Ник проснулся с раскалывающейся головой и до невозможности бодрым лучом солнца, бьющим прямо в глаза.

Он застонал и сел, смахнув подушку на пол. Который час? Чёрт, какой сегодня вообщедень?

Он сжал голову руками и заставил себя сосредоточиться. Так. Суббота. День постройки платформы. Значит, через несколько часов он увидит Обри. И он совершенно к этому не готов. И ещё никогда не был с таким похмельем.

Вчера вечером, пока Пейдж снова ночевала у Марии, он пошёл по барам с Джексоном. Что само по себе странно — его лучший друг не пил, да и сам Ник не был любителем алкоголя. Но Джексон посмотрел на него после тренировки и сказал:

— Чувак, эта женщина тебя выматывает, — и объявил, что Нику срочно нужен «вечер восстановления».

Ну да, охренеть восстановление.

Теперь он жмурился от света и пытался силой воли выдавить боль из головы. Но кулаки, вдавленные в виски, не помогали. Как и образы, выжженные в его сознании. Уже несколько дней он думал только об Обри и Галланте. Как они разговаривают. Смеются. Целуются. Возможно, даже…

Его накрыла волна тошноты. Ник откинул одеяло, шатаясь, добрался до ванной и проглотил четыре таблетки ибупрофена, не запивая. Чёрт, он не был в таком состоянии уже много лет.

От отчаяния он припал к крану и стал жадно пить воду. Тэнси уже проснулась — об этом говорил запах жареного бекона, наполнявший дом. Его желудок одновременно бунтовал и ныл в ожидании.

На кухне Тэнси уже сидела за столом.

— Доброе утро, Спящая красавица.

Он буркнул что-то и подошёл к плите. Яичница с крем-сыром и бекон — фактически инфаркт на тарелке, но сейчас это было именно то, что нужно.

Он сел напротив неё.

— Спасибо, что приготовила.

Она спокойно жевала.

— Спасибо, что оплатил стажировку Пейдж.

— Да, без проблем.

— Ну что, повеселился вчера?

Он нахмурился. Он знал, что она имеет в виду Обри. Что это он с ней разговаривал, смеялся, целовался. Что это он снова пробовал вкус впадинки у неё между ключицами, прижимал её к стене…

Чёрт. Он засунул в рот кусок яичницы, чтобы прекратить поток этих мыслей. Теперь это территория Галланта.

— Значит, да, — заключила Тэнси.

— Я был с Джексоном, — отрезал Ник, переходя к бекону. — Не… с ней.

Она прищурилась.

— Я же сказала, мне всё равно. Спи с кем хочешь. Надеюсь, она свела тебя с ума. Во всех смыслах.

Его голова снова взорвалась болью. Она серьёзно это сказала? Хотя да. Это же Тэнси.

— Всё не так. Правда. Я её не видел уже несколько дней.

— Да ладно, — холодно сказала она. — Хотя бы со мной будь честным. Я заслужила.

Он сжал челюсть и отложил вилку.

— Яи так честен. Я не был с ней. И вообще не трогал её с тех пор, как она вернулась.

— И ты хочешь, чтобы я поверила, что ты вдруг потерял к ней интерес? После всех этих страданий?

— Я нестрадал, — буркнул он. Он, конечно, страдал. — И нет, не потерял. Этоона … — Он резко замолчал. — Знаешь что? Мы не будем это обсуждать. Даже для тебя это уже слишком странно.

Тэнси закатила глаза и поднялась, чтобы отнести тарелку в раковину, но в этот момент из другой комнаты раздался дрожащий голос:

— Пап? Мам?

У Ника всё внутри оборвалось. Чёрт. Что Пейдж делает дома? Она всёслышала?

Он вскочил и прошёл мимо Тэнси, забыв о ней.

— Солнышко? Я думал, ты у Марии. Ты же говорила, что вернёшься только к десяти?

В гостиной Пейдж стояла у дивана с широко раскрытыми глазами, рядом на полу лежала её сумка.

— Сейчас десять.

Он поморщился. Часы на камине подтвердили её слова.

— О чём вы с мамой говорили? — неуверенно спросила она. — Только что?

Он засунул руки в карманы пижамных штанов. Врать он не хотел, но и рассказывать всё — тем более.

— Эм… о личном.

Её голубые глаза были непривычно тревожными.

— Это звучало странно.

Честно говоря, это и ощущалось странно. Но он скорее воткнул бы себе нож в лицо, чем признался бы, что Тэнси только что обвинила его в секс-марафоне с их напарницей по строительству платформы, поэтому сказал:

— Мама просто что-то неправильно поняла. А я объяснял.

— А… — Пейдж чуть расслабилась. — Понятно. Я подумала… может, мы с тобой позавтракаем перед тем, как поехать на ферму?

У него сжалось сердце.

— Вдвоём?

— Да.

Он невольно смягчился.

— С удовольствием. Дай мне только одеться, ладно?

— Хорошо.

Ник ушёл в спальню, быстро натянул первые попавшиеся вещи. Тэнси зашла следом, глаза у неё сверкали.

— У меня былоодно условие, — прошипела она. — Одно. Чтобы эта история с Обри не коснулась её. Так что исправь это. Сейчас же.

— Я знаю, — так же тихо ответил он. — Знаю.

Через пару минут он уже стоял в гостиной с ключами. Пейдж не двинулась с места.

Он поспешил вывести её к машине, почти отчаянно желая покинуть дом. Они сели, он вставил ключ в зажигание, но не завёл двигатель.

— Слушай, — он прочистил горло. — Мы с мамой иногда не согласны друг с другом. Но я не хочу, чтобы ты переживала. Это тебя не коснётся. Я не позволю. Я никуда не уйду. Никогда. Ты понимаешь?

Слабая улыбка тронула губы Пейдж.

— Я знаю. Дело даже не в этом… Просто… — она опустила взгляд, ковыряя ноготь.

— В чём тогда?

— Ты… счастлив? — она посмотрела на него. — Я иногда об этом думаю.

Он замялся. Чёрт. Счастье. Каково это вообще — чувствовать его? Знал ли он это чувство? Его разум принялся перебирать воспоминания в поисках чего-то, что подходило бы под это слово, и вытащил на поверхность моменты из далёкого прошлого.

Счастье…

Его первый поцелуй. Это было счастье — прижимать Обри к ледяной кирпичной стене, чувствуя, как внутри всё вспыхивает. Он вспомнил и то, что было потом: как изменилось её дыхание, когда они лежали в темноте, пытаясь уснуть в объятиях друг друга. И, конечно, их ночь у её камина. Господи, та ночь у камина.

Но на этом моменты не заканчивались. Были и другие. Те, что пришли позже.

Он вспомнил, как его душа, казалось, разрослась до размеров всей известной вселенной, когда он впервые держал на руках свою маленькую дочь. Он целовал крошечные ступни Пейдж и удивлялся их мягкости — коже, которая ещё никогда не видела обуви и не делала ни шага. Это было счастье. Как и то, что в детстве она задавала вопросы обо всём на свете, заставляя его задумываться о вещах, на которые он раньше даже не обращал внимания — например, почему вода закручивается в сливе и почему совы ухают только ночью.

А потом она выросла в девушку, при появлении которой в его голове словно начинала звучать мелодия из «Звуков музыки».

— Я вполне счастлив, — осторожно сказал он. — Понимаю, что так может не казаться, и иногда я веду себя как ворчливый старик. Но это просто я. Это не значит, что у меня нет того, ради чего стоит жить. Например, быть твоим отцом. Быть твоей семьёй. Это самое большое счастье в моей чёртовой жизни. Всегда было.

Глаза Пейдж смягчились. Она потянулась к его руке, разжимая кулак, который он сам того не заметив вдавил в сиденье.

— Ты же знаешь, что ты лучший папа, о котором я могла мечтать, правда?

Сжатие, стянувшее его грудь несколько дней назад, немного ослабло.

— Спасибо, Орешек. А ты в сто раз удивительнее, чем я когда-либо мог представить. Я невероятно горжусь тем, что ты моя дочь. Надеюсь, тыэто знаешь.

— Ещё бы, — она улыбнулась чуть криво. — Я просто… хочу, чтобы у тебя было всё, чего ты хочешь. Чтобы ты был счастлив каждую минуту каждого дня. Потому что из всех, кого я знаю, ты заслуживаешь этого больше всех.

В его глазах защипало от подступивших слёз. Чёрт, ну разве может она быть ещё милее?

Но он не мог заплакать. Не тогда, когда именно ей нужна поддержка.

— Спасибо. Но этомоя задача — переживать затебя. Так что оставь мои угрюмые заскоки мне, ладно? Со мной всё будет хорошо, пока с тобой всё хорошо.

Она улыбнулась. Не так ярко, как обычно, но почти.

— Ладно. Как скажешь.

Он высвободил руку, завёл машину и незаметно провёл ладонью по глазам, пока она не смотрела. Пейдж откинулась на спинку сиденья, глядя в окно. Он ехал молча, зная, что совсем скоро она прогонит остатки тени своим светом.

И правда — меньше чем через минуту она заговорила, наполняя салон своей болтовнёй.

Ник направился к новому кафе на Айви и Харкнесс пока Пейдж рассказывала о школе, математическом клубе и поступлении в колледжи. Оказывается, они с Марией решили подавать документы в одни и те же университеты и надеялись жить вместе, куда бы ни поступили.

Он поддакивал при каждом удобном случае. Вскоре Пейдж перешла к статье, которую прочитала, об астрономах, обнаруживших планету, похожую на гигантский маршмеллоу.

— Ты можешь себе представить? Маршмеллоу! Маршмеллоу! Может, однажды и я смогу такое сделать. Найти целую планету, которая могла бы плавать в ванне. Может, назову её в твою честь.

Он усмехнулся.

— В мою? Почему? Потому что ятакой мягкий?

— Нет, — она хихикнула. — Потому что ты делаешь мой мир светлее. Понял?

— Ого, — он покачал головой. — Мы уже шутим про плотность?

— Конечно.

Он выдохнул.

— Ладно. Если тебе так нравится.

Она рассмеялась звонко, как колокольчик.

— Ага, я заметила, что ты сделал. И знаешь что? От этого я люблю тебя ещё больше. Понял? Потому что маршмеллоу. Ха!

Он застонал, но только потому, что знал: она знает, как ему нравятся её глуповатые каламбуры4.

— Ой, я почти забыла, — сказала она. — Нам нужно заехать в магазин кормов после завтрака, прежде чем поедем на ферму.

Он приподнял бровь.

— Зачем?

— Купить кукурузу для индейки.

— Для… индейки?

Она закатила глаза самым очаровательным образом.

— Ну да, для той индейки напарадной платформе. Когда мы закончим каркас, её будут украшать сушёными початками кукурузы. «Эллис Фид» их дарит, но сказали, что забрать нужно сегодня. Пока будем хранить в амбаре.

Ник взглянул через лобовое стекло. Погода изменилась: небо нависло тяжёлое, плоское, цвета железа. Похоже, дальше будет только хуже.

— Ладно. Но если мы положим всю кукурузу в кузов и её намочит дождём, она испортится.

Пейдж кивнула.

— Я смотрела прогноз. До полудня должно быть сухо, так что времени хватит. И... о! Обри там будет. Она поможет разгрузить. И вообще, я довольно сильная, если ты не заметил.

Она продемонстрировала не слишком впечатляющий бицепс — хотя он бы никогда этого не сказал.

— Видишь? Нечего волноваться.

Может, и так, но он всё равно чуть сильнее нажал на газ.

— Ладно. Тогда завтракать будем быстро.

В кафе Пейдж перескакивала с темы на тему: рассказывала про стажировку, которая начнётся в январе, про задание по генетике. Ник пил кофе, и его улыбка становилась всё теплее. Ибупрофен подействовал, жирный завтрак дома, кофеин и неожиданное утро с дочерью — всё это вместе почти подарило ему ощущение… покоя. По крайней мере, похмелье отступило.

Его телефон пискнул как раз в тот момент, когда Пейдж увлеклась рассказом. Он достал его, собираясь просто убрать уведомление, но на экране появилось сообщение от MoнтанскийПтицелов81.

Он стиснул зубы. Его раздражало это вторжение в его утро, но ещё больше — то, во что превратилась вся эта переписка. Когда он придумал эту затею, он хотел помочь отношениям, которые и так бы развились. И, да, он мог признать, заодно разобраться со своими демонами.

Но этот Джон-Как-Его-Там из Биллингса всё больше хотел, чтобы ему всё разжёвывали. У него не было собственных идей, и сказать о Джейн он мог разве что то, что она хорошо одевается и «чертовски горячая». Это заставляло Ника сомневаться, на месте ли у него сердце. Может, да? Может, нет? В любом случае, ситуация стала неловкой — будто он сам ведёт эти отношения, а не просто помогает облечь чувства Джона в слова.

— Пап? Ты сможешь?

Он поднял взгляд. Чёрт, он совсем выпал из разговора. Отличный ход, ничего не скажешь. Он убрал телефон в карман, решив больше его не трогать сегодня.

— Прости, Орешек, о чём ты говорила?

— Про язык. Ты можешь свернуть его трубочкой? Вот так?

Пейдж свернула язык в трубочку. Он рассмеялся.

— Что за странный вопрос?

— Это для задания по биологии. Мистер Галлегос дал нам список менделевских признаков. Умение сворачивать язык — аутосомно-доминантный признак, так что раз я могу, значит, ты или мама тоже можете. Нам нужно узнать фенотипы родителей и сравнить с нашими, чтобы определить генотипы.

— Звучит… научно.

Она хихикнула.

— В этом и смысл. Давай, попробуй.

Он высунул язык. Попытка повторить выглядела так, будто он жует крендель.

— Ну давай, — она снова закатила глаза. — Можешь лучше.

Он попробовал ещё раз, но язык не слушался.

— Не-а. Прости. Видимо, это ты унаследовала от мамы.

Он допил кофе и посмотрел в окно. Небо выглядело ещё более угрожающим.

— Слушай, малыш, не хочу обрывать, но нам, пожалуй, пора ехать. Не думаю, что дождь будет ждать до двенадцати.

Между бровями Пейдж появилась едва заметная морщина. Она съела только половину яиц, но встала и взяла куртку.

— Не доешь? — спросил он.

— Нет. Это слишком много для одного человека.

Он помог ей надеть пальто и вывел на улицу. Там похолодало, и у Ника защипало пальцы, пока они спешили к «Эллис Фид». По приезде Чип Эллис провёл их в заднюю комнату, где их ждали восемьдесят восемь сетчатых мешков с сушёной кукурузой. К счастью, оба его сына были на месте, так что вместе с Пейдж они быстро всё загрузили.

Разгружать предстояло куда дольше, и Ник старался сократить дорогу до фермы Хинкли, насколько это возможно. Всё это время Пейдж смотрела в окно, наблюдая за погодой. Похоже, мысль о том, что кукуруза может испортиться, её тревожила.

— Эй. Ты в порядке?

Она выдавила неуверенную улыбку.

— Да. Прости. Просто желудок странно себя ведёт. Еда как-то не пошла.

Он внимательно посмотрел на неё.

— Тебя сейчас вырвет?

— Может быть. Честно, не знаю.

— Хочешь, отвезу тебя домой?

— Нет, — сказала она. — Если мы сейчас развернёмся, кукуруза испортится.

— И что? Кому какое дело?

Она посмотрела на него серьёзно.

— Пап.

— Что?

— Не говори глупостей.

— Да ладно. Ты для меня гораздо важнее какой-то кукурузы.

Это, похоже, немного вернуло краску её щекам. Она улыбнулась.

— Просто поезжай быстрее. Я потом доеду обратно с Меган, если ты не против. А вы с Обри разгрузите всё вместе.

Он подавил вздох. Он и Обри. Ну конечно.

— Ладно, Орешек. Ты тут главная.

Когда они подъехали, Обри уже стояла в проёме амбара, всматриваясь в небо.

Её вид ударил Ника, как таран в грудь. Сегодня она выглядела иначе. Без серёжек, без макияжа. На ней была уютная красная фланелевая рубашка поверх джинсов, а вместо непрактичных ботинок на каблуках — пара белых кроссовок, явно новых, без единой потертости. Передняя часть волос была собрана в пучок, а пряди вокруг разлетались, словно огненный ореол.

Закончив осматривать небо, она опустила взгляд и встретилась с ним глазами через лобовое стекло.

У него внутри всё оборвалось. Чёрт. Никогда раньше она не казалась ему такой притягательной. Такойнастоящей. Как женщина, ради которой он готов был бы сжечь миры. Может, даже самого себя.

Хлопок дверцы Пейдж вернул его в реальность. Он встряхнулся и вышел как раз в тот момент, когда тяжёлая холодная капля дождя шлёпнулась ему на лоб.

— Привет, — сказала Обри, когда они подошли. — Рада тебя видеть, Пейдж. Ты уже поговорила с учителем? Насчёт математического клуба? Я тут думала, что можно обсудить, и...

— Прости, сегодня я не остаюсь, — Пейдж виновато улыбнулась. — Но я очень хочу заниматься в клубе, обещаю скоро написать. Ты не видела Меган?

— О… — Обри нахмурилась. — Кажется, она сзади.

— Отлично. — Пейдж ушла. — Увидимся позже, пап.

Зелёные глаза Обри вопросительно обратились к Нику, пока он поспешил к входу и оглядел внутренность амбара. Кукурузу можно было сложить в углу, рядом с арматурой.

— С ней всё в порядке?

Тёплая волна поднялась у него в горле. Обри видела его дочь всего раз, но заметила, что что-то не так. И ей было не всё равно.

— Ей нехорошо, — сказал он. — Но Меган отвезёт её домой, потому что сейчас у нас восемьдесят восемь мешков кукурузы по двадцать пять фунтов, которые нужно разгрузить, и минут десять до того, как хлынет дождь.

Обри побледнела.

— Две тысячи двести фунтов кукурузы? За десять минут? И это всё?

Он остановился, удивлённый.

— Ты сейчас… перемножила восемьдесят восемь на двадцать пять в уме?

— Я математик. Так что… да. Это несложно.

— Несложно? И почему это несложно?

Уголок её губ приподнялся.

— Потому что умножить на двадцать пять — это то же самое, что разделить на четыре и добавить два нуля. Любой справится.

Ещё одна капля дождя ударила его по виску, но он не обратил внимания. Сам он бы до такого не додумался. Но теперь видел, почему это работает и даже оценил изящество её метода.

— Ты невероятная, — вырвалось у него.

Она покраснела и отвела взгляд.

— Прости. — Он провёл рукой по затылку. — Я просто… ладно. Пойду за кукурузой.

— Хорошо, — с облегчением сказала она. — Я помогу.

Они работали быстро, но небо разверзлось уже через несколько минут. Большинство волонтёров побежали прятаться, а остальные суетились, пытаясь спасти свои проекты.

Ледяной дождь бил Ника по голове, быстро переходя в колючую крупу. Он ускорился, пока Обри забиралась в кузов. Она сбрасывала мешки ему в руки, складывая их по пять-шесть, прежде чем он относил их в амбар. Лёгкие горели, мышцы дрожали, но ему это даже нравилось. Почти как в драке. Боль, в которой можно раствориться.

Когда они закончили, мокрый град пропитал их одежду насквозь. Они укрылись в амбаре. Крупа барабанила по крыше так громко, что Ник едва слышал собственные мысли.

— Нужно открыть мешки, которые намокли? — крикнула Обри сквозь шум. — Разложить кукурузу, чтобы просохла, иначе заплесневеет?

Он кивнул. Когда они нашли в сеновале одеяла и разложили влажную кукурузу, грохот шторма немного стих. Ник убрал складной нож, которым разрезал сетку, и повернулся к Обри.

И внутри всё замерло.

Чёрт. Она ни разу не пожаловалась, но её губы стали болезненно-синими. Зубы стучали. Мокрые рыжие пряди прилипли ко лбу.

— Ты замёрзла. — Он быстро снял с себя промокшую куртку и накинул ей на плечи. — Почему ты ничего не сказала? И где твоя куртка?

Она дрожала в его руках. Господи, эти глаза… Они прожигали его насквозь.

— Я забыла её в машине Галланта, — сказала она. — Поняла это уже после того, как он уехал, а связи здесь нет, так что я не смогла попросить его вернуться.

Сердце Ника разлетелось на миллионы осколков. Он с трудом сглотнул. Чёртов Галлант… Этот придурок, должно быть, видел её куртку и сознательно решил не возвращаться.

От этой мысли ему захотелось что-нибудь ударить. Лучше всего — самого Галланта. И желательно так, чтобы сломать ему нос.

— Во сколько он за тобой приедет?

— В четыре.

— Это ещё несколько часов. — Он сжал челюсть. — Я не оставлю тебя здесь мёрзнуть. Пойдём, отвезу тебя домой.

Обри замялась. Её нерешительность болезненно кольнула его — очевидно, она не хотела, чтобы о ней заботились. По крайней мере, не он.

— Пойдём, — грубовато сказал он. — Мы же теперь друзья, помнишь?

— Да… — но по её тону было ясно: она не забыла его недавнее признание.

Он попытался снова.

— Слушай, ты вся мокрая. Ты замёрзнешь даже с моей мокрой курткой. Тем более, у тебя дома есть отличный камин.

Она подняла подбородок, будто собираясь возразить, но вдруг кивнула.

— Ладно… хорошо.

— Хорошо.

Они снова выбежали под ливень. Он помог ей сесть на пассажирское сиденье, не обращая внимания на то, что мокрые ресницы почти сразу покрылись инеем, а по рукам под промокшей рубашкой побежали мурашки.

Главное — согреть её.