В последнее время не только в лагере, но и в школе комсомольского актива чувствовался легкий запах морального разложения. Перед началом занятий кандидаты в комсомол разглядывали заграничные музыкальные журналы, обменивались постерами и пластинками, но появление на горизонте Наили Флюсовны разом прекращало весь этот идолопоклоннический базар. Впрочем, замначлаг возникала в ШКА все реже, и вскоре вся власть над умами отошла к более лояльному Виталику, который, как известно, сам в юности приторговывал календарями и дисками.

Так как идейных комсомольских песен было не очень много, комиссар решил разбавить репертуар дворовой песней о кузнечике с коленками назад.

— Ребята, переверните свои песенники или пропустите несколько страниц. Я вам сейчас продиктую замечательные слова, а потом мы все вместе это споем, немного разбавим атмосферу. Итак, первый куплет. «На солнечной поляночке, не зная, чему рад, сидел кузнечик маленький коленками назад…»

Детвора загалдела и возбудилась. Такого еще не бывало, чтобы комиссар диктовал какие-то крамольные уличные песни. На ШКА следовало петь только про Ассоль и «изгиб гитары». Говорили, что эти песни специально залитованы для исполнения в детских учебных заведениях.

— «Он радовался солнышку, что зреет виноград, что он такой зелененький коленками назад», — продолжал Виталий. В зале появился Тимур с гитарой и принялся бренчать блатными аккордами.

— Коле-е-енками наза-а-ад! — подпевали те, кто раньше знал эту вещь.

Валя Шкаликова, как и договаривались, села рядом с Алей.

— А у меня эти слова есть в отдельном песеннике, потом дам переписать, — махнула рукой инженю. — Ты мне лучше скажи, ты ведь опытная… Целоваться не противно?

— Да нет, очень даже приятно, — пожала плечами Алина, наблюдая за Тимуром. Она не знала, что худрук умеет играть на гитаре. — Правда, я только один раз целовалась, точнее два. С Владом.

— Везет тебе! — вздохнула Валентина. — Как ты думаешь, с каким мальчиком я буду хорошо смотреться рядом?

— Смотреться? А тебе важно смотреться? Брось ты эту ерунду. Главное — чтобы человек нравился. Смотреться она собралась!

— Прости, я наверно не так выразилась, — пошла на попятный Шкаликова. — В общем, посоветуй мне такого пацана, чтобы я хотя бы до конца смены с ним поцеловалась. Мне так стыдно уезжать домой нецелованной. Меня все время девчонки, перед тем как гадать, заставляют на колоде карт сидеть. Единственную в классе, будто я какая-то чумная!

— Ну, вот посмотри хотя бы на Виталика! — рассмеялась Аля.

— Да ты что! Он слишком взрослый! Ты еще скажи, на Тимура Петровича!

— Нет, на Тимура Петровича не надо, — посерьезнела Алина. — Ну, тогда взять хотя бы Глеба Никифорова. Как тебе?

— Фу-у-у! — замахала руками инженю.

— Ты уже почти две недели здесь, Валька. Неужели никого не видела?

— Видела! Тут есть мальчик, который собирает кубик Рубика!

— Блин, да это же Костик! Ему всего тринадцать!

— А он сказал, что ему шестнадцать…

— Брехло!

— Да ну и что, что тринадцать! — вдруг выпятила губки новая подружка. — Какая разница! Главное, что мужского пола!

— А помнишь, Наиля Флюсовна привозила внука в коляске? — улыбнулась Аля. — Он тоже был мужского пола.

— Как-то подозрительно ты меня от Костика отговариваешь, — прищурилась Валя. — Ну-ка, колись, он тебе нравится?

— Мне нравится другой, — сердце Алины так и рвалось признаться. Хоть кому-то ведь надо исповедоваться! — Намного старше.

— Виталик?

Аля призадумалась. Скажешь, что нет, остаются только Тимур и Бойкот. Бойченко отпадает, значит, Тимур Петрович.

— Только ты никому, — предупредила она Валю. Та равнодушно пожала плечами, мол, твое дело, и переключилась на общее пение. В зале уже по третьему разу гоняли «Кузнечика», так всем понравилась эта дурацкая песня. Худрук то и дело потирал уставшие от гитарных струн руки, временами барабанил по корпусу инструмента или по собственным бедрам. Алина невольно залюбовалась: Брови выглядел сегодня каким-то похудевшим, стройным, как семнадцатилетний парень. Может, это новенькие «техасы» делали его стройнее, а может батник с погончиками на маленьких прозрачных пуговках. Аля опомнилась только тогда, когда в зал ворвалась Наиля:

— Что это вы тут распеваете, Виталий Юрьевич? Лебедин, Исаев!

Замначлаг вырвала тетрадку у Глеба и прочитала вслух последний куплет:

— «И за свое пристрастие к той, чей так нежен взгляд… Был исключен из партии коленками назад…». Это что еще за саботаж?! Что за подрывная деятельность?

Виталик, сидевший до этого на краю сцены, вытянулся стрункой. Его лицо побледнело. Он попытался оправдаться:

— Но помните, Наиля Флюсовна, в прошлом сезоне…

— Замолчи! — оскалилась женщина. — Песня сама по себе гнусная, мещанская! Это тюремный фольклор! А тут еще кто-то понапридумывал антисоветчину сюда вставить! И вы это распространяете среди завтрашних комсомольцев! Какой будет завтра комсомол, если каждый второй будет отправлен вот этими семенами капиталистического сорго?! Пока наши товарищи на Кубе…

И тут, как любил повторять Алькин отец, «Остапа понесло». Эту цитату из Ильфа и Петрова вообще-то папа применял исключительно к маме, когда та начинала ныть о неустроенности быта. Но сейчас Флюсовна припомнила все: и долгое тюремное заключение Луиса Корвалана, и яркую молодость Володи Тейтельбойма, и передовые идеи Белы Куна, и товарища Вильгельма Пика, и заветы Клары Цеткин, которую часто любил упоминать Костя во время завтрака. Обычно мальчик отталкивал тарелку с овсянкой и с ненавистью произносил:

— Даже Клара Целкина лучше готовила!

— Сейчас, ребята, взяли свои песенники и вырвали те странички, где записана песня про кузнечика, — приказала замначлаг.

— Наиля Флюсовна! — взмолилась Лида. — Тогда две другие странички из тетради тоже выпадут! А у меня на них записана песня «В Артеке любимом я», и она украшена красиво цветочками с открыток! Можно не вырывать странички, а просто зачеркнуть эти крамольные слова? Ну, пожалуйста!

— Так и быть, — смилостивилась начальница. — Завтра я у каждого проверю! Чтобы от этой песни не осталось ничего!

Говоря это, Наиля почему-то подошла к Алине и Вале и взяла в руки их песенники. Там криминальной песенки не оказалось.

— Вот! — потрясла она тетрадками с торжествующим видом. — Вот! Есть же среди наших девочек сознательные личности! Валя, почему ты не стала записывать слова этой песни?

— Потому что, — вскочила Шкаликова. — Она гнусная, капиталистическая и вредная!

— Правильно! А ты, Алина, почему не записала?

Пришлось подняться на глазах у всего лагеря. Аля увидела десятки осуждающих глаз. Как это? Все записывали за Виталиком, а Алина нет.

— А у меня просто ручка кончилась, — на ходу сочинила девочка. — Я вообще-то хотела записать. В этой песне ничего ужасного нет. Кроме последнего куплета, конечно. Но вы правы, Наиля Флюсовна, песня мещанская!

— Вот так, — подобрела начальница. — А теперь выйди к сцене, встань рядом с Тимуром Петровичем и спой нам песню про Артек.

— Зачем? — не поняла Алина.

— Чтобы показать всем, какие песни следует исполнять на ШКА, а какие нет!

Аля поджала губы и вышла к сцене:

— Ну, что ж, Тимур Петрович, играйте!

Брови кивнул и забренчал блатными аккордами.

— «В Артеке любимом я… — затянула Алька противным голосом. — Тебя повстречал, и что же? Я понял тогда, что ты для меня на свете всего дороже…»

— Давай теперь я, — шепнул Тимур и запел, подражая какому-то древнему эстрадному певцу. Ритм при этом замедлился до вальса. — «И сразу в тот первый миг, забыв обо всем на свете, лишь только тебя, безумно любя, я видел на всей планете… Все косы твои, все бантики, все прядь золотых волос, на блузке витые кантики, да милый курносый нос...»

— Тимур Петрович! — вскрикнула Наиля. — Не превращайте прекрасную пионерскую песню в кабацкую! Там вовсе не такие слова! Ну-ка, играйте, да поживее! «Все косы твои да бантики, и прядь золотых волос! Глаза голубей Атлантики, да милый курносый нос!» Вот! А вы про какие-то кантики поете! Это артековская песня!

— Нет, нет! — вмешался Виталик. — Это песня «Первокурсница» называется! Я ее еще в детском саду на кассете слышал! И там про Артек ни слова не было!

— Это Аркадия Северного песня, — уточнил Тимур Петрович.

— Какого еще Северного?! — взвилась Наиля. — Вы мне тут прекратите блатную лирику протаскивать! Это залитованная специально для детских учебных заведений песня!

Возникла неудобная пауза. Флюсовна махнула рукой и пошла к выходу. Однако атмосфера веселья и радости, царившая до ее прибытия, безвозвратно улетучилась. Никто не хотел петь ни «Кузнечика», ни «Артековскую», ни ее магнитофонный вариант.

— Я просто не понимаю вот этого лицемерия, — развел руками комиссар. — В прошлом году мы прекрасно разучивали «Кузнечика», и Наиля лично диктовала нам вот этот последний куплет про то, как бедолагу исключили из партии. Еще смеялась, мол, вот что бывает с теми, кто дома не ночует. Быстро же она переобулась!

— Не принимай близко к сердцу, — посоветовал Тимур.

— Ребята, топайте на обед! — махнул рукой Виталя.

— Еще рано! — посмотрел на наручные часы Глеб Никифоров.

— Свободное время, значит! Искупайтесь, на турнике позанимайтесь!

Народ нехотя разбрелся.

После обеда Валя где-то долго отсутствовала, потом пришла с довольным видом:

— Намекнула я твоему Виталию Юрьевичу!

— О чем намекнула? — внутри Алины все похолодело.

— Что кое-кто к нему неровно дышит!

— Ты с ума сошла?!

— Алинка, неделя осталась! Неделя! Так и уедешь домой, и он ничего не узнает! Это же ужасно! Ты же потом страдать будешь!

— Ну, и буду. Только не по Витальке. Я тебе соврала.

— Вот те на!

— Только я молчок. Потому что у тебя язык как помело, подруга!

— Так кто же он? — не унималась инженю. — Не отстану, пока не скажешь! А, ну и ладно! Я сама догадаюсь! Не так уж и много в лагере взрослых мужчин!

И тут лицо Валентины вытянулось:

— Да не может быть!

— Может, Валя, может.

— Да перестань! — закричала Шкаликова, трогая Алинкин лоб. — Скажи, что это неправда! Это ужасно! Прекрати!

Подруга визжала так, будто нечаянно наступила на мышь. Аля немедленно отвесила Валентине пощечину. Та резко заткнулась. Но дар речи не утратила, только заговорила шепотом и с оглядкой:

— Это разврат, Алинка! Не вздумай даже подходить к нему! Ты прослывешь проституткой, а он в тюрьму сядет. Вот чем все это кончится!

— Не драматизируй, — усмехнулась Аля. — Я все понимаю. Но против природы не попрешь, так ведь?

Валя глядела на подругу, не мигая, огромными вытаращенными глазами. Потом молча ретировалась.

До вечера Шкаликова не приближалась к Алине. Они встретились за ужином. Сели за один стол. Валя цедила сметану и молчала. Потом как бы ненароком обронила:

— Ему тридцать пять. Ужас!

Это было все, что подружка произнесла за ужином. Незадолго до отбоя в комнате она подарила Альке еще одну бесценную фразу:

— Он был женат. У него ребенок!

Глядя, как Валентина расправляет постель и укладывается все еще с потрясенным видом, Алина взяла полотенце и вышла из комнаты. На улице уже зажгли освещение, хотя было не так уж и темно. Люди бродили по территории, потому что строгого приказа отбиваться не поступало, прихлопывали разбушевавшихся к вечеру комаров и вполголоса напевали крамольные песенки. Небо посиреневело и грозило ночным дождем.

Аля пошла сначала к ключам, но потом передумала и повернула к спортивной площадке. Там было непривычно пусто, а за забором мрачно темнел лес. Здесь неожиданно кто-то откликнул девочку по имени:

— Алина!

— Кто это? — голос доносился из-за ограды.

— Это я, Кирилл! Подойди поближе!

— Нет уж, спасибо. Мне и отсюда все хорошо слышно. Говори, что надо.

— Завтра мы пойдем ловить Влада! Пора ему домой возвращаться.

— Ловить? Зачем? Он, что, зверь какой-то?

— Выходит, что зверь! Он с голодухи кур в деревне начал воровать. Мы все выяснили. Возле шалаша нашли перья и куриные лапки. Пока его мужики наши не побили, пора его за белые ручки и на автобус!

— А мне-то зачем это говоришь? Специально пришел сообщить?

— Ну, он как бы твой парень был! Или есть.

— И что?

— Странная ты, Алина! Ну, да ладно. Кстати, Томка не звонила? Может быть, написала?

— Нет, — коротко ответила девочка и пошла к радиорубке. Теперь у нее был повод зайти к Тимуру и сообщить ему новость про Влада.

Худрук, как обычно, возился с аппаратурой. Выключил усилитель, поставил бобину на перемотку. Он не сразу заметил тихо вошедшую девочку.

— Ох, Аля, у меня когда-нибудь инфаркт случится. Ты хотя бы стучалась…

— Да я просто зашла сказать, — Алина кратко пересказала рассказ Кирилла.

— Хорошо, я тебя услышал. Завтра сразу после утренней зарядки пойдем в лес и попросим Влада уехать по-хорошему. Так что до завтра.

Алина мялась у двери.

— Что-то еще? — не понял вожатый.

— Нет, — улыбнулась девочка. — Просто.

— Я неплохо здесь зарабатываю, — вдруг сообщил Тимур Петрович. — Помимо отпускных, нам еще переработку платят здесь немаленькую. Я хотел бы приехать сюда еще и на следующий год. Понимаешь?

— Понимаю. А к чему вы это?

— К тому, что Наиля Флюсовна и Николай Дмитриевич вызывали меня на ковер. Они попросили меня не общаться с девочками из лагеря больше, чем этого требуется в рамках моей должности. Понимаешь? Вообще-то Наиля сказала мне так: если вас, Тимур Петрович, заподозрят в связях со школьницей, на вашей репутации будет поставлен жирный крест.

— А к чему это она? — делая вид, что совсем ничего не понимает, развела руками Аля.

— Не заходи больше в радиорубку, — попросил Тимур. — И обращайся ко мне в присутствии других людей, официально. Хорошо?

— Хорошо, — пробормотала Аля, но продолжала стоять у двери.

— Спокойной ночи, Алина.

— Спокойной ночи, — ее ноги будто связали веревками.

— Аля, иди в корпус.

— Я не могу.

— Я тебя прошу. Что ты не можешь?

— Я так не могу, Тимур Петрович, — тихо произнесла девочка. Какой-то сухой ком подкатил к горлу. На глаза навернулись слезы. Тогда мужчина подошел к Алине, вывел за порог и закрыл дверь прямо перед самым ее носом.

Аля не спала всю ночь. Она ворочалась, временами вставала и пила воду, потом снова ложилась и глядела в сторону окна, где в свете фонарей неистовствовали неизвестные науке жуки. Она думала, что утром попросит у начальства разрешения уехать. Она вернется только в тот день, когда их будут принимать в комсомол. Потом уедет уже окончательно.

Утром хорошо выспавшаяся Шкаликова прыгала по комнате и напевала. Алина, уснувшая за час до этого, с трудом продрала глаза:

— Валя, скажи честно, это ты?

— Что — я?

— Это ты пошла к Наиле и настучала про меня? То есть, про меня и Тимура Петровича.

— С ума сошла? — замерла Валентина с подушкой в руках. — Я на такое не способна. Как ты вообще могла такое подумать? Ну, ты даешь!

— Видишь, я тебя плохо еще знаю. Просто кто-то пошел к начальству и напел там про меня. Будто между мной и Тимуром есть какая-то связь и прочее. Самое обидное, что ничего-то нет.

— А давай подумаем, — присела на кровать подруга. — Мог ли это быть кто-то не из нашего отряда? Едва ли. Кому мы интересны в другом отряде? У них там свои страсти-мордасти. Мог ли это быть парень? Вряд ли. Парни, какие бы они ни были порой гаденыши, подобным не занимаются. Тогда остаются девочки нашего отряда. Но все ли они так любят тебя, Алина? Ой, сомневаюсь!

— К чему ты ведешь? Ты думаешь, что это двенадцатая комната?

— Я не думать, — продолжила взбивать подушку Шкаликова. — Я знать! Кстати, я даже видела, как одна из этих кумушек шепталась о чем-то с Наилей.

— Какая?

— Пока не могу сказать, потому что нужны доказательства.

— Ты коммунистка чертова! — усмехнулась Алина. — Но мне все равно! Я уезжаю сегодня. Мне Тимур обещал вместе сходить к Владу в лес, но теперь пусть идет один. Представляю, что обо мне скажут, если я пойду с Бровями в лес!

— Я видела, как он тебя на руках носил, — улыбнулась Валька. — Тогда я этому не придала значения, но сейчас это все предстает в ином свете. А вот про «уеду домой» это ты зря. На кого ты меня оставляешь? Всего-то неделя осталась! Потерпи!

— Нет мне смысла здесь оставаться! А ты неделю как-нибудь выдержишь! Мне тут просто невыносимо противно!

Шкаликова снова рухнула на идеально заправленную постель:

— Думаешь, мне тут не противно? Надоел это дебильный распорядок! Личного времени кот наплакал! Лучше бы я дома сидела! И эта школа комсомольского актива! Сборище идиотов! Особенно эти коллективные спевки! Блин! Я однажды вышла в туалет с занятий, и услышала это пение с улицы! Это похоже на какую-то баптистскую сходку!

— А ты, что, видела такие сходки?

— Да у меня тетка — баптистка! Мои родители прекратили с ней общаться!

— Не у меня одной веселая жизнь.

— Ладно, пошли, попрыгаем, а потом в столовку. Только в еде есть смысл!

На утренней зарядке многие девочки отходили, прячась в кусты или изображая больных на скамейке. Вероника поначалу воевала с симулянтами и сачками, но, чем ближе был конец сезона, тем равнодушнее становилась и ведущая утренней разминки. Поэтому на площадке сейчас скакала только сама Вероника и Танька с Наташкой. Движения Натахи, правда, напоминали больше то, как ворочается во сне черепаха.

Аля неожиданно оказалась рядом с Лидкой.

— Ну, что, добилась своего? — прошептала Алина на ухо вечной сопернице.

— В смысле? — отпрянула та. — Ты опять начинаешь? Мирно ведь жили!

— Мирно? Это я мирно живу, никого не трогаю. Только ты ходишь, Наиле что-то нашептываешь.

— Блин, ты дура, Алька. Оно мне надо? Я сейчас с Пашкой задружила, из ансамбля. Нужна ты мне больно с тобой воевать.

— С Пашкой, говоришь? Хорошо. Недавно он спрашивал меня, не хочу ли я стать солисткой их группы. Пожалуй, мне стоит об этом подумать.

Лида побледнела:

— Давай без этого, ладно? В чем твоя проблема?

— Кто-то пошел и настучал на меня начальству, что я постоянно околачиваюсь возле радиорубки. Это в твоем стиле.

— Да я клянусь, что это не я! — округлила глаза командирша отряда. — Ну, хочешь, я помогу тебе выяснить, кто это?

— Помоги. И не дай бог ты мне соврала!

Лида кивнула. Когда зарядка кончилась, к сачкам присоединились запыхавшиеся Танька и Наташка. По дороге в душевую Лидка подмигнула Алине и принялась плести кружева издевательским тоном:

— Ой, а у нашей Альки повсюду блат! Она со всеми парнями и мужчинами в лагере на короткой ноге! Ой, не могу!

— Ничего, — буркнула, переваливаясь с ноги на ногу, Наташка. — Скоро Алиночке нашей скучновато будет.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Лида. Натаха приблизилась к Лидкиному уху и о чем-то быстро зашептала.

Уже в душевой Лида снова подмигнула Алине и крикнула толстой соседке:

— Ну, а чего ты, Натусик, боишься? Ты скажи это нашей красавице в лицо! Не бойся!

Натаха, натирая мылом грудь, плавно переходящую в пузо, покраснела, то ли от пара, то ли от ненависти:

— А чего бояться мне? Я пошла к Наиле Флюсовне и все рассказала! Что у худрука и Алинки шуры-муры!

— Зачем ты это рассказала? — не поняла даже Танька.

— Так получилось, — пожала плечами Наташа. — У меня как раз сахар кончился, и я пошла в столовку. Тут по дороге мне Наиля, а в руках у нее сгущенка. Я как увидела эту сгущенку, у меня в голове все помутилось. И она меня спрашивает, как у вас дела в отряде? Ну, я все и выложила. Про всех. Простите, в голове что-то замкнуло.

Сразу несколько струй горячей воды ударили по пухлому розовому телу. Натаха визжала, как поросенок, корчась под лавиной кипятка. Вскоре ее стало не видно в облаке пара. Экзекуцию первой устроила Лидка, но потом подключились все, даже Танька, которая орала громче всех:

— Так вот откуда Наиля знает, что нас отец бросил! Я никому, кроме тебя, этого не говорила, гадина!

— Стукачка! Стукачка! — повторяла Лидка.

Только Алина толкнула разъяренных девчонок:

— Хватит, хватит уже! Вы ее сейчас сварите!

Валя Шкаликова помогла Наташке одеться и вывела беднягу из душевой.

— Ты чего, Алька? — не поняла Лида. — Она же тебя сдала по полной!

— Какое это уже имеет значение? — устало ответила Алина. — То, что было, не вернуть.

После инцидента в душевой Натаха попросилась жить к Алине и Вальке. Бывшие подруги совсем затравили ее и изъяли все съестные припасы из тумбочки.

— Возьмите меня к себе, буду служить верой и правдой! — взмолилась пухлая. — Хотите, я все вам о себе расскажу. А хотите, буду в комнате вне очереди убираться, пыль вытирать? Мне не трудно!

Алина и Валя переглянулись.

— Оставайся, — смилостивилась Алька. — Только не рассказывай ничего о себе, нам не интересно.

С Лидкой и Танькой установились вполне себе дружеские отношения. Насколько Аля поняла, Лида ужасно боялась, что соперница помешает ее роману с Пашкой-музыкантом. И Алина всячески поддерживала в командирше отряда этот страх. Хотя выискивать слабые места людей и использовать их было довольно-таки противно.