Семнадцать лет назад

Теперь, когда новенький оказался у неё дома, Обри не знала, что с ним делать.

Она перебрала варианты и в итоге повела его в гостиную, сама устроившись на старом бархатном диване выцветшего синего цвета, который её мама когда-то купила на распродаже имущества.

Ник поставил рюкзак на журнальный столик с резными ножками и сел на противоположный край, медленно оглядывая комнату.

— Значит. Чирлидерша, которая любит математику и безопасность. И живёт в особняке.

Обри окинула взглядом устаревшую мебель, отклеивающиеся обои, массивный камин с пятнами золы.

— Особняк? Этому дому сто лет, и его вид оправдывает каждую минуту.

Он фыркнул.

— По сравнению с моим — дворец.

Она замялась. В его резком тоне ей почудилось, что он намеренно проводит между ними границу. Казалось, он упорно держит мир на расстоянии — уже успел нажить себе врага в лице Галланта, чтобы в школе его избегали.

Но под этой колючей оболочкой Обри успела заметить нечто совсем иное во время той драки. Что-то горячее, живое, и это не выходило у неё из головы.

— Если ты пытаешься убедить меня, что тебе не стоит здесь быть, — сказала она, — не получится.

Он прочистил горло и опустил взгляд. Попала в точку.

— В любом случае. — Она указала на его толстовку, где кровь уже почернела. — Может, снимешь её? Если потереть содовой, пятна не останутся.

— На мне больше ничего нет, — сказал он. — Так что… нет.

— О. — Она покраснела. — Тогда… может, лёд для губы?

— Не надо.

— Выглядит не очень.

— Бывало и хуже. — Он слизнул кровь и снова посмотрел на неё. — Заживёт. Даже если твой друг с идиотским именемумеет бить. И держать удар, кстати. Обычно люди не могут.

Обри не стала возвращаться к теме. Главное, что он наконец заговорил.

— Галлант мне не друг.

Его взгляд стал внимательным.

— Он и правда тебе не нравится?

— Нет. То есть… я не испытываю к немунеприязни, просто он не из тех, о ком я думаю. В нём нечего открывать. Нечего распутывать.

Его тёмные глаза сфокусировались, становясь всё менее закрытыми, и она заставила себя выдержать этот взгляд. Ник будто пытался «считать» её, как и она его.

— Это твоё хобби? — спросил он. — Распутывать людей?

— Иногда.

— А если они не хотят быть распутанными?

— Я всё равно пытаюсь. Всегда стоит добиваться того, чего хочешь.

Он склонил голову.

— Ты правда так думаешь?

— Аты — нет?

— Я думаю, так может говорить только человек, у которого уже есть всё.

Она замялась, пытаясь понять, было ли это оскорблением, но в его словах не было злости. Только сомнение — будто он не мог решить, уважает ли её взгляд на жизнь или ждёт, что она разобьётся о него.

Может, и то и другое.

— Так меня воспитал отец, — осторожно сказала она. — У него есть такие… фразы, которые он вбивал мне с детства. Если жизнь ставит преграду — обойди её. Если сбивает с ног — поднимись. Если загоняет между молотом и наковальней — найди середину и иди прямо. Раньше мне казалось, что это ужасно банально. Но знаешь что? Это работает.

Он задумался.

— Значит… ты из тех, кто не принимает «нет» как ответ?

— Если я чего-то хочу — нет.

— Поэтому ты затащила меня в свою машину.

— Видишь? — она рискнула улыбнуться. — Может, в этом что-то есть.

Ник будто измерял её взглядом, мысленно прокручивая всё сказанное.

— Объясни мне кое-что, — сказал он, выпаливая слова, будто не смог больше сдерживаться. — Про тебя.

У Обри затрепетало в груди.

— Конечно.

— Ты сказала… что видишь в математике что-то святое. Что ты имела в виду?

Тепло разлилось внутри неё. Вот об этом она могла говорить часами — если ему, конечно, интересно.

— Ты уверен, что хочешь знать? Я буду звучать как полный ботаник.

— Тыи так ботаник.

— О да. — Она улыбнулась. — Ещё какой.

Он усмехнулся в ответ, но тут же подавил улыбку, словно она вырвалась помимо его воли.

— Тогда давай.

— Ладно. Я всегда любила числа, то, как они складываются. Не знаю, нравилась ли тебе математика, но...

Он резко мотнул головой.

— Понятно. — Она рассмеялась. — Большинству не нравится. Но только потому, что они не смотрели достаточно внимательно, чтобы увидеть в ней красоту. Она есть, если уделить время. То, как числа переплетаются — это так… чисто. Математика существует вне нас. За пределами нас. Она слишком совершенна, чтобы её могли придумать люди. Например… ты когда-нибудь доказывал теоремы? Когда я впервые поняла, как работают производные, клянусь, я увидела Бога. Потому что только идеальное сознание могло создатьтакую элегантность из ничего. Математика делает возможным наше существование, и числа всегда давали мне ощущение, будто что-то высшее шепчет мне на ухо.

Он смотрел на неё. Пристально.

Её щёки загорелись. Может, она переборщила.

— Это имеет смысл?

— Да. — Его голос стал ниже. — И… это прозвучит странно, но я знаю это чувство. Только для меня это слова. Вселенная шепчет мне через язык.

Она тихо засмеялась.

— В смысле… книги? Писательство? — теперь понятны его записи в тетради.

— Да.

— Значит, мы противоположности.

Он не отрывал взгляда.

— Я же говорил.

— Всё равно не выгоню тебя.

Между его бровями появилась складка.

— Честно? Хотел бы, чтобы выгнала. Так было бы намного проще.

Что-то болезненно кольнуло в её груди. Какой жизнью он жил, если ему сложно просто… сидеть и говорить? Делиться собой?

— Может, тогда подерёмся? Могу сказать тебе, насколько ты неправ, если так проще.

Один уголок его губ приподнялся.

— Драки мне нравятся.

— Отлично. Тогда вот моё мнение: книги скучные.

— Господи. — Он кашлянул, сдерживая смех. — Ты варвар.

Варвар?

— Я… не знаю, что это значит.

— Нет? Может, тебе стоит больше читать. — Он ухмыльнулся.

Её кровь зашумела от этой улыбки. Будто он оживал прямо у неё на глазах.

— Ни за что. Книги состоят из слов, а слова придумали люди. Значит, они такие же несовершенные, как мы. А математика — безупречна. Симметрична. Она существовала задолго до нас и будет существовать после. Язык же исчезнет вместе с нами.

Его глаза вспыхнули.

— Знаешь… я никогда не думал об этом так. Но чёрт. Ты вообще-то… права.

Она подняла палец, торжествуя.

— Значит, признаёшь, у меня есть аргумент.

— Признаю, что ты просто не смотрела на слова достаточно внимательно, чтобы увидеть в них красоту. Но она есть — если постараться.

Тепло пронзило её. Онслушал. В отличие от одноклассников, которые теряли интерес, стоило ей заговорить о математике. Даже лучшая подруга Меган не переносила цифры.

— Но у книг эта красота не встроена, — она подтянула ноги и скрестила их. — Она не неизбежна.

— Чушь. — Он откинул со лба прядь и наклонился ближе. — Ты хочешь сказать, что никогда не читала что-то, от чего хотелось остановиться и просто… восхититься?

— Нет.

Он резко покачал головой.

— Да ладно. Ты ни разу не задумывалась, как такие огромные вещи, как идеи, могут быть заключены в такие маленькие штуки, как слова? Ни разу не чувствовала связь с человеком, который жил сотни лет назад, потому что узнала себя в том, что он написал?

— Нет. — Дыхание Обри участилось. Чем сильнее она сопротивлялась, тем больше, казалось, притягивала его. — Когда миссис Хейз задаёт книги по английскому, я просто читаю краткое содержание.

— О, господи. — Он закрыл лицо руками, затем выглянул сквозь пальцы. — Ты шутишь.

— Ничуть. А иногда я даже не читаю — просто смотрю фильм.

Он содрогнулся.

— Это кощунство. Серьёзно, мне больно это слышать. Сейчас ты ещё скажешь, что вообще ничего не пишешь.

Она уже не скрывала растущего удовольствия.

— Боже, нет. Лучше смотреть, как сохнет краска.

Он простонал.

— То есть у тебяникогда не было такого, чтобы тебя переполняло чувство, или желание, настолько, что казалось, если ты это не выплеснешь на бумагу, оно сожжёт тебя изнутри?

— Никогда. А у тебя?

— Ты серьёзно? Постоянно.

Глупая улыбка расползлась по её лицу, когда в голове начал складываться его образ. Его любовь к словам вдруг обрела смысл — ведь разве она не заметила уже нечто поэтичное в том, как он движется?

— Какая потрясающая ссора. — Её дыхание стало коротким, резким. — Пожалуй, лучшая в моей жизни.

Теперь, когда его взгляд зацепился за её, он уже не отрывался.

— Признаю, было не так уж плохо, — ответил он, тоже слегка сбитым дыханием.

Он смотрел на неё. И ей казалось, что, если бы она сейчас зажгла спичку, воздух между ними вспыхнул бы.

— Кто ты такая? — наконец спросил он. — Я никогда ни с кем об этом не говорю. Вообще.

— Просто чирлидерша. — Она улыбнулась. — Которая любит математику и безопасность. И живёт в особняке.

— У меня ощущение, что всё не так просто, — сказал он.

— Может быть. Останешься — узнаешь.

Ник держал её взгляд дольше, чем обычно люди выдерживают, но в конце концов отвёл глаза. Он поднялся с дивана и сунул руки в потёртые карманы.

— Эм… в общем. Где кухня? Думаю, я воспользуюсь твоим предложением насчёт содовой.

На мгновение её кольнула грусть — от его очевидного отступления. Но он, по сути, только что согласился раздеться перед ней, и это тоже чего-то стоило.

— Да. Конечно. Сюда.

На кухне Ник снял бомбер и бросил его на стул. Обри открыла холодильник, отодвинула контейнеры и достала банку газированной воды.

Когда она обернулась, Ник уже стянул толстовку.

Она замерла.

Он мог бы прикрыться, но стоял прямо, с опущенными руками.

Боже… его кости. Они выступали резко и отчётливо, грудина — словно киль корабля, каждое ребро подчеркнуто тенью от света. Она не понимала, как он так легко одолел Галланта, но чем дольше смотрела, тем яснее ощущала скрытую силу под этой худобой. В нём было что-то острое, натянутое, как будто внутренний огонь выжег всё лишнее, оставив идеально заточенное оружие.

Она сжала банку.

— Я… должна извиниться.

— За что? — тихо спросил он.

— За то, что подумала, будто ты не разговариваешь. Просто… когда ты не отвечал мне ни в классе, ни в коридоре, я решила, что, может, ты не можешь.

Его губы изогнулись.

— Потому что такой, как я, не мог бы игнорировать красивую чирлидершу по другой причине?

— Я… — кровь хлынула к её щекам. Странно — комплименты Галланта никогда не действовали так. — …не это имела в виду.

— Конечно, имела. Девушек вроде тебя не игнорируют.

Её губы сжались.

— Это самоуверенно.

Он усмехнулся.

— Разве?

— Да. Меня может и не игнорируют часто, но это не значит, что меня не недооценивают.

Он чуть напряг губы, но в этом чувствовалось приглашение продолжать.

Она указала на свою форму.

— Люди видят это и думают, что меня интересуют только парни и крики на матчах. Когда я говорю о математике, они считают, что я либо притворяюсь, либо строю из себя чёрт пойми кого. Но ты, из всех людей, должен видеть дальше этого.

— Я? Почему я?

Она переложила холодную банку в другую руку.

— Потому что… в тебе есть гораздо больше, чем ты показываешь. Намного больше.

Ник резко вдохнул.

— Ладно. Признаю, ты сейчас меня реально удивляешь.

Они стояли так какое-то время. Его глаза были совсем другими, чем в школе. Всё ещё непроницаемыми, но стена в них исчезла, словно внутри него скрывался целый континент, который ждал, чтобы его открыли.

— Ты сказал, что много пишешь, — осторожно спросила она. — Что именно? Истории?

— В основном письма. — Он сглотнул. — Маме.

— Ты ей их отдаёшь?

— Она умерла. Так что… нет.

— О. — Обри поникла. — Чёрт. Прости.

Он пожал плечом.

— Такое случается. Я её почти не помню. Только обрывки. Мягкие руки. Короткие пальцы. Запах — вроде какого-то цветка. И она рассказывала мне сказки. Наклонялась к уху и повторяла одни и те же истории снова и снова. Я помню это. Только жаль, что не помню, о чём они были.

У неё сжалось внутри.

— А ты не можешь спросить у отца?

Ник покачал головой.

— Он придурок. Она, может, и была ангелом, но вторая половина меня — чистый, первосортный мудак. Так уж вышло.

— Это не делаеттебя мудаком.

Он хрипло усмехнулся. Наступила тишина. Её взгляд снова скользнул по нему. Его худоба резала сердце.

И всё же то, что он позволил ей увидеть это, казалось чем-то огромным. Не просто стоял полураздетым на её кухне — словно снял кожу, открывая ей кости и пульсирующее сердце.

— Ты голоден? — вдруг спросила она.

Он усмехнулся без веселья.

— Сейчас? Или вообще?

— И так, и так.

— Да, — просто ответил он.

— Тогда у меня полно еды. — Она протянула руку за его толстовкой. — Я её почищу. А ты поешь.

Он кивнул и направился к холодильнику, напряжение в воздухе спало. Обри принялась оттирать толстовку в раковине, а он тем временем уничтожил еды на три приёма, даже не разогревая её, хотя микроволновка стояла прямо перед ним.

Вода стала розовой. Закончив, она вернула ему мокрую вещь.

— Я сейчас принесу что-нибудь сухое из папиного шкафа. Потом вернёшь в школе.

— Хорошо. Спасибо.

Она поднялась наверх, в спальню родителей, и, порывшись в шкафу, нашла клетчатую фланелевую рубашку.

Внизу кухня оказалась пустой. Ник уже вымыл посуду и убрал её, так что Обри прошла дальше, в гостиную. Он стоял у журнального столика, запихивая мокрую толстовку в рюкзак. Позвонки отчётливо выступали вдоль его спины.

Она подошла ближе, чувствуя, как пульс сбивается в беспорядочный ритм. Он достал несколько книг и положил сверху тетрадь, оставив её раскрытой. Строчки теснились на странице — без отступов и списков, совсем не так, как обычно выглядят конспекты.

Ник заметил её взгляд и захлопнул тетрадь.

— Можно почитать? — Она протянула ему фланелевую рубашку, которую он сразу надел. — Одно из твоих писем?

Он накинул поверх куртку.

— Не эти. Они для моей мамы. Но могу написать тебе, если хочешь.

— Правда?

— Да. — Он чуть улыбнулся. Улыбка согрела всё его лицо, и у неё возникло странное желание провести пальцем по его разбитой губе… или убрать прядь волос с его глаз.

Она сжимала пальцы, пока это чувство не прошло.

— Думаю, я тоже должен извиниться, — сказал он.

— За что?

— За то, что был мудаком. И неправильно тебя оценил. — Он закинул рюкзак на плечо и взял книги. — Первое — привычка. Но на второе у меня нет оправданий. Потому что ты права. Я должен был понять это раньше. В общем… спасибо. За всё.

— Не за что. Тебя подвезти?

— Нет. Я пройдусь. Так дольше.

Он направился к двери. Обри пошла за ним.

На крыльце январский ветер легко пробирался сквозь её форму, но холода она почти не чувствовала. Ник спустился по скрипучим ступеням, потом обернулся.

— Ты правда хочешь, чтобы я написал тебе? Уверена?

Она задумалась. По тому, как он смотрел на неё, казалось, он спрашивает о чём-то большем. Будто она стояла на краю пропасти, а он за её спиной, его дыхание касалось её шеи, и он спрашивал, хочет ли она, чтобы он толкнул.

— Дело в том, — продолжил он, глядя на неё снизу вверх, — что слова более личные, чем числа. Четвёрка — это четвёрка, где бы она ни была: здесь, в Иране или на Луне. А слова… десять человек могут вложить в одно и то же слово десять разных смыслов, и выбор говорит не только о сообщении, но и о том, кто его отправляет. Слова — это окна. Через них видно того, кто их пишет. Так что, когда ты просишь письмо, ты просишь… увидеть меня.

— Я знаю.

Его тёмные глаза словно пытались заставить её понять.

— Но ты можешь пожалеть о том, что увидишь.

Она подумала.

— Могу.

Странно, но это его удовлетворило. Он кивнул и отвернулся. Ветер трепал его волосы, словно пытался сорвать их с головы.

Даже когда он превратился в точку, Обри всё ещё стояла на месте.

Она зашла внутрь только тогда, когда начала дрожать.

На следующий день Галлант пришёл в школу с двумя синяками под глазами.

Обри ожидала, что он попытается скрыть следы поражения, но он подошёл к ней как ни в чём не бывало и опёрся о её шкафчик.

— Привет, Маклин.

— Привет. — В её голосе появилась жалость. — Как ты?

Галлант ухмыльнулся.

— Лучше, чем выгляжу. Этот новенький явно какой-то каратист, но зато все знают, что он жульничал.

— Жульничал? — Она возилась с замком, уже жалея, что вообще проявила сочувствие. — Как именно?

— Да ты же видела, как он…

Дальше она не услышала — внутри шкафчика лежал сложенный лист бумаги. Кто-то протолкнул его через прорези.

Она схватила его и развернула так резко, что почти порвала.

Дорогая Обри,

Я не мог уснуть прошлой ночью. Хотелось бы сказать, что из-за сожаления, потому что я не из тех, кто открывается людям. Особенно в том, о чём говорил с тобой вчера. Это признания, которые я не делал никому уже много лет. Если вообще когда-либо.

Но дело было не в сожалении.

До того, как я приехал в Хендерсон, я думал, что этот город будет таким же, как предыдущий. Я ожидал драк, постоянной борьбы за право остаться в покое. Даже ожидал, что мне придётся доказывать право на существование в первый же день, потому что всем нужно понять, где моё место в иерархии.

Чего я не ожидал — это тебя. Девушку с умом, как алмаз, которая без колебаний делится им. Но ты появилась вчера из ниоткуда и просто… засияла для меня. Легко. Будто доверила мне увидеть это.

Не буду врать, на уроке английского я уже списал тебя со счетов. Увидел форму чирлидерши и копну рыжих волос — и решил, что всё про тебя понял.

Но тот час у тебя дома перевернул всё. А потом ночью твои слова снова закружились у меня в голове, как лихорадочный сон, в который хотелось вернуться и остаться.

Я не мог уснуть, потому что не переставал думать — позволила бы ты мне поцеловать тебя?

Я никогда этого не делал. В смысле, не целовал кого-то. Не потому, что не хотел. Хотел. Но есть множество вещей, которые я хотел и не получил. Иногда кажется, что это и есть моё естественное состояние — просто… хотеть. Эта жажда иногда выжигает меня изнутри, оставляя пустоту.

Это, наверное, ненормально. Я сам ненормальный. Особенно потому, что иногда даже не могу назвать, чего именно хочу так сильно. Но вчера я знал.

Я хотел поцеловать тебя. Чёртову чирлидершу. Но не только это. Девушку с идеальными розовыми губами, которая смотрит на числа и видит в них Бога.

Интересно, ты целуешься так же, как говоришь? С той же страстью?

Сразу уточню — я не прошу об этом. У меня нет твоей веры в то, что если достаточно стараться, можно получить всё. И я понимаю, что после такого письма ты, скорее всего, больше со мной не заговоришь. Я бы на твоём месте не стал. Но ты просила написать — вот оно, если у меня хватит смелости его отдать.

Наверное, на самом деле я просто хочу сказать спасибо. У меня удивительно мало таких дней, как вчерашний, и тот час значил для меня многое — независимо от того, повторится ли он когда-нибудь.

Так что спасибо.

Ник.

P.S. Я говорил, что ты пожалеешь.

Обри с трудом дышала. Галлант всё ещё говорил, но кровь гудела в ушах, заглушая его.

Она прижала письмо к груди и отступила от шкафчика. Вдалеке, в коридоре, её взгляд столкнулся с тёмными глазами Ника. Его лицо было напряжённым, челюсть сжата как у человека, которому только что вынесли приговор. Между ними бурлило море людей.

Она шагнула к нему. Не зная, что скажет — только что он был прав, боже, как он был прав, в словах действительно есть что-то божественное, потому что его слова врезались в неё, словно падающие звёзды.

Галлант окликнул её, но она почти не слышала.

Но когда она добралась до места, где стоял Ник, его уже не было.