к двери. — Сэр.

Когда он ушёл, отец усадил Обри на синий диван. Сам он сел рядом и тяжело вздохнул — так, будто за одно мгновение постарел на десять лет, хотя ему только недавно исполнилось сорок пять.

— Значит… это и есть знаменитый Ник. Наконец-то.

Обри сложила руки на коленях.

— Да.

Ещё один вздох.

— Ты серьёзно к нему относишься?

— Да.

— Насколько серьёзно?

— Очень. — Её пальцы переплелись. — Он самый благородный человек из всех, кого я знаю.

— Благородный? — её отец скептически хмыкнул. — Он не выглядел благородным, когда лапал тебя.

Её сердце подкатило к горлу. Как же ей хотелось вернуться назад во времени и уговорить Ника прийти на ужин в такой день, когда он мог бы принести букет для её матери и пожать руку её отцу.

Но это было бесполезное желание.

— Я знаю, но...

— И он устроил драку из-за тебя.

— Он не начинал, — поспешно сказала она, абсурдно благодарная привычке Ника наносить первый ответный удар. — Брант начал. Ник просто дал сдачи.

Её отец хмыкнул.

— Его неправильновоспитывают, Обри. Возможно, для меня это значит больше, чем для тебя, но люди учатся у своих родителей. Со временем они становятся похожими на них.

Она раздражённо зашипела.

— Это предвзято.

— Это реалистично.

На этом месте Обри упёрлась. Её отец тоже, и в итоге она повторила ту же речь, которую только что произнесла перед Тэнси. В тот момент ей особенно хотелось обладать даром Ника обращаться со словами, потому что её собственные совершенно не передавали всего того, что он значил для неё. Она не могла объяснить, как его объятия становились для неё убежищем, как его письма прожигали её изнутри — каждое слово как искрящаяся звезда, летящая через её небо. У неё не было поэзии, чтобы описать свою уверенность: Ник стоит того. Стоит чего угодно.

И всё же её отец слушал. А когда она закончила, он взял её руки в свои.

— Всё это прекрасно, — сказал он. — Но, возможно, к лучшему, что всё это закончится через пару недель.

Она напряглась.

— Закончится?

— Когда ты уедешь в Нью-Йоркский университет.

— Вот как раз об этом, пап. Я решила… я, эм…

Его руки сжались вокруг её пальцев. И почему-то это давление придало ей сил.

— Я беру академический отпуск. На год. Я не поеду в Нью-Йорк без него.

Вот. Она сказала это. В самый неподходящий момент, но иначе было бы предательством.

Отец резко отпустил её руки, словно обжёгся.

— Что? Нет. Абсолютно нет.

— Да. Я остаюсь в Хендерсоне ещё на год, чтобы накопить денег, а потом мы уедем вместе. Мы собираемся жить...

— Нет! — прогремел он. На виске у него вздулась жила. — Абсолютно нет. Ты ведь ещё не сказала об этом университету?

— Нет, но это не обсуждается.

— Всё обсуждается. — Он вскочил и начал ходить по комнате. На его щеках снова выступили красные пятна, ярче, чем раньше на кухне. — И ты слишком много работала, чтобы откладывать поступление. У тебя есть план. Я не позволю тебе выбросить его ради какого-топарня.

— Он не просто парень!

Разговор быстро вышел из-под контроля, превратившись в хаос повышенных голосов и горячих доводов.

— Собери сумку, — сказал её отец, когда Обри расплакалась. — Мы уезжаем на несколько дней. Куда-нибудь, где ты сможешь всё обдумать. По-настоящему обдумать — подальше от этого мальчика. Тебе нужно взглянуть на ситуацию с ясной головой.

— Я не хочу никуда ехать. И мне нечего обдумывать.

— Я не спрашиваю.

— Мне всё равно. Ты не можешь меня заставить.

Его глаза вспыхнули.

— Подумай об этом, Обри. Это инерция. Простая физика. Если ты останешься в Хендерсоне, уехать будет всё труднее и труднее. А я знаю, что ты не хочешь для себя такой жизни. И я тоже этого для тебя не хочу.

Она всхлипнула. Она не сомневалась, что он желает ей добра. Но он не понимал.

Она поднялась на ноги, сжимая руки в кулаки. Его глаза стали холодными, как куски нефрита, и, вытирая слёзы, она представила, что её собственные стали такими же.

— Слушай, пап. Я люблю тебя, но это не тебе решать. Мне уже восемнадцать. Я взрослая. И я знаю, чего хочу. Так что, если ты поставишь что-то на моём пути — я просто обойду. Если собьёшь меня с ног — я встану снова. Если ты...

— Не заканчивай это предложение, — почти закричал он. — Не мне.

Она шагнула вперёд.

— Нет, именно тебе. Ты сам учил меня никогда не сдаваться. И знаешь что? Ты не можешь выбирать, когда это правило действует. Так что да — если ты загоняешь меня между молотом и наковальней, я просто найду середину и пойду прямо по ней. И это как раз она. Средний путь. Тот, который ведёт меня туда, куда я хочу.

Он уставился на неё, но под его гневом мелькнул едва заметный блеск. Обри осмелилась надеяться, что хоть немного его впечатлила.

— Мы едем, — сказал он. Узел его галстука перекосился. — И это окончательно.

— Знаешь что? — огрызнулась она. — Ладно. Если ты согласишься, что, когда мы вернёмся, на этом всё. Если я всё ещё захочу остаться — я останусь, и мы больше не будем это обсуждать.

Его челюсть напряглась.

— Хорошо. Но толькоесли ты действительно честно и с открытой головой пересмотришь своё решение.

Несмотря на злость и обиду, её вдруг захлестнула волна любви.

— Хорошо. Да. Спасибо.

— Тогда иди собирайся. Мы уезжаем завтра. На неделю.

Он ушёл звонить — наверняка перестраивать рабочий график. Обри вернулась в свою комнату и начала собираться.

Она набила чемодан, почти не глядя, что кладёт внутрь, а потом остановилась посреди комнаты, пытаясь вспомнить, что ещё нужно взять.

Её взгляд упал на стол в углу.

Она помедлила лишь секунду, потом села и вырвала лист из спирального блокнота. Любое письмо, которое она могла написать, будет далеко не таким красивым, как письма Ника. Но это хотя бы станет заявлением. Обещанием. Чем-то, за что он сможет держаться, пока её нет.

Она сняла колпачок с фиолетовой ручки и начала писать.

Неполный список того, за что я тебя люблю…