Москва. Заснеженная, холодная, чужая. Она окутывает нас с сыном своими морозными объятиями, настораживает. Первым делом нас отправляют в военный госпиталь. У следственного комитета здесь все под контролем. А у меня, в отличие от этих жестких людей, с контролем плохо. Незнакомые люди в форме, люди в белых халатах — окружающая обстановка бьет по нервной системе, постоянно напоминая, что мы с сыном находимся в опасности. Спасает Багров — он берет отпуск на месяц и не отходит от нас ни на шаг.

И Русик, и я вымотаны. Нам оказывают медицинскую помощь. Мне кардинально изменяют внешность. Длинные светлые волосы безжалостно удаляют. Отныне я брюнетка с короткой стрижкой «гаврош». Макияж, образ — даже цвет глаз, и тот меняется с помощью линз. Отныне цвет глаз у меня карий, почти черный. Впрочем, линзы надо носить только в том случае, если я куда-то иду, дома их можно не надевать.

Я пугаюсь зеркал, ведь оттуда на меня смотрит странная незнакомка. Русик тоже первое время пугается, но через сутки привыкает. Дети быстрее адаптируются к новшеству.

Несколько раз я посещаю военного психолога. Он работает с посттравматическими синдромами у таких, как я — бывших заложников, которые смогли выжить и теперь пойдут по программе защиты свидетелей.

С психологом я говорить не могу — все время плачу. Не объяснить это состояние, я бесконечно давлюсь всхлипами и реву. В итоге обходимся рецептом на какие-то седативные препараты от невролога. Когда я наберусь сил и смогу адекватно реагировать на реальность, мы поработаем. А пока нас выписывают домой.

Дома тоже нет, но Багров все решает — отныне мы будем жить в его квартире. До тех пор, пока нам не сделают новые документы, нам лучше не высовываться. А там будет видно.

Да мне высовываться и не хочется. По ночам снятся кошмары. То застреленная охрана в доме у Имана, то Айна, то тот страшный обрыв и ущелье… И много мертвых людей, среди которых Далгат, жутко обезображенный, тянет ко мне свои руки, чтобы задушить.

Русик переезд в Москву перенес тоже не очень хорошо. Температура, кашель, боль в горле — все две недели в госпитале мы с Багровым от него не отходили. Капризы, слёзы, истерики и плохой сон — наша с сыном новая реальность.

Такое ощущение, будто кто-то невидимый мощным ударом отправил нас в нокаут, и мы никак не можем прийти в себя.

* * *

— Заходи, Ева. Чувствуй себя, как дома.

Полковник распахивает передо мной дверь своей московской квартиры, и я неуверенно захожу в холл. Оборачиваюсь. Посматриваю на сына, который притих у Виктора Константиновича на руках.

— Ева, — снова зовет меня Виктор Константинович. Вздрогнув, я возвращаюсь в реальность.

Он ставит сына на пол, подходит ближе.

— Давай, я помогу тебе снять пальто.

Я киваю. Позволяю ему помочь мне расстегнуть замок на пуховике.

Слежу за сыном. Он застывает в нерешительности на пороге просторной кухни. Вытягивает шею, прислушивается и принюхивается. Полковник присаживается, помогает мне снять сапоги — после перелома ребер мне всё ещё сложно наклоняться.

— Мама, — Русик оборачивается. — А где Ана? Ана придет?

И смотрит на меня так серьёзно, так по-взрослому, что я пугаюсь.

Я отвожу взгляд. Глаза обжигают слёзы. Снова слёзы.

Качаю головой.

— Нет, милый. Айна не придет.

Русик разочарован. Взмахивает маленькими ручками, губки начинают дрожать.

— Почему?! — выкрикивает с такой злостью, что я прячу голову в плечи.

— Потому что… потому что она осталась со своей мамой, — пытаюсь подобрать слова. Грудь обжигает болью — свою маму, я, скорее всего, больше никогда не увижу.

Виктор Константинович замирает, а потом достает из нижнего отдела в гардеробе новые комнатные тапочки — одну пару женских и пару детских, с вышитой собачкой.

— Все хотел спросить, кто такая Ана? — испытующе смотрит на меня он.

— Это племянница моего мужа, — отгоняя боль, поясняю я. — Когда Иман привез нас в свой дом, она подружилась с Русиком. Он в ней души не чаял.

Грустно улыбаюсь. «Айна, я надеюсь, что в ту ночь ты добралась до соседей без приключений, и они тебе помогли»

— Понятно, — полковник дружелюбно улыбается Русику, стягивает с него комбинезон. — Ничего, перемелется все. Дети быстро забывают, в этом плане им проще, чем взрослым.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается лишь вымученный оскал. Знаю, что он прав. Нам просто надо привыкнуть к новой жизни. Пока не готовы документы, постараться максимально адаптироваться.

— А мы с тобой, Руслан Русланович, сейчас пойдем исследовать твою новую комнату. Мне кажется, тебе там понравится, — полковник щекочет Русика за бока, и тот, наконец, улыбается. Хватает дядю за мощную руку обеими ручонками, виснет на ней, а тот закидывает его себе на крепкие плечи.

Русик смеётся. Ему очень нравится сидеть на плечах у такого большого человека, как Багров.

— Высоко сизю, далеко глязю, — коряво выдает малыш, и я тоже улыбаюсь.

За те две недели, что мы провели в госпитале, к нам никого не пускали. Был только Багров, и Русик успел к нему привязаться. Да и Виктор Константинович понемногу втянулся в процесс воспитания.

Он твердо решил заменить Русику отца. Засучив рукава, принялся за дело. Надо сказать, что за две недели полковник успел вжиться в свою роль. Несомненно, такой вариант отца — самый лучший для моего сына. Пока меня раздирают монстры из прошлого, от него веет спокойствием. Он излучает стабильность, и мой сын это чувствует. Тянется к нему, как заблудший путник к источнику живой воды.

— Ева, ты с нами? — Багров оборачивается. Русик крепко цепляется маленькими пальчиками ему в уши и смешно их оттопыривает.

— Мама, идем! — хмурит бровки.

Я спохватываюсь, иду за ними следом.

Смотрю полковнику в спину. Русик с ним, как будто сливается и ни капли не боится, что он сидит так высоко. Интуитивно доверяет.

Я вздыхаю украдкой. Иногда пытаюсь представить, каким отцом был бы Руслан Багров? Мог бы он вот так, запросто, усадить себе на плечи сына и смеяться вместе с ним детским глупостям? Но образ Руслана за три года успел померкнуть. У меня ничего не получается. А сомнения окончательно подтачивают тот образ. Тот день, когда Иман сказал мне, что на меня поспорили, перечеркнул все хорошее в моей памяти. Я больше не идеализирую отца своего ребенка. Мной просто попользовались.

«Был бы таким же хорошим отцом Иман?» — тут же рвется непрошенное, и сердце снова в клочья. Несомненно, был бы. Но вырастил бы Русика на свой манер. Через пятнадцать лет я бы получила ещё одного жадного до заправок бандита. Я же наследница этих заправок.

«Была», — поправляю себя настойчиво. Для Русика лучшее будущее здесь, в Москве. Пойдет по стопам отца и дяди. Я согласилась на программу защиты свидетелей ради его будущего. Только вот Иман сумел пробить стену, которую я так тщательно выстраивала в отношениях с мужчинами, и теперь стоит вспомнить, что у меня есть муж, и мое сердце рвется на части.

«Был муж. Я же умерла», — поправляю себя мысленно. Может, когда мне присвоят новые имя и фамилию, станет легче принять неизбежный факт?

Наверное, мне надо научиться доверять людям заново. Но пока внутри меня раздирают страшные монстры из недавнего прошлого, и я не чувствую себя в безопасности. Нигде не чувствую. По ночам я по сто раз подхожу к окнам и смотрю, все ли спокойно снаружи. Не знаю, как пройдет сегодняшняя ночь в квартире — ведь здесь нет персонала, нет охраны. Это не госпиталь.

Мысли мелькают в голове с дикой скоростью, как в калейдоскопе., пока Виктор Константинович ведет нас через просторную гостиную в отдельную спальню.

— Три, два, один, тадам! Вот и новый дом Руслана Багрова! — торжественно произносит полковник.