Семнадцать лет назад

Новенький не разговаривал с Обри уже три недели.

На второй день на уроке английского он занял парту в первом ряду, даже не взглянув в её сторону. Четыре дня она это терпела, а потом пересела ближе к нему, и тогда Ник сразу же перебрался на задние ряды и продолжил её игнорировать. Когда она снова сменила место, он сделал то же самое. И каждый раз, как только звенел звонок, он каким-то образом исчезал из класса раньше, чем она успевала подняться со своего места.

В коридорах она не раз замечала его, но стоило ей направиться к нему — перед ней оказывалась лишь пустота. Если она шла влево, он уходил вправо. Если вправо — он исчезал вовсе.

Ник совершенно очевидно её избегал.

И при обычных обстоятельствах Обри решила бы, что он жалеет о том странно близком дне, который они провели вместе. Но каждое утро, открывая шкафчик, она находила внутри новое письмо.

Признания Ника отличались по длине и содержанию, но все были пронизаны той же болезненной искренностью, что и первое. В одном он просто написал: Я не мог перестать думать о тебе прошлой ночью. Я уснул, произнося твоё имя. В другом он рассказывал о своей ненависти к отцу.

Когда мне было семь, — писал он, — мой отец изменил маме. Или, скорее, тогда мама об этом узнала. Уверен, это был не первый раз.

Я не помню всего в деталях. Был слишком маленьким. Но я перечитывал полицейский отчёт достаточно раз, чтобы знать: у мамы остались обезболивающие после операции на лодыжке. В тот день она приняла слишком много и не проснулась.

Это не было намеренно. По крайней мере, так говорят. Она просто хотела избавиться от боли и зашла слишком далеко.

Я почти не помню её. Но что-то осталось — достаточно, чтобы понимать: из двоих родителей она была хорошей. Надёжной. Она платила за жильё, следила, чтобы в холодильнике была еда. Укладывала меня спать, рассказывала истории, следила, чтобы у меня не было дырок в ботинках.

Когда она умерла, моя жизнь изменилась за одну ночь. Отец начал пить и с тех пор не может удержаться ни на одной работе. У него всегда есть оправдание, какой-то бредовый план — переехать в новое место, где он вдруг станет нормальным человеком.

Это если он вообще со мной разговаривает. Обычно он просто забывает, что я существую. А когда вспоминает — требует, чтобы я относился к нему серьёзно. Как будто он не уничтожил наши отношения в тот день, когда уничтожил мою мать.

Хотел бы я не чувствовать эту потерю так сильно до сих пор. Но это как дыра внутри меня. Постоянный узел в душе. Разрыв там, где должна была быть моя семья.

Поэтому я так часто ей пишу. И, как бы странно это ни звучало, к ней я ближе всего. А отец — просто какой-то урод, с которым я живу. Я никогда его не прощу. Никогда не перестану его ненавидеть. И, что бы ни случилось, я никогда не предам кого-то так, как сделал он.

Теперь ты понимаешь, почему я стараюсь как можно меньше бывать дома.

Это письмо довело Обри до слёз. Боль Ника будто сочилась со страниц, впитываясь в неё, и ей отчаянно хотелось снова сидеть с ним на диване, делиться тайнами. Простое желание, но недостижимое, потому что она не могла к нему приблизиться.

А письма всё приходили. Как он и предупреждал, каждое из них становилось окном в новую грань этого тёмного, сверкающего кристалла по имени Ник Такер. Иногда он показывал ей красоту. Иногда — тоску или стыд. Он раскрывал себя по частям, и каждое письмо становилось кусочком огромной, сложной мозаики, масштаб которой Обри едва могла осознать.

Она думала о нём постоянно.

Каждое утро, вращая замок на шкафчике, она чувствовала, как по коже пробегают мурашки, и могла нормально вдохнуть только после того, как дочитывала письмо. А когда вдали мелькали его тёмные, спутанные кудри, в груди начинала бешено биться тревожная, живая пульсация.

Но дни шли, январь подходил к концу, а Ник продолжал ускользать. Февраль был серым и тусклым. В коридорах Галлант оставался Галлантом — рассказывал всем, кто готов был слушать, что новенький жульничал в их драке.

Обри не обращала внимания. Его слова рассеивались, не достигнув её, как дым на ветру. А вот слова из шкафчика заставляли дрожать до костей. Она перечитывала письма Ника столько раз, что они будто отпечатались на внутренней стороне её век.

Прошлой ночью ты приснилась мне, — писал он. — Когда я проснулся, я не мог дышать. И, кажется, даже не хотел.

Это было ненормально — она понимала. Он сам сказал это в первом письме. Но чем больше он писал, тем меньше ей хотелось, чтобы это было «нормально». Что вообще значит «нормально»? Галлант? Меган? Наверное. Они предсказуемы. Их можно решить одним движением ручки. И в этом есть своя ценность — Меган, например, была для неё бесценным другом.

Но это… это было чем-то другим.

Ник провёл с ней всего один день, и будто провалился внечто: одержимость, возможно, или притяжение. И она хотела лишь одного — приблизиться, обжечься об огонь его чувств, потому что его слова тянули её всё глубже. И, боже, как же ей хотелось снова услышать его хриплый голос, почувствовать, как он проходит сквозь неё до самых кончиков пальцев.

Она хотела разгадать его. Так же, как он постепенно разбирал её на части.

Ну что ж… пусть Ник продолжает её избегать, если хочет. Может, ему даже удастся ещё какое-то время. Но в своей игре он не учёл одного: на что она готова, если действительно чего-то хочет.

В тот день Обри сидела на задней парте и ждала начала урока английского. Ник, как обычно, появился за долю секунды до звонка и занял место в первом ряду.

Она не понимала, как у него получается делать вид, будто её не существует. Особенно когда всё её существо выстраивалось вокруг него, как железные опилки вокруг магнита.

Месяц назад она видела в Нике лишь хрупкость. Теперь понимала: в нём не было ничего лишнего. Только жажда, огонь и борьба. Пылающая печь, сжигающая всё ненужное.

Просто тогда она не поняла, на что смотрит. Не поняла, насколько он… захватывающий.

Обри выждала пять минут, затем подняла руку.

— Миссис Хейз, можно пересесть? Эта парта шатается, мешает сосредоточиться.

Учительница тяжело вздохнула — Обри обычно не отличалась усидчивостью. Но последние недели она хотя бы не доставала книгу с головоломками.

— Быстро, — отрезала миссис Хейз. — И без «музыкальных стульев», пожалуйста.

Триумф разлился по венам Обри, когда она перенесла вещи на парту рядом с Ником. Села и уставилась на него так, будто могла прожечь взглядом.

Миссис Хейз отвернулась к доске. Ник упорно делал вид, что её нет.

— Привет, — прошептала Обри.

Он сжал губы и склонился над тетрадью. Его почерк мгновенно ускорил её пульс. Она узнала бы его с закрытыми глазами.

Но он даже не взглянул на неё.

— Мне нужно с тобой поговорить, — тихо сказала она. — Сегодня. Я буду на игре — поддерживаю команду. Но после смогу тебя найти. Пожалуйста, приходи.

Ник закрыл глаза, будто от боли. Когда открыл — посмотрел прямо на неё.

И ей безумно захотелось вскинуть кулак в воздух. Серьёзно. Парень простопосмотрел на неё, а она чувствовала себя олимпийской чемпионкой.

— Ладно, — сказал он.

Она уже набрала воздух, чтобы ответить, но голос миссис Хейз разрезал тишину:

— У вас проблема, мисс Маклин? Если иэта парта шатается, я уверена, в кабинете директора найдутся более устойчивые.

Обри втянула голову в плечи.

— Нет, миссис Хейз. Простите. Всё в порядке.

В знак покаяния она до конца урока действительно делала записи. Но всё это время прижимала кулак ко рту, пытаясь скрыть улыбку.

В спортзале воняло. В основном потом, но ещё и вялыми хот-догами, которыми торговал шахматный клуб, собирая деньги на чемпионат штата в конце года.

Обри купила один из этих резиновых «шедевров» в первой четверти — просто чтобы поддержать игру, столь явно основанную на математике, и тут же выбросила его в мусорку. Теперь, когда вторая четверть подходила к концу, она ютилась на нижнем ряду трибун вместе со своей командой.

Пока Меган болтала о выступлении в перерыве, Обри изо всех сил старалась снова не оглядываться. Ника она не заметила, но он мог быть где угодно среди моря ярких курток, заполнявших зал. Или его вообще не было.

Таймер загудел. Баскетболисты побежали с площадки, и Обри вскочила на ноги. Оркестр загремел, её команда выбежала на паркет.

Раздались оглушительные крики. Её разрывало от желания осмотреть трибуны, но как одна из баз в трюке Меган она не могла отвлечься ни на секунду. Элемент требовал полной концентрации.

Обри подняла, подбросила, поймала. Разогретый воздух жёг лёгкие, мышцы пылали. Меган благополучно приземлилась и перекатилась в сторону.

Наконец, наконец, они перешли к танцевальной части, и Обри метнула взгляд по трибунам, выискивая...

Вот.

Ник сидел на самом верхнем ряду, опершись локтями на колени, и смотрел на неё с такой интенсивностью, что ей показалось — когда их взгляды встретились, она почти услышала глухойудар.

Толпа растворилась в размытом пятне красок. Время замедлилось до едва заметного течения.

И это было уже не просто ощущение, будто она танцует для него — онадействительно танцевала для него. Этот номер не мог отплатить за всё, чем он с ней делился, но каждым напряжением мышц, каждым подъёмом тела она отвечала на его письма. Она рассказывала ему все свои секреты. Вложила в этот танец себя целиком так, как никогда раньше.

Его бесконечные глаза не отрывались от неё. Обри поклялась бы, что увидела в них слова — каллиграфию, наложенную одна на другую, пока чернила не стали чёрными, как ночь.

Музыка взорвалась кульминацией. Её команда радостно кричала и двигалась, но Обри застыла, неподвижная, связанная невидимой нитью с этим невероятным парнем, который видел её во сне.

Вдруг Ник встал. Он быстро спустился по трибунам и вышел через боковую дверь зала, с грохотом захлопнув её за собой.

У неё едва не вырвался крик.

— Подожди, что?!

Она на мгновение замешкалась, затем выбилась из строя. Меган окликнула её, но Обри распахнула боковую дверь и выбежала наружу, даже не оглянувшись.

Холод впился в её открытую кожу. Оранжевые фонари заливали переулок светом, делая её дыхание видимым и освещая пустоту в обе стороны. Крик уже поднимался к горлу, но она сдержала его.

Ник не мог уйти далеко. Ей просто нужно его найти.

И она найдёт. Он ни за что снова от неё не ускользнёт.