Горло перехватывает спазмом. Кажется, я задыхаюсь.

— А как же мама? — шепчу, глотая слёзы. — А Иман? Он же… он мой муж! Его арестовали по ошибке…

Багров вздыхает. Накрывает мою руку своей сильной рукой.

— Знаю, это жестоко. Но нам придется пойти на крайнюю меру. Если ты будешь по документам мертва, тебя не станут искать. В Москве я тебе помогу.

Я молчу. В голове шумит. Мне больно, страшно. Перед глазами все плывет.

— Ева, я готов взять ребенка на себя, — голос Багрова звучит, будто сквозь вату. — Я возьму на себя вину моего брата. Я усыновлю твоего малыша. Я бы предложил тебе руку и сердце, но, к сожалению, я женат. В ближайшие полгода развестись я не смогу.

Я пугаюсь. Вжимаюсь в подушку.

— О чем вы говорите? — шепчу хрипло. Поднимаю правую руку вверх, показывая обручальное кольцо. — Я замужем, Виктор Константинович!

— Нет, нет, ты неправильно меня поняла. — Он проводит по волосам ладонью. Нервничает, как и я. — Я не имел ввиду эту сторону вопроса. Понимаешь, твой ребенок… он для моей семьи все! Руслан, мой брат, был в семье самым младшим. Младших любят сильнее, и когда мы его потеряли, мы все свихнулись от горя…

Я молчу. Нервно сжимаю руки, а по щекам катятся слёзы. Я так долго мечтала о том, чтобы добраться до семьи Руслана. Так хотела сообщить им, что у него остался сын. Моя мечта сбылась. Они знают. Только почему мне так больно и горько? Почему перед глазами стоит мой муж, Иман?

Багров осторожно гладит меня по волосам. Я чувствую, как дрожат его руки от волнения.

— Я хочу, чтобы ты была под моей защитой. У твоего сына будет наша фамилия. Я возьму на себя его воспитание. Он продолжит нашу династию. Получит юридическое образование и пойдет по нашим стопам. Ты не будешь нуждаться, Ева. Наша семья о тебе позаботится. Даю слово, — произносит он.

— Виктор Константинович, а это правда, что Руслан поспорил на мою честь? — спрашиваю едва слышно.

Багров хмурится. Пытается подобрать слова.

— Он пошел ва-банк. Забрал деньги и подал рапорт об отставке. Думаю, в ту ночь он ехал к тебе, чтобы вместе с тобой сбежать. Его расстреляли на дороге люди твоего отчима. Они же и забрали выигрыш. Я уверен, Руслан тебя любил. Тебя невозможно не любить, Ева.

В палате повисает гнетущая тишина. Слышны только мои всхлипы и болтовня ребенка.

— Ева, я старший брат Руслана, и я хочу защитить тебя и малыша. Единственный способ — объявить вас погибшими. Соглашайся на мой план. У нас совсем немного времени. Информация о том, что ты жива, может утечь в любую минуту. Здесь врачи подпишут свидетельство о смерти, а дальше дело техники.

Я всхлипываю.

— Я не могу уехать, не сообщив маме…

— Мы договоримся с Тагиром. Если операция по спасению пройдет успешно, он сообщит твоей маме, что с тобой все в порядке.

— Обещаете?

— Даю слово, Ева. Слово офицера.

— Тогда я согласна.

Он кивает.

— Спасибо.

Похлопывает меня по плечу и стремительно выходит из палаты.

Русик забирается ко мне на кровать, устраивается у меня в ногах и что-то сумбурно лепечет.

Я отворачиваюсь к стене и чувствую, как горло сжимает спазмом. Слёзы катятся по щекам, и нет никакой возможности их остановить. Я не понимаю, отчего мне так больно.

Я все жду, что в палату войдет Иман. Сверлю взглядом дверь до тех пор, пока глаза не начинают закрываться от усталости.

«Он не придет», — осознаю окончательно, и от этого становится ещё больнее.

… Военный самолет набирает скорость. Взлетная полоса заканчивается, и он взмывает в высоту. Русик дремлет на руках у полковника. Умаялся, и ему дали успокаивающую микстуру.

Час назад врачи в больнице подтвердили мою смерть, подписав свидетельство. Наверное, умирать всегда больно. Осознать, что Ева умерла, у меня пока не получается. Меня до потери сознания пугает переезд в Москву.

Я лежу на специально оборудованных для перелета носилках, потому что у меня сломаны ребра и сидеть мне тяжело. Мне тоже вкололи снотворное, и периодически меня отбрасывает в сон.

Я вижу Руслана Багрова. Он такой четкий, такой явный — как будто живой. Стоит на одной стороне ущелья, а я на другой. Смотрит на меня выразительно, как будто прощается навсегда.

Я тяну к нему руки, хочу прикоснуться. Но он отворачивается и уходит в горы.

Я резко просыпаюсь. Лицо мокрое от слез. Осторожно их вытираю с щек.

— Ева, почему ты плачешь? — с беспокойством смотрит на меня полковник. — Тебе больно?

— Руслан приснился, — сообщаю шепотом. — Такой явный, как живой… Посмотрел на меня и ушел в горы.

Виктор Константинович протягивает руку, гладит меня по плечу.

— Руслан может быть спокоен. Ты и малыш теперь в безопасности, — произносит успокаивающе. — Следующая остановка — Москва.

Я киваю. Я его тоже почти отпустила. Простила ли? Не знаю, возможно ли такое простить.

Поворачиваю голову к небольшому круглому окошку. Внизу раскинулись огни ночной Махачкалы. Я улетаю из Дагестана навсегда. Прикрываю на миг глаза.

И вновь Иман притягивает меня к себе на той смотровой площадке Дербента. Вдалеке раскинулся серо-голубой Каспий, свежий ветер пытается сорвать с меня шелковый платок, а яркое солнце ослепляет. Иман нежно целует меня в губы, а потом несколько мгновений сосредоточенно смотрит мне в глаза.

— У тебя глаза такого же цвета, как море. Ты это знаешь? — смеётся он.

Как некстати всплывают эти воспоминания! От них сердце рвется на части. Хватаюсь за обручальное кольцо на пальце, как за спасение. Оно — единственное, что осталось на память о моей прошлой жизни.

Сердце сжимается от горя и почему-то отчаянно рвется обратно. Туда, вниз, к огням Махачкалы. Я никак не могу смириться с тем, что больше никогда не увижу своего мужа. Как же я хочу, чтобы он прижал меня к своей груди и сказал, что все будет хорошо! Хочу увидеть его гордый кавказский профиль! Заглянуть в его карие, почти черные глаза. Услышать смех Айны, послушать советы свекрови насчет кухни…. Хочу наконец увидеться с мамой. Но вместо этого впереди непроглядная тьма. Для всех этих людей меня больше нет.