Октябрь, 8 лет назад…

Нескончаемый токсикоз портил мне всё настроение — меня вертело и крутило практически от всего: от запаха кофе, который обычно бодрил, теперь же вызывал волну тошноты, от лёгкого сквозняка, проникающего через приоткрытое окно и несущего свежий, но раздражающий аромат осенних листьев с улицы. Я лежала, свернувшись в калачик на кровати, простыни подо мной были прохладными и слегка помятыми от моих беспокойных движений, а в животе то и дело вспыхивала тянущая пустота, смешанная с лёгкой дрожью, как будто тело протестовало против всего мира. Внутри меня росла не только жизнь, но и страх — получится ли быть мамой, если даже своё тело сейчас кажется чужим? Я чувствовала себя уязвимой, разбитой, с постоянным металлическим привкусом во рту, который не уходил даже после глотка воды, и это усиливало одиночество, пока Дэвид был на работе.

Открылась дверь в спальню с тихим скрипом петель, и выглянул Дэвид — его силуэт в проёме света из коридора казался спасением. Моя улыбка взлетела до небес, несмотря на слабость: я была очень рада видеть его, проползав целый день в постели, успела соскучиться по его присутствию, по теплу его рук, которое всегда успокаивало этот хаос внутри. Аромат его кожи — с лёгкой нотой мыла и мускуса от долгого дня — уже витал в воздухе, обещая облегчение.

— Привет, — поцеловал он меня в лоб, его губы были тёплыми и мягкими, оставляя лёгкий след влаги на коже, и присел рядом на кровать, матрас прогнулся под его весом с тихим шорохом. — Как ты?

— Привет, ну как сказать, — я поближе придвинулась к нему, чтобы почуять его аромат тела ближе, мне казалось, это единственное, что спасало от тошноты — его естественный запах, действовал как якорь, заземлял меня в реальности.

— Опять было плохо? — спросил он, и на его ответ я только кивнула, чувствуя, как слёзы подступают от усталости. — Моя девочка, — погладил он меня по волосам, его пальцы были тёплыми, с лёгкой мозолистостью от работы, скользили по прядям успокаивающе, разглаживая напряжение.

— Как в клубе дела? — посмотрела я на него, мои глаза встретились с его голубыми, которые сейчас были полны заботы, но с тенью усталости.

— Уже лучше, отец заходил сегодня, пока ревизия шла, — на моём лице заиграло удивление. — Я сам был удивлён, что они решили объявиться.

— Что хотел?

— Мой отец — не многословный человек, такие действия, как «мириться», не в его репертуаре, поэтому он начал издалека. Спросил про то, как у меня тут дела, и между делом хотел обсудить тот день, что нельзя так с братом, — при упоминании о том событии я отвела взгляд, внутри шевельнулась вина, как лёгкий укол в груди, напоминая о нашем сложном прошлом. — Но я его технично послал и спросил, что он меня воспитывать приехал? Дал понять, что уже поздно это делать.

Он замолчал и уставился куда-то в одну точку, его челюсть напряглась, а пальцы на моей руке слегка сжались — я видела, как воспоминания жгут его изнутри, и это вызвало во мне волну сопереживание, смешанную с желанием защитить его от этой боли, как он защищает меня сейчас. Мне же был шанс услышать полную историю его отношений с родителями — ту, что он всегда обходил, как открытую рану.

— Дэвид, — я повернула к нему голову и смотрела на него снизу вверх, он же сразу перевёл на меня глаза, его взгляд смягчился. — Мне всё же хотелось бы узнать полную историю, почему такое отношение у вас. Если это трудно, то не надо, — он погладил меня снова по волосам и тяжело вздохнул, воздух вышел с лёгким свистом, как будто он сбрасывал груз.

— Тебе правда это надо?

— Да, это же некое сближение, — потрогала его за подбородок, щетина слегка покалывала пальцы, грубая на ощупь, но такая знакомая.

— Моя мать всегда ставила приоритет на старшем брате, он для неё был чем-то божественным — идеальным сыном, который никогда не ошибался, получал лучшие оценки, носил выглаженную одежду и всегда улыбался на семейных фото. Я же получал за всё: за каждую мелкую проказу, за грязные коленки после игр на улице, хотя был младше на пять лет, но все привилегии были у него — новые игрушки, поездки с отцом, похвала за ничто. Мой отец — жёсткого воспитания, с руками, как тиски, и голосом, который гремел, как гром: я получал знатные подзатыльники, если что-то делал не так, его ладонь оставляла жгучий след на щеке, а мать никогда не вмешивалась, только отводила взгляд, её глаза всегда были полны разочарования во мне. Если даже вылазка была с братом, я был виноват, что якобы подбил его на эту авантюру, хотя он сам мне предлагал — помню, как мы лазили по заброшенному складу, воздух там был пыльный, с запахом ржавчины и старого дерева, а он шептал "давай, не бойся", но когда нас поймали, все шишки посыпались на меня, — я слушала Дэвида, и понимала, как ему тяжело: его голос дрожал слегка, глаза потемнели от воспоминаний, и я сжала его руку крепко, чувствуя под пальцами тепло его кожи и лёгкий пульс, чтобы передать поддержку. — Меня часто отправляли к бабушке — её дом был маленьким, с ароматом свежей выпечки и лаванды из сада, она видела все мои ссадины и синяки, фиолетовые пятна на руках и спине, как в тот момент Кристиан стоял весь выглаженный и аккуратный, с улыбкой победителя. Родители ей говорили, что я очень много ношусь и падаю, но когда она посмотрела на меня своими тёплыми глазами, полными слёз, и поняла, что это не так. Каким-то образом она уговорила их, чтобы я все же остался рядом с ней — её голос в тот день был твёрдым, как никогда, эхом отдавался в гостиной, полной запаха сигар отца. Мне кажется, что они только были рады, — продолжил он, его плечи напряглись под моей рукой. — Она старалась растить меня в некой любви, чтобы я не перешёл на чёрную дорогу: её объятия были тёплыми, с ароматом мыла и муки от теста, она рассказывала истории о Мексике, о ярких рынках с запахом специй и фруктов, и учила, что семья — это не кровь, а забота. Но я так же получал от неё, но уже за дело — за то, что где-то с пацанами своруем яблоки из соседского сада, сок которых стекал по подбородку сладкой липкостью, или подерусь за углом школы, — Дэвид посмеялся, в его глазах мелькнуло приятное воспоминание об этом времени, лёгкая искра ностальгии, смягчающая горечь. — Бабушка всё молилась, чтобы я не связался с каким-нибудь картелем, она видела, каким я могу стать — её молитвы шептали в тихой комнате, освещённой свечой, и это пугало её до дрожи.

— А родители что делали в это время? — перебила я его, моя рука невольно легла на живот, где лёгкое шевеление напоминало о нашей будущей семье.

— Они приезжали не часто — мог вообще один отец приехать, и то по делам: его машина урчала громко у дома, а шаги тяжёлые по деревянному полу, с запахом дорогого одеколона и сигар. Бабушка всегда отгружала меня от него, прятала за своей юбкой, которая пахла землёй. Как-то услышал разговор, когда она высказывала всё моей матери: "Почему ты относишься ко мне так, будто я не её сын? Со старшего пылинки сдуваешь, а на меня хер забиваешь?" — её голос был полон боли, эхом отдавался в кухне. Та только опустила глаза и не выдала ничего, её молчание было как холод. Моя же нелюбовь к ним росла, и уважение исчезало — лицо этого ушлёпка навсегда запомню: как он на меня смотрел высокомерно, с ухмылкой, его волосы всегда идеально уложены, а одежда пахла крахмалом, я всегда хотел набить это аккуратное лицо, почувствовать, как хрустят его кости под моими кулаками, — его кулаки сжались от упоминания о брате, ногти впились в ладони, оставляя лёгкие следы. — Все же я немного сбился с пути, так как я практически всё время проводил на улицах — пыльных, с криками торговцев и запахом жареной кукурузы, — тогда в лет 14 я встретил не очень приличную компанию, где и попробовал первый раз запретные вещества, — я вздёрнула брови от такой информации, внутри шевельнулся страх за него, за то, что могло случиться. — Не удивляйся так, такая дрянь была на каждом углу у нас в деревне: белый порошок, который жёг ноздри, как огонь, и дарил эйфорию, смешанную с тошнотой. Я помню эти чувства — как мир становился ярче, цвета пульсировали, а потом накатывала гладкая пустота, но бабушка не знает до сих пор, она сильно бы расстроилась, её слёзы были бы горькими. Но сразу говорю, наркотики не увлекли меня, поэтому не стал продолжать, но пить и проводить весёлое время мне нравилось — пиво холодное, с пеной, что шипела на языке, и смех друзей эхом в ночи. Позже я всё же взялся за голову и захотелось что-то менять: с горем пополам отучился в школе, и вернулся в Америку. Бабушка переживала за меня, что я никому не буду нужен — её руки дрожали, когда она гладила меня по щеке, кожа сухая и тёплая, — я её успокаивал, что будет всё хорошо, обнимая крепко, вдыхая её знакомый аромат.

— Почему же всё-таки ты стал таким нелюбимым?

— Всё просто, как мне отец за очередной руганью вымолвил — его голос гремел, — что не ждали меня и не нуждались во мне. Если ты хочешь спросить, почему оставили меня, не знаю. Я спрашивал, они молчали, их молчание было как стена, холодная и неприступная, — я начала трогать свой живот, гладя его круговыми движениями, чувствуя лёгкое тепло под ладонью, и не понимала, как это — не любить своё дитя, внутри меня росла решимость дать нашему ребёнку всё, чего не было у Дэвида. — Я начал пробовать прорваться, работал много — руки в мозолях от инструментов, спина ныла от подъёмов грузов, — и пытался сделать свой бизнес. Изначально не получалось, но некоторые люди мне помогли. Думал, что хоть так оправдаю их надежды, но нет. Отец всё так же смотрел на меня как на бездомного пса, — Дэвид начал злиться, его дыхание участилось, кулаки сжались белыми костяшками.

— Но тебе же в один момент помогла семья… — он посмеялся — горько, с лёгким эхом в груди, — а я не поняла, в чём дело.

— Это была не помощь, а удостоверение, что я без них ничего не могу. Дорогой мой братец подложил мне «свинью», устроил весь этот цирк с наркотой — подкупил людей, чтобы в клубе нашли запрещёнку, — призвал всех, те люди, которые могли бы мне помочь, не стали из-за своих неких махинаций. Мне пришлось, конечно же, обращаться к Кристиану — о, ты бы видела его лицо: тщеславное, с ухмылкой, что я пришёл к нему на коленях просить помощи. Умолял, чтобы он не говорил отцу, но как оказалось, он в тот же день всё растрепал, а я потом узнал, что меня просто подставили, и я так был зол — ярость жгла внутри, как огонь, — что ворвался в родительский дом, когда он был там, и набросился на него, пока отец меня оттаскивал, я нечаянно задел мать — её крик эхом отозвался, полный боли. На неё я тоже тявкнул, что она защищает его всегда, даже когда он не прав. Вот поэтому у меня с ними такие отношения: для меня они считаются некими чужими людьми, мне сложно выстраивать с ними связь, — Дэвид выдохнул, а плечи расслабились, он сидел в напряжении всё это время, мышцы под моей рукой наконец-то смягчились.

У меня же не было слов: шок настиг меня, как холодная волна, и я только резко поднялась, игнорируя лёгкую тошноту, и обняла его крепко, чувствуя под руками тепло его тела, биение сердца, ускорённое от воспоминаний. Мне было больно за него и за то, что он пережил — эта боль эхом отдавалась в моей груди, смешиваясь с любовью и желанием исцелить его раны.

— У нас будет другая семья, — взяла его лицо в свои руки, его щёки были горячими, и он улыбнулся, его глаза заискрились теплом.

Настоящее время

Я назначила встречу на нейтральной территории, дабы урегулировать все вопросы, которые ещё остались, — кафе в центре Сан-Франциско, с его уютными деревянными столами, казалось подходящим местом для спокойного разговора. Я шла на встречу с нейтральным настроением, мороз ещё холодил кожу через тонкую ткань пальто, покалывая щёки и заставляя дыхание выходить облачками пара, — я не знала, что меня ожидает, но максимально отгораживала себя от негативных мыслей и нашем прошлом, повторяя про себя мантру из терапии: "Это всего лишь разговор, не больше". Эмили все выходные просидела дома, всё так же дуясь на меня — её обиженный взгляд жёг внутри, как укол вины, а когда я пыталась с ней поговорить, она давала сухие ответы, её голосок звучал отрывисто, как хлопок двери, оставляя меня в одиночестве с ощущением, что я снова подвела её, как мать.

Зайдя в кафе, где воздух был тёплым и пропитанным ароматом ванили от свежей выпечки, я увидела в углу сидящего Дэвида, который смотрел на... "Кто это? Что за!" — мой лоб нахмурился, внутри вспыхнула ревность, острая, как лезвие, прокатившаяся по венам жаром, смешанным с болью — его рука лежала на её плече, а она смеялась тихо, её рыжие локоны поблёскивали под мягким светом ламп.

— Дэвид, — я сказала его имя строго, голос дрогнул слегка, эхом отозвавшись в груди.

Девушка, которая сидела рядом с мужчиной, улыбнулась мне — фальшиво, как показалось, её губы растянулись в тонкой линии, а глаза скользнули по мне оценивающе.

— Лэйн, ждал тебя, — он посмотрел на часы, его пальцы нервно постукивали по циферблату. — Вовремя, как всегда, — его улыбка вышла нервной, не понимая от чего, но в его голубых глазах мелькнула тень — смесь вины и напряжения, которая всегда появлялась, когда мы были слишком близко.

— Любимый, я пойду, встретимся после, — она начала вставать, её рыжие волосы слегка прыгали, так как были завиты в мягкие волны, от которых веяло лёгким ароматом парфюмированного шампуня. Она была среднего телосложения, не худая, с мягкими изгибами, одета в длинный чёрный свитер, под ним виднелись короткие шорты, красные колготки, облегающие ноги, и громоздкие сапоги на ногах, которые стучали по деревянному полу с глухим эхом.

Он помог одеть девушке дублёнку — его руки скользнули по её плечам нежно, слишком нежно для моих глаз, — и девушка его поцеловала, смотря на меня краем глаза, её губы прижались к его с лёгким чмоканьем, которое резануло по ушам. Я же закатила глаза и села, дабы не видеть эту показушность, чувствуя, как внутри всё сжимается — ревность жгла, как кислота, разливающаяся по венам, а сердце колотилось неровно, напоминая о той страсти, что до сих пор тлела между нами, но теперь была отравлена годами боли.

Когда она окончательно ушла, её каблуки удалялись эхом по паркету, оставляя после себя лёгкий шлейф духов — сладкий, приторный, — я подала голос: — Я так понимаю, это твоя особа, — губы скривились в гримасе, а внутри шевельнулась тоска, смешанная с гневом.

— Да, я думал, вы не пересечётесь, но не уследил за временем, — он смотрел на меня, его взгляд пронизывал, как всегда, но теперь в нём была и усталость, как будто наша связь изматывала его не меньше.

— Хотела уже ругаться, что опять всё делаешь мне наперекор, — я прищурилась, рассматривая мужчину: его волосы были слегка растрёпаны, щетина отливала тенью на челюсти, а под глазами залегли лёгкие круги — он выглядел зрелым, привлекательным, и это только усиливало притяжение, которое я пыталась подавить, но внутри сигналы вспыхивали: ревность жгла, задевая старые раны, напоминая о тех ночах, когда его прикосновения были моим миром.

— Давай сегодня обойдёмся без этого, пожалуйста, — он зачем-то потянулся дотронуться до моей руки, которая лежала на столе, его пальцы почти коснулись кожи, обещая знакомое тепло, но я убрала её, не давая даже почувствовать его прикосновение — внутри вспыхнул страх смешаться с желанием, и повисло неловкое напряжение, густое, как туман за окном, где воздух в кафе вдруг стал душным, пропитанным нашей невысказанной боли.

— Я разрешу Эмили приходить к тебе на выходные, если твоей подружки не будет рядом. Делайте пожалуйста разные вещи не на виду у нашего ребёнка, — в груди отдавала некая боль от своих же слов, острая, как игла, прокалывающая сердце, — я сжала руку, которая была под столом, ногти впились в ладонь, оставляя лёгкие следы, стараясь сконцентрироваться на дыхании, чтобы не дать ревности вырваться наружу.

— Хорошо, — его голос звучал спокойно, и я удивилась его быстрому решению, внутри мелькнула надежда, смешанная с подозрением.

— А что это ты так быстро согласился? Как же со мной поспорить? — я подняла бровь, голос вышел саркастичным, но под ним скрывалась уязвимость.

— Лэйн, давай не будем. Хочу мира — не тебе, не мне и даже нашей дочери нелегко, — я отвернулась, чтобы не видеть его взгляд, который всегда читал меня насквозь, вызывая волну тепла в животе, смешанную с гневом. — Прости меня за недавний срыв, я не должен был переходить так черту. Я никак себя не оправдываю, да, из-за ситуации с Эмили и что она не так часто будет со мной рядом, я взбесился, взбесился ещё из-за твоих игноров, а это я не люблю, и ты знаешь.

"Он извинился!? Чего?" — я не верила, в голове звенели слова, эхом отзываясь в висках, повернула голову, чувствуя, как щёки теплеют от смеси удивления.

— Мне сейчас не послышалось? Ты сказал "прости"? — я была в растерянности, голос дрогнул.

— Да почему ты умеешь портить моменты, господи, Лэйн, — желваки его заиграли, лицо напряглось, глаза потемнели от раздражения. — Хочу решить всё спокойно, а ты вбрасываешь те слова, которые на данный момент неуместны.

— Неуместно тут что? Я удивилась просто этим словам, — во мне вспыхнул огонь раздора, жаром разлившийся по щекам, а руки задрожали от гнева — мы снова не могли просто поговорить, наши эмоции всегда переплетались в узел.

— Вот именно, ты просто могла промолчать или согласиться, мы снова начинаем собачиться из ни хера, — мужчина резко откинулся на спинку стула, что ножки заскрипели по паркету с визгом, его дыхание участилось, а кулаки сжались на столе. — Как ты умеешь всё вот это вывернуть! — он процедил сквозь зубы, голос низкий, вибрирующий от напряжения.

Мои щёки пылали, а руки горели, как будто от его близости, внутри бушевала буря.

— Хватит, — я взялась за голову, пальцы впились в виски, дышала тяжело, стараясь выровнять своё состояние, воздух входил в лёгкие с лёгким свистом. — Давай закончим на этом, я сказала условия — твоё дело их выполнить! — резко встала, стул скрипнул, и начала уходить, не сказав даже слова на прощание, мне хотелось уже скорее выйти на воздух, где холодный ветер ударил в лицо, обжигая кожу и разгоняя слёзы, которые жгли глаза от этой невыносимой близости и отдалённости одновременно.

Я бежала к набережной, огни города мерцали в сгущающемся тумане, отражаясь в лужах на асфальте, как размытые звёзды, люди после работы усталые шли домой, шаркая ногами по тротуару, а на дорогах создавались пробки — гудки машин эхом отдавались в воздухе, пропитанном солью залива и выхлопами. Внутри меня всё ещё бурлило после встречи с Дэвидом: ревность к его новой девушке жгла, как открытая рана, смешанная с облегчением от того, что не дала ему прикоснуться, — это был маленький триумф над собой, но он не заглушал тоски, которая ныла в груди, напоминая о наших потерянных годах.

Взяв себе горячий чай с лимоном в другом заведении — маленьком киоске у воды, где воздух был наполнен ароматом свежезаваренных трав и пара, — я шла и наслаждалась холодным воздухом, который обжигал щёки и ноздри, прочищая мысли. Бумажный стакан грел руки, его поверхность была слегка влажной от конденсата, и это тепло распространялось по ладоням, контрастируя с морозом, который покалывал кожу. Я встала у забора, смотря на океан — он шумел глухо, волны с шорохом накатывали на берег, неся солёный бриз, который трепал мои волосы и успокаивал меня, где-то в душе всё же чувствовала боль от нашей встречи, острую, как укол, но с каждым холодным вдохом, наполненным влагой и йодом, как будто убирала всё внутри и возвращалась в себя — в это состояние хрупкого равновесия, где терапия начинала работать, а воспоминания о Дэвиде становились чуть менее жгучими.

"Мы были такие разные? Или нас время сделало такими?" — задала я себе вопрос, на который мне пока не приходил ответ, ветер шептал в ушах, а внутри шевельнулась грусть — за нас, за Эмили, за то, что наша страсть всегда заканчивалась конфликтами, оставляя шрамы.

Отпив горячий чай, на языке почувствовала вкус лимона — кисло-терпкий, освежающий, — и имбиря, который я попросила добавить, его острота покалывала нёбо, тепло разлеглось внутри, и я улыбнулась этой мелочи, мне стало хорошо — на миг, как будто эта простая вещь напомнила, что я могу заботиться о себе сама.

— Я всё же молодец, что не дала тронуть меня, значит, иду на исцеление, — прошептала я себе, и от этого стало как будто легче: тот камень, что был внутри, облегчился, давление в груди ослабло, оставив место для дыхания, хотя под ним всё ещё тлела ревность, тихая и упрямая.

Погуляв ещё немного — ноги ступали по мокрому асфальту с лёгким плеском, а огни фонарей отражались в лужах золотистыми бликами, — зашла по пути в магазин за продуктами: полки скрипели под руками, ароматы свежих фруктов и хлеба смешивались в воздухе, и наконец-то отправилась домой, чувствуя лёгкую усталость в мышцах, но и очищение от прогулки.

Зайдя в квартиру, где воздух был тёплым и знакомым, с лёгким ароматом лаванды от диффузора, меня чуть не сбила с ног Эмили — её маленькое тело врезалось в меня с радостным порывом, и я почувствовала тепло её объятий, такое необходимое после дня одиночества.

— Боже, тигрёнок, аккуратно, — я старалась выровнять равновесие, держа пакеты в руках, их шуршание эхом отозвалось в коридоре. Мне стало хорошо, что она снова меня обнимает — эта близость растопила лёд в груди, где всё ещё ныла вина за наш недавний конфликт.

— Прости меня за моё поведение, — она подняла свои большие небесные глазки, полные раскаяния, и это тронуло меня до слёз — её взгляд, такой похожий на Дэвида, вызвал волну нежности, смешанную с облегчением.

"Вы сегодня с отцом сговорились, что ли?" — подумала я, вскинув брови, но растаяла в улыбке от её личика, такого невинного и любимого.

— Всё хорошо, как я могу на тебя обижаться, — приобняла её крепко, гладя по маленькой спинке, чувствуя под пальцами тепло её тела и лёгкое дыхание, — это прикосновение исцеляло мою душу, напоминая, почему я борюсь. — Эмили, — дочка посмотрела на меня, её кудряшки щекотали мою щёку. — Мы с папой решили вопрос, ты будешь к нему ездить на выходные, — ребёнок заулыбался, её глазки заискрились, как звёздочки. — Но хочу тебя попросить, если на горизонте во время ночёвки будет эта девушка, дай мне знать, хорошо? — Эмили кивнула головой в согласии, и мы снова обнялись, её ручки обвились вокруг моей шеи, передавая чистую, безусловную любовь.

Вечер снова стал уютным, семейным: воздух в гостиной был тёплым от включённого обогревателя, с лёгким ароматом малины от свечи на столе. Я поймала себя на том, что внутри мне немного легче — возможно, так повлияла прогулка, или примирение с дочкой, её объятия, которые смыли усталость, а возможно, это всё просто совокупность событий, где даже боль от Дэвида казалась чуть дальше.

Мы с ней обсуждали школу и то, что впереди школьный конкурс на лучшие выпечку — её голосок звенел возбуждённо, а я гладила её волосы, чувствуя их мягкость под пальцами.

— У нас с тобой будет самый вкусный торт, — улыбалась я, обнимая её, лёжа на диване, где подушка была мягкой и пушистой, обволакивающей тело.

— И можно ещё рядом поставить капкейки, — дочка была одушевлена нашей грядущей готовкой, её глазки блестели от предвкушения.

Спустя время, я услышала, как засопела Эмили — тихий, ровный, как лёгкий шёпот ветра, — от этого приятного звука мои веки тоже начали тяжелеть, тело расслабилось в тепле её близости, и в таком положении мы уснули, наши дыхания слились в один ритм, принося мир после бури.