У Ника закружилась голова. Обри сидела перед ним, бледная как фарфор, её горло болезненно дернулось, когда она сглотнула.

Пейдж выскользнула из его объятий.

— Пойдём, познакомлю тебя с нашей напарницей по платформам.

Он заставил себя сдвинуться с места, позволяя утащить себя за руку — потому что какой у него был выбор? Нет, спасибо, родная, давай пропустим ту часть, где ты знакомишь меня с женщиной, которую я люблю с тех пор, как ты ещё не родилась.

— Итааак, это Обри, — весело защебетала Пейдж. — Но не просто Обри. ОбриМаклин. Рекордсменка по количеству кубков в математическом клубе. Хотяя собираюсь её свергнуть, так что, возможно, мы заклятые враги, но она мне очень нравится, и…

Он едва удержался, чтобы не провести рукой по лицу. Слышать, как Пейдж произносит имя, которое годами звучало у него в голове, было почти нереально. Как и тот факт, что его дочь, оказывается, уже знает Обри.

— …но подожди, вы же учились вместе? Судя по годам на кубках… — Пейдж хлопнула себя по лбу. — Точно. Я туплю. Вы, наверное, уже знакомы.

— Да, — выдавил Ник. — Знакомы.

— Ничего себе, какие шансы, что Меган свела нас с твоей одноклассницей?

Он чуть не застонал. Какие шансы? Да сто процентов. Чёртова Меган Шимамото, опять суёт нос куда не просят.

— И я не могу поверить, что ты ни разу не сказал, что учился с настоящим математиком, — продолжала Пейдж. — Как можно было вообще не упомянуть это? Ни разу?

И вот вопрос, на который он точно не хотел отвечать. Но оторвать взгляд от Обри он всё равно не мог. В прохладной полутьме амбара её волосы отливали, будто сотканные из драгоценных камней. Он стоял, словно под гипнозом, с глухо стучащим сердцем.

К счастью, Обри спасла его, вставая со стула.

— Извините. Мне нужно… кое-что уточнить. Я сейчас вернусь.

Она поспешно ушла. Через мгновение уже стояла за окном, о чём-то напряжённо разговаривая с Меган.

Ник попытался прийти в себя. Соберись. Он пришёл сюда только помочь Пейдж. И если Обри не хочет его рядом — он это примет. Они так держался подальше.

— Интересно, что это было, — сказала Пейдж.

Он пожал плечами, и она потащила его к куче арматуры, тут же засыпав цифрами, в которых он ничего не понял. Какие-то многоугольники, сумма углов… В итоге он уяснил одно: нужно нарезать прутья и сварить их в круг. Нет, в четыре круга.

Чёрт, это займёт весь день.

Он вздохнул, но принялся за работу. Чем быстрее закончит — тем быстрее уйдёт. Утренняя тренировка с Джексоном немного успокоила его, и он пытался удержать это состояние, хотя это было всё равно что держать кусок мыла под водопадом.

Рядом лежали кусачки. Он упёр одну рукоятку в пол, зажал прут между лезвиями и всей силой надавил на другую. Обрезки звякнули о доски. Пейдж одобрительно кивнула и убежала «ещё считать».

Через пять минут Обри вернулась. Щёки у неё порозовели — от холода или от того, что она изо всех сил не хотела его видеть.

Она подошла ближе, уперев руки в бёдра.

— Ну? Что сказала Меган?

— Ей нужно, чтобы я была здесь, — тихо ответила Обри, бросив взгляд на Пейдж, увлечённую блокнотом. — Делала математику. Она ведь обещала поставить меня туда, где яполезнее всего. Похоже, я неправильно это поняла.

Он хмыкнул.

— Ты всё правильно поняла.

Обри сжала губы.

— Хочешь сказать, она специально поставила меня с твоей дочерью? Стобой?

Он пожал плечами. Нет смысла объяснять, если она сама не видит.

— Просто выбери другую работу, если тебе это не нравится.

Обри замялась.

— Я не собираюсь… убегать от тебя, если ты об этом. Мне это не нужно.

В груди у него болезненно отозвалось. Конечно, не нужно. После той ночи у неё дома после того, как он сказал, что ни о чём не жалеет, для неё всё закончилось.

— К тому же, — добавила она, — это подаст неправильный сигнал.

Ну да. «Неправильный сигнал» — будто она всё ещё к нему что-то чувствует. Как будто кто-то вообще мог так подумать.

Он снова склонился к работе. Обри осталась стоять рядом. Просто смотрела. И это всё изменило.

Кожа под её взглядом зазудела, стала горячей. Он давил на кусачки сильнее, пока пот не потёк по спине, потом снял куртку и отбросил её. Не потому, что ему нравилось, как она смотрит на него в промокшей футболке, а...

Чёрт, именно поэтому. Какая-то первобытная часть его наслаждалась возможностью показать силу, которой у него не было раньше. Потому что пусть Обри больше и не важно — емубыло. И будет, пока он жив.

И чем дольше она смотрела, тем сильнее ему хотелось верить, что в ней всё ещё тлеет что-то от прошлого. Постепенно её напряжённость исчезла. Пальцы сплелись на талии. Взгляд скользнул по его телу, потом к лицу и обратно. Пульс на её шее заметно участился.

Внутри него разлилось тепло. Онзнал эти знаки. Когда-то свободно читал этот язык. И сейчас понимал: пусть она и не хочет признавать, но какая-то её часть всё ещё реагирует на него. Хотя бы физически.

Слабое утешение. Но он всё равно ухватился за него.

День тянулся медленно. Он работал, потел и старался не смотреть на Обри. Безуспешно. Пейдж руководила, Обри размечала прутья и раскладывала их.

Потом настало время сборки. Ник сходил за сварочным аппаратом, затащил его в амбар и устроился в углу.

Пейдж и Обри остались снаружи. Сквозь треск искр до него доносились их голоса, и реальность будто расплывалась. Как вообще возможно, что его жизнь так переплелась? Что две её части стоят рядом и просто разговаривают под октябрьским солнцем?

Что за чёрт.

По крайней мере, он видел, что Обри не имеет ничего против Пейдж. Её голос был тёплым, мягким. Наверное, они говорили о математике. Точно не о нём.

Когда он закончил, собрал аппарат и остановился в дверях, Обри и Пейдж стояли, прислонившись к его машине, смеясь. Каблуки Обри проваливались в землю, она поднимала их и снова ставила, и они опять тонули. Смех Пейдж разносился по ветру.

От этого зрелища в нём что-то разорвалось. Боль и одновременно странное, светлое чувство. Чёрт возьми, если бы он только мог иметь их обеих. Не теряя одну ради другой. Построить семью, которая собрала бы воедино всё, что в нём разбито.

Но он не мог.

И виноват был только он сам.

Он взял сварочный аппарат и вышел на солнце. Улыбка Обри сразу исчезла. Он сделал вид, что ему всё равно, но внутри что-то тяжело потянуло вниз.

— Закончил? — спросила Пейдж.

— Закончил. — Он закинул сварочный аппарат обратно в кузов грузовика.

— Отлично, — сказала она. — Я пойду всё проверю, посмотрю, что нам понадобится на следующую неделю. Увидимся с тобой и мамой за ужином, ладно? А, и тебе придётся отвезти Обри домой. У неё нет машины. Я бы сама её отвезла, но мне нужно заехать к Марии ненадолго.

Он открыл рот, но Пейдж уже ускакала в сторону амбара. Через плечо она крикнула:

— Рада была познакомиться, Обри! Я напишу тебе насчёт математического клуба!

Ник сжал переносицу.

— Математический клуб? Мне вообще стоит знать, что это такое?

— Наверное, нет, — ответила Обри.

Когда он опустил руку, то обнаружил, что она смотрит на него снизу вверх, и этот новый ракурс его поразил. В школе они были почти одного роста, но это было до того, как он вытянулся ещё на десять сантиметров между восемнадцатью и девятнадцатью, когда начал работать на сталелитейном заводе и забивать холодильник всем, что мог себе позволить. Его тело впитывало это, словно наверстывая годы, когда его отец считал бутылку кетчупа в холодильнике достаточным выполнением своих родительских обязанностей.

А вот Обри за эти годы, казалось, не выросла ни на сантиметр. И почему-то ему это казалось правильным — знать, что при необходимости он может укрыть её под своим подбородком, защищая.

— Не переживай. — Она нахмурилась, и он понял, что слишком долго на неё пялился. — Ты на самом деле не повезёшь меня домой.

— Разве?

— Нет. Я поеду с Меган.

Он тихо, горько усмехнулся. Такая наивная.

— Обс. Меган ужеуехала.

Она отпрянула и огляделась. Амбарный двор утонул в синих сумерках. Несколько волонтёров ещё оставались, но никого из них Обри не знала. Меган, разумеется, нигде не было.

— Правда? — голос Обри стал тише.

— Правда.

— Ты уверен?

— Более чем.

Она прикусила нижнюю губу.

— Тогда я… могу пойти пешком.

Это прозвучало скорее как вопрос.

— Да ни за что. Это двадцать с лишним километров. И не забывай, ты две недели назад подвернула лодыжку. Я тебя отвезу, и точка.

Её губы недовольно опустились.

— Ладно. Хорошо.

— Отлично.

Никто из них не сдвинулся с места.

— Уф, — она всплеснула руками. — Это так глупо.

— Что именно, то, что я тебя отвезу?

Она закатила глаза.

— Нет, этанеловкость. Почему всё так странно? Ну и что, что мы встречались в школе? Ну и что, что были влюблены, когда были детьми? Ну и что, что мы переспалиодин раз? Это было миллион лет назад. Это больше не имеет значения.

Он уставился на неё, и внезапный всплеск возмущения ударил в него, как молот.

— О нет. Ни за что. Так не пойдёт.

Она прищурилась, услышав его тон.

— В каком смысле?

— Ты серьёзно? — Он понизил голос, выталкивая слова из охрипшего горла. — Ты не можешь говорить об этомтак. Не можешьобесценивать это. Слушай, я понимаю, что для тебя это больше ничего не значит. Но для меня значило. Тогда и сейчас. Так что думай об этом как хочешь, но не смей втягивать меня в своё равнодушие. Даже непытайся отнять у меня то, чем ты была для меня.

Она моргнула столько раз, что он сбился со счёта.

Он резко выдохнул. Он не собирался всё это говорить, но что-то в ней всегда вызывало у него непреодолимую честность. Так было с самого начала, с того момента, как они впервые сели на её диван, и какая-то глубинная часть его существа узнала в ней своё отражение. Она тогда вдохновенно говорила о математике, и в ней сияло море чувств — тот самый свет, что освещал и внутренние стены его сердца. Он уже привык прятать свой свет, но тогда он вырвался наружу, потому что впервые за много лет он был не один.

После долгой тишины Обри сказала:

— Прости. Я не хотела… обесценить. Я просто имела в виду, что мы должны уметь разговаривать друг с другом. Нормально. Несмотря на прошлое.

— Я и так веду себя нормально, — резко ответил он.

Она фыркнула и опустила взгляд. Его раздражение постепенно сошло на нет.

— Слушай, если это твой странный, обходной способ попросить меня стать твоим другом — ладно. Если ты этого хочешь, я могу.

Отчасти. На самом деле это было бы похоже на то, чтобы поджечь себя и пытаться улыбаться сквозь боль, но ради неё? Конечно.

Она носком ботинка ковырнула землю.

— Возможно, именно это я и пытаюсь сказать.

— Хорошо. Значит, мы друзья. Ладно?

Она замялась, потом кивнула.

— Тогда садись в машину.

Ещё один кивок. В грузовике она прижалась к двери со стороны пассажира. Он завёл двигатель и выехал на дорогу. Обри отвернулась к окну, и, как и в амбаре, он не мог не бросать на неё взгляды украдкой. Пока он вёл, в голове роились слова — те, которые хотелось остановить и записать. Ему хотелось запечатлеть, как её волосы падают на лицо, как её нижняя губа чуть подворачивается внутрь, когда она дышит.

Она выглядела совсем иначе, чем той ночью, когда он мельком увидел её через окно зала и получил пощёчину неожиданностью. Тогда всё совпало слишком странно: он как раз признался Джексону в том, что его гложет. И словно в ответ на его слова, Обри появилась вживую.

Тогда она выглядела отчаянной. Немного дикой. Но сейчас он не хотел об этом спрашивать, не хотел рисковать этим хрупким прогрессом между ними.

На полпути к её дому она нарушила тишину:

— Кстати, твоя дочь замечательная. Правда. Было странно с ней познакомиться, не буду врать. Но её невозможно не полюбить.

Уголок его губ приподнялся.

— Рад, что ты так думаешь. Для некоторых она бывает… чересчур. Как будто тебе в лицо выстрелили из пушки с блёстками. Но именно за это я её и люблю.

Обри слегка улыбнулась.

— Она совсем непохожа на тебя.

Он хрипло рассмеялся, без тени веселья.

— Да. И это тоже одна из причин, почему я её люблю.

Она бросила на него взгляд, но он отвернулся.

— Так… — она крутила пальцы на коленях. — Ты будешь приходить в следующую субботу? Мы с тобой и Пейдж будем работать вместе? Каждую неделю?

— Похоже на то. Если только ты не попросишь Меган поменяться.

Она задумалась.

— Лучше не стоит. Я ейуже сказала, что я полностью…

— Что?

Она прикусила губу.

— Ничего. Неважно. В любом случае она очень ловко загнала меня в угол.

Он усмехнулся. Пожалуй, не такая уж она и невинная.

— Не переживай, ты не первая. И точно не последняя.

— Ага. Она даже заранее подготовила себе защиту, ещёдо того, как я что-то заподозрила. Это довольно дьявольски.

Он ухмыльнулся, наслаждаясь её выбором слова. Дьявольски было одним из его любимых.

— Она, по сути, просто крошечный беременный Макиавелли.

Обри фыркнула. Её зелёные глаза потеплели, и этот короткий момент взаимопонимания вспыхнул, превращаясь в связь. Всего на секунду, но Ник тут же схватил её и спрятал в мысленный карман, чтобы потом мучить себя этим воспоминанием.

Вскоре он свернул на тупиковую улицу, где жила Обри.

— Спасибо, что подвёз. — Она уже отстёгивала ремень, когда он потянулся, чтобы остановить её. Она резко отдёрнула руку, и он поднял свою в знак извинения.

— Прости. Просто… я хотел кое-что сказать. С тех пор, как мы виделись в тот день, это не даёт мне покоя.

Она замерла. Он помедлил, но должен был это сказать. Эти слова больше десяти лет бродили внутри него, пытаясь вырваться наружу, и это был его шанс. Возможно, первыйи последний — потому что, когда Обри вернётся в Нью-Йорк, он больше её не увидит.

Он прочистил горло.

— В тот вечер, когда я сказал, что не жалею о том, как всё закончилось… я имел в виду только из-за Пейдж. Потому что она… для меня всё. Моя гордость и радость. Семья, которой у меня никогда не было. Жалеть о ней — всё равно что жалеть о смысле собственной жизни, а я не могу этого сделать. Но это не значит, что я не жалею о том, что причинил тебе боль. Потому что жалею. Каждый день на протяжении семнадцати лет.

Губы Обри приоткрылись. Она смотрела на него, её грудь вздрагивала при каждом вдохе. На её лице промелькнуло что-то сложное, настолько глубокое, что он даже не пытался это распутать.

Да и не нужно было. Это было для неё, не для него.

— И я хочу, чтобы ты поняла, — продолжил он, — если бы существовал хоть какой-то способ правильно воспитать Пейдж и при этом не потерять тебя, я бы сделал это. Я бы сделал всё, чёрт возьми. Если бы мог разрезать себя пополам и отдать каждой из вас по половине — я бы сделал это. Не раздумывая. Но я не мог. И мне жаль. Мне правда жаль, что я причинил тебе боль, Обс. Правда. Что потерял тебя… Я даже не могу передать. Я хотел сказать это годами.

Тихий всхлип застрял у неё в горле.

Он сжал руль, чтобы удержаться и не потянуться к ней снова. Тысячи других признаний теснились у него на языке — об одиночестве, тоске, вине. Но он знал, как это будет выглядеть, будто он чего-то просит. А он не просил. Ему просто нужно было отдать это ей — свою правду, чтобы она распорядилась ею, как захочет.

— Я… не знаю, что сказать. — Её голос дрогнул. Глаза увлажнились. — Разве что спасибо, наверное. И… возможно, теперь я понимаю. После того как познакомилась с ней.

Тёплое облегчение разлилось по нему. Это было больше, чем он мог надеяться. Он сжал руль так сильно, что пальцы заныли. Иначе он сделал бы что-нибудь глупое — например, пересел к ней и обнял.

— Думаю, тебестоит знать ещё кое-что… — Она запнулась, замолчала, словно обдумывая слова. — Ты для меня тоже что-то значил. На самом деле всё. Тогда и...

Его лёгкие будто полоснули бритвой. Он ждал, но она не продолжила, и недосказанное слово повисло в воздухе — обещание, слишком сладкое, чтобы выдержать, если оно разобьётся.

Сейчас. Тогда исейчас.

Он мысленно умолял её сказать это. Если бы она сказала — он признался бы, что всё ещё любит её. К чёрту всё остальное, все сомнения, разумные доводы, потому что вот опять её пульс, отчётливо дрожащий в ямке между ключицами. Ему казалось, что он не выдумывает. Как и жар в её зелёных глазах.

Ему нужно было всего одно слово. Одно «сейчас», и он сказал бы всё, даже если это ничего не изменит.

Но Обри молчала. Она сдержала эмоции, отвела взгляд, сжав кулак у рта. Когда снова посмотрела на него, её взгляд уже был ровным.

— Прости. Не хотела грузить тебя. — Её голос стал спокойным. — И тебе больше не придётся меня подвозить. В следующий раз я попрошу Галланта.

Имя ударило по нему, как пощёчина.

— Галланта?

— Да.

— Зачем? При чём тут он?

Её взгляд изменился. И вэтот раз он всё понял, потому что что-то треснуло у него в груди.

— Подожди… ты… встречаешься с ним? Вы… вместе?

— Да, — сказала Обри. — Мы встречаемся.

Опустилась пустота — такая полная, что он даже не мог услышать собственное сердцебиение. Галлант Нобел.

Это казалось неправильным во всех смыслах, и в то же время он должен был это предвидеть. Потому что Галлант всегда был тем самым правильным выбором для неё. Идеальный, словно с плаката, образец американской мужественности. Богатый, успешный, подходящий к её гениальности и целеустремлённости.

И, возможно, немного придурок… но, скорее всего, это только в воображении Ника. Потому что Обри никогда бы не связалась с тем, кто не обращается с ней как с королевой.

Он с трудом сглотнул. Будто кто-то за последние пять секунд насыпал ему в горло полтонны битого стекла.

— Это здорово. Это… правильно. Здорово. Надеюсь, он делает тебя счастливой.

Обри прикусила губу. Что означалаэта реакция — он не понял. Впрочем, это уже не имело значения. Вся его способность что-то анализировать исчезла вместе с глупой надеждой и последней каплей крови в теле.

— Ещё раз спасибо, что подвёз, — тихо сказала она. — Увидимся на следующей неделе?

— Да. Увидимся.

Она отстегнула ремень, выскочила из машины и скрылась в доме.

Он ещё долго сидел на месте, пытаясь взять себя в руки. Но ничего не выходило, и в конце концов он включил передачу и медленно поехал через город, едва ли не вдвое медленнее допустимой скорости. Ему не хотелось ехать домой. Не хотелось показываться Тэнси и Пейдж таким — разбитым, раненым, разодранным на части.

Но, похоже, пора было, чёрт возьми, привыкать. Потому что это стремительно становилось его новой реальностью.