После переговоров и согласия на мои условия не возникало конфликтов вообще. Эти три недели прошли на одном дыхании — я чувствовала после каждой терапии новый глоток воздуха и прилив сил, как будто внутри меня что-то размягчалось, освобождая место для лёгкости, которую я давно не ощущала. Мистер Скотт максимально проявлял свою профессиональность: его кабинет всегда встречал меня знакомым ароматом сандала и мяты, мягким светом торшера, падающим на бархатные кресла, и тихим гулом кондиционера, который создавал ощущение уединённого убежища от внешнего мира.

Каждый сеанс был выстроен чётко, без лишних слов и без попыток ускорить процесс. Он не торопил меня и не вёл туда, куда я была ещё не готова смотреть — его голос звучал ровно, как тихий шорох страниц блокнота, когда он делал пометки, и это успокаивало моё внутреннее напряжение, которое обычно вибрировало, как натянутая струна. Иногда мне казалось, что он просто держит пространство — устойчиво, ровно, как опору, о которую можно было облокотиться, не опасаясь, что она исчезнет, и это вызывало во мне лёгкое тепло в груди, смешанное с благодарностью и лёгким удивлением: когда ещё я позволяла себе просто быть, без масок?

На третьем сеансе мы почти не говорили о Дэвиде. Это удивило меня — я пришла с готовностью снова разбирать боль, ревность, обиды, чувствуя, как они пульсируют внутри, как лёгкая тошнота, но разговор пошёл иначе: о моём теле, о границах, о том, как я живу между встречами. Он много спрашивал не почему, а как: как я сплю — ворочаясь на прохладных простынях, с ощущением тяжести в плечах; как реагирую на тишину, когда она обволакивает квартиру, как густой туман; как веду себя в моменты, когда никто не требует от меня решений, и воздух кажется слишком тихим, слишком пустым. Внутри меня это вызвало лёгкое сопротивление — страх, что без боли о Дэвиде я потеряю часть себя, — но и облегчение, как будто кто-то наконец-то дал мне передышку.

В какой-то момент он сказал, что я начала выходить из режима выживания — не полностью, но достаточно, чтобы это стало заметно. Эти слова не прозвучали как похвала, скорее как спокойная фиксация факта, его голос мягко вибрировал в воздухе, и от этого им хотелось верить — внутри шевельнулась надежда, хрупкая, как первый луч солнца сквозь туман, но она чуть ослабила тиски в груди, где обычно сидела тревога.

Четвёртый сеанс был сложнее. Я пришла более уставшей, чем обычно — тело ныло от напряжения недели, мышцы в плечах были твёрдыми, как камень, а воздух в кабинете казался гуще, с лёгким привкусом пыли от книг на полках. Внутри снова поднялась тревога — не резкая, а вязкая, тянущая, как густой сироп, обволакивающий мысли. Мы говорили о чувстве одиночества, которое накрывает не тогда, когда ты одна, а когда ты рядом с людьми и всё равно остаёшься внутри себя закрытой — это резонировало во мне, вызывая лёгкий озноб по коже, как будто холодный ветер пробрался в комнату.

— Это не регресс, — сказал он тогда, его глаза встретились с моими на миг, полные спокойствия. — Это слой глубже. Вы не падаете назад, вы опускаетесь внутрь.

Я запомнила эту фразу — она осталась со мной надолго, эхом отзываясь в голове во время прогулок, когда ветер с залива обдувал лицо, прохладный и солёный.

Иногда во время терапии я ловила себя на том, что мне спокойно просто молчать рядом с ним — тишина не давила, а обволакивала, как мягкий плед, и в ней не нужно было объяснять, не оправдываться, не быть «удобной». Он не заполнял паузы, не спасал меня от тишины — и в этом было что-то по-настоящему редкое, вызывающее лёгкое тепло в ладонях, как от горячего чая.

Я начала замечать изменения вне кабинета: я реже проверяла телефон, пальцы не тянулись к экрану с нервным трепетом; реже прокручивала в голове старые диалоги, где голос Дэвида эхом отзывался болью; с Эмили стало меньше напряжения — не потому что всё стало идеально, а потому что я перестала быть постоянно внутренне сжатой, и наши объятия вечером казались теплее, её кудряшки мягче под пальцами.

К концу января я впервые поймала себя на странной мысли: «Я больше не прихожу на терапию как на место, где меня чинят. Я прихожу туда, где я собираюсь». Это осознание пришло тихо, и оставило после себя ощущение лёгкости в теле, как будто плечи расправились сами.

На очередной встрече, уже под самый конец месяца, сеанс ощущался иначе ещё до того, как я вошла в кабинет — воздух в коридоре был прохладным, с лёгким сквозняком от окна, а внутри меня шевельнулась настороженность, смешанная с любопытством: не тревожно, не напряжённо, скорее — настороженно спокойно, как перед разговором, который может сдвинуть что-то внутри, но ты ещё не знаешь что именно, и это вызывало лёгкое покалывание в пальцах.

Я села в кресло, привычно закинула ногу на ногу — ткань юбки шуршнула тихо, — и поймала себя на том, что не сканирую его взглядом, как раньше. Не ищу признаков усталости, раздражения или дистанции. Он просто был — ровный, собранный, в своём спокойствии почти непоколебимый, его светлые волосы слегка отливали под лампой, а зелёные глаза смотрели с той же эмпатией.

— Как вы прожили последнюю неделю? — спросил он, его голос обволакивал, как тёплый воздух от торшера.

Я задумалась. Обычно ответ приходил сразу, но сейчас внутри было… тихо, как в пустой комнате с приглушённым светом.

— Странно стабильно, — сказала я наконец. — Даже пугающе, как будто затишье перед бурей.

Он слегка улыбнулся — не как человек, которому смешно, а как тот, кто понимает, о чём я говорю, уголки его губ приподнялись мягко.

— Что именно вас в этом пугает?

— Что если я перестану быть всё время настороже… — я замолчала, подбирая слова, чувствуя лёгкий ком в горле. — Я могу что-то упустить. Или снова вляпаться в старые паттерны, где любовь всегда граничит с болью.

Он не перебил. Не стал утешать — просто выдержал паузу, давая мне пространство.

— Вы долго жили в режиме контроля, — сказал он спокойно. — Вашей психике непривычно, что опасность не наступает сразу после расслабления.

Я смотрела на его руки — на то, как они спокойно лежат на подлокотниках кресла, пальцы расслаблены, без суеты. В них не было ни напряжения, ни попытки что-то доказать. И вдруг я поймала себя на странной мысли — рядом с ним мне не нужно быть собранной против.

— Мне кажется, — продолжила я тише, голос слегка дрожал от уязвимости. — Что я всё время выбирала людей, рядом с которыми нужно было держать оборону. Даже когда это называлось любовью.

Он чуть наклонил голову, его взгляд встретился с моим — глубокий, но не пронизывающий.

— А сейчас?

Я не ответила сразу. Потому что ответ был слишком честным, и он пугал меня своей простотой.

— Сейчас я впервые чувствую, что можно просто быть. И от этого… — я коротко усмехнулась, чувствуя лёгкий румянец на щеках. — …не по себе, как будто теряю контроль.

В этот момент я заметила: как тепло расходится где-то под рёбрами. Не возбуждение. Не привычный импульс притяжения. А ощущение безопасности, которое почему-то отозвалось в теле чем-то очень личным.

— Важно, — сказал он, — Чтобы вы не путали спокойствие с пустотой. Вы не «ничего не чувствуете». Вы чувствуете без перегруза.

Я кивнула, но внутри что-то сдвинулось — вдруг ясно осознала: его голос действует на меня не как стимул, а как якорь, его тембр мягко вибрирует в воздухе, успокаивая хаос в голове. И это было… приятно. Слишком приятно, чтобы не заметить, и это вызвало во мне лёгкий конфликт — между желанием довериться и страхом, что это нарушит границы.

— Скажите, — спросила я, глядя прямо на него. — А если человек начинает чувствовать себя лучше рядом с другим… это всегда про зависимость?

Он посмотрел на меня внимательно. Не долго.

— Нет. Иногда это про то, что рядом с кем-то вы наконец перестаёте бороться с собой.

Пауза повисла плотная, воздух в кабинете стал теплее, пропитанным ароматом мяты, и в этой тишине я вдруг отчётливо поняла: меня цепляет не он как мужчина. Меня цепляет то, какой я становлюсь рядом с ним — спокойной, собранной, без постоянной войны внутри.

Эта мысль пришла внезапно — и осталась, я отвела взгляд.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается это смущение. Не от него. От себя.

— Да, — согласился он. — Вы сегодня сделали важное наблюдение. Дайте ему просто быть. Не анализируйте сразу.

Когда я выходила из кабинета, я поймала своё отражение в стекле коридора — лицо в мягком свете выглядело расслабленным, без привычных морщин напряжения. Впервые за долгое время моё лицо не выглядело напряжённым. И в этом спокойствии было что-то новое — хрупкое, но настоящее, как первый росток под снегом.

И уже на лестнице меня догнала мысль, от которой стало одновременно тепло и тревожно: я начала чувствовать рядом с мистером Скоттом не притяжение — а доверие. А это куда опаснее, потому что открывает двери, которые я так долго держала закрытыми.

Придя домой, меня ждала дочь — Эмили уже поджидала у двери, её глазки загорелись от радости, а маленькие ручки потянулись ко мне в объятия, и это тепло её тела сразу смягчило напряжение дня, накопившееся внутри меня как тихая усталость. Эти выходные у нас выдались совместными, без поездок к Дэвиду, и я чувствовала лёгкое облегчение — наконец-то время только для нас двоих, где я могла просто быть мамой, без теней прошлого, хотя внутри всё ещё теплилась тоска, но она была приглушённой, как далёкий шум океана. По пути я забежала в магазин за продуктами для приготовления торта и капкейков для школьного конкурса — полки манили ароматом свежей муки и ванили, а в руках шуршали пакеты с яйцами, сахаром и яркими посыпками, которые Эмили так любила выбирать.

Мы вдвоём прекрасно справлялись: я разложила ингредиенты на кухонном столе, где воздух уже наполнялся лёгким ароматом разогретой духовки, а Эмили, стоя на стульчике, чтобы дотянуться, с энтузиазмом мешала тесто — её маленькие пальчики липли от сахара, а смех звенел, как колокольчик, когда она случайно обсыпала нас мукой, оставляя белые следы на наших фартуках. Я чувствовала себя спокойной, почти умиротворённой — эта простая рутина с дочкой исцеляла, как тёплый компресс на ноющей ране, помогая забыть о терапии и Дэвиде, хотя мысли о нём иногда мелькали, как лёгкий укол в сердце. Мы вместе взбивали крем — миксер жужжал ритмично, а аромат ванили разливался по кухне, сладкий и уютный, — потом украшали капкейки яркими глазурями и посыпками, Эмили аккуратно наносила сердечки из шоколада, её язычок высунулся от сосредоточенности, и я улыбалась, гладя её по кудряшкам, чувствуя, как эта связь укрепляет меня, давая силы на новые шаги. Торт вышел простым, но милым — с кремовыми розочками.

Телефон мой издал звук уведомления — короткий, вибрирующий сигнал, который эхом отозвался в уютной кухне. Я вытерла руки об кухонное полотенце, его ткань была мягкой и слегка влажной, и взяла его в руки, чувствуя прохладный металл корпуса под пальцами. Пока Эмили закрывала все баночки — стекло тихо позвякивало под её маленькими ладошками, — я начала смотреть, что там пришло. Мои брови поднялись вверх от удивления, ведь это было сообщение от Дэвида, да ещё и указано, что это изображение, — внутри шевельнулось волнение, острое, как укол в груди, пытаясь скрыть его, я открыла данное сообщение и нахмурилась, сердце заколотилось неровно.

Передо мной предстала фото с его новой особой — селфи в зеркало: почти раздетый Дэвид стоял сзади неё, его мускулистый торс блестел под светом ламп, с оранжевыми подтяжками в руках, а она, рыжеволосая, в облегающем костюме с коровьим принтом, игриво высунула язык, улыбаясь в камеру с вызывающим блеском в глазах. Я резко выключила телефон — экран мигнул и погас с лёгким щелчком — и отвернула его экраном вниз, положив на гранитную столешницу, холодную на ощупь. То, что было почти проработано на терапии — эта хрупкая стабильность, которую я строила неделями, — снова возвращалось: ревность жгла внутри, как горячий уголь, разливающийся по венам, смешанная с болью и гневом, которые я пыталась усмирить: «Успокойся, Лэйн, у него новая жизнь, это фото было отправлено случайно тебе, он не может так поступить с тобой…» — как же я пыталась оправдать его действия в своей голове, но слова казались пустыми, а глаза становились стеклянными от влаги, слёзы жгли веки, грозя вот-вот скатиться по щекам, усиливая ощущение уязвимости и предательства, которое подтачивало мою только что обретённую силу.

— Мама, всё хорошо? — посмотрела на меня беспокойно дочь, её голосок дрогнул, как лёгкий ветерок.

— Да… да, дорогая, — улыбка получилась натянутой, губы дрожали от усилий, я сжала свои пальцы сильно, чтобы унять свои чувства — ногти впились в ладони, оставляя лёгкую боль, и попытаться заземлиться, фокусируясь на тепле кухни и аромате торта. — Рабочие моменты, — подошла к ней и поцеловала в макушку, чувствуя мягкость под губами и лёгкий детский запах шампуня, который на миг смягчил ком в горле.

На время я заперла в своей голове то, что увидела, чтобы это не отвлекло меня, — усилием воли оттолкнула образы, но они всё равно тлели внутри, как тихий огонь, вызывая лёгкую тошноту в желудке. Подготовила всё к завтрашнему дню для Эмили: разложила школьную форму на стуле, где ткань была гладкой и прохладной под пальцами, упаковала рюкзак с тихим шорохом тетрадей, и уложила её спать — её дыхание стало ровным, как лёгкий шелест простыней, а я поцеловала её в лоб, чувствуя тепло детской кожи. Ушла в свою спальню, где воздух был прохладным и тихим, пропитанным лёгким ароматом лаванды от диффузора. Когда дверь закрылась с мягким щелчком, сердце начало стучаться быстро, эхом отдаваясь в ушах, я разблокировала телефон — экран вспыхнул холодным синим светом — и снова посмотрела на это фото, скулы сжались от напряжения, а руки вспотели, ладони стали скользкими и горячими.

— Что ты вообще делаешь, Дэвид? Зачем издеваешься? — шептала я себе под нос, голос немного прорывался в этой тишине, хриплый и дрожащий, как будто слова жгли горло.

Я начала покусывать губы — их кожа слегка покалывала от зубов — и смотреть в телефон, экран мерцал, отражаясь в моих глазах. Найдя чат со Стеллой, начала ей писать, рассказывая всю суть и перекидывая фото — пальцы стучали по клавиатуре с лёгким клацаньем, а внутри нарастала буря: ревность жгла, как кислота, разливающаяся по венам, смешанная с обидой и самобичеванием за то, что до сих пор позволяю ему ранить себя. Стелла негодовала и ещё прошлась по внешности этой девушки: — Только мудаки так делают!!! — писала подруга мне, её слова выскакивали на экране резко, как удары. — Господи, я думала он всё же отличается от своего брата, но не далеко ушёл! — чувствовалась, как девушка злится, её сообщения приходили с восклицательными знаками, полными ярости.

— Всё же меня не отпускают чувства, он не мог так поступить, — печатала я, пальцы дрожали слегка, а внутри вспыхивала надежда, смешанная с отчаянием, — я всё ещё цеплялась за образ Дэвида как за якорь, несмотря на боль.

— Хватит его оправдывать, Лэйн! Он тебя опускает как может, а ты всё закрываешь глаза и пытаешься выставить его «ангелом», — от её сообщения я сжалась, как от холодного ветра, внутри шевельнулась вина: она была права, я правда пыталась всегда сделать его без изъяна, закрывала глаза даже на его сложный характер, от того и делала сама себе хуже, усиливая эту внутреннюю пустоту, которая ныла в груди.

— Я решила промолчать, не реагировать… — отправила сообщение девушке, стараясь дышать ровнее.

— Вот и правильно, он только и ждёт постоянно твоих эмоций, козёл!

Сделала глубокий вдох-выдох — воздух вошёл в лёгкие прохладным потоком, слегка свистящим, — мне нельзя было падать, я работаю над собой и продолжаю двигаться дальше, опускаться к нему не должна, — эта мысль укрепляла, как опора, но внутри всё ещё колыхалась волна боли, тихая и упрямая.

Мы с подругой ещё немного попереписывались на разные темы — слова на экране мелькали успокаивающе, — и я уснула без каких-либо мыслей, тело расслабилось в тепле одеяла, а веки тяжёлели, как после долгого дня.

На утро мы прибыли в школу, в спортивном зале были уже выставлены столы — воздух здесь был шумным, пропитанным ароматом свежей выпечки и возбуждёнными голосами детей, пол скрипел под ногами. Нам с Эмили дали наш номер, направились к нашему месту, чтобы выставить всё красиво и презентабельно — я расставляла торт и капкейки на подставке, их крем блестел под лампами, а посыпка хрустела под пальцами. Вокруг были дети и их родители, разные выпечки больших и маленьких размеров, с ароматами шоколада, ягод и корицы, смешивающимися в тёплом воздухе. К нашему столу сразу подошли школьные подруги Эмили, они смеялись и что-то обсуждали — их голоски звенели высоко, — я не стала подслушивать, а просто смотрела на неё и её взаимоотношения с другими девочками, чувствуя лёгкую теплоту в груди, смешанную с грустью: моя дочь растёт так быстро, и это трогало до слёз.

«Моя такая уже взрослая девочка» — я улыбалась от этих мыслей и грустила, но меня отвлёк телефон с рабочими моментами — вибрация в кармане была лёгкой, как напоминание.

— Папа! — я услышала голос Эмили и подняла глаза, увидела, как девочка машет рукой, показывая, что ему сюда, её ладошка мелькала в воздухе.

Я поднялась и поправила на себе одежду — ткань блузки шуршнула под пальцами, — собралась с мыслями и старалась не вспоминать вчерашнее фото, но оно вспыхнуло в голове, вызывая лёгкий озноб по коже.

— Ты пришёл, — дочь поспешила обнимать его, её ручки обвились вокруг его талии.

— Я же обещал, — он лучезарно улыбался Эмили, его глаза заискрились теплом.

— Здравствуй, Дэвид, — сухо сказала я, голос вышел ровным.

— Привет, — его взгляд зачем-то прошёлся по мне, отчего по телу пробежали мурашки, и я вскинула бровь, от непонятного мне действия.

Но Дэвида отвлекла Эмили, сразу же глаза переметнулись на дочь: — Папа, смотри, что мы сделали с мамой, он внутри с апельсиновым джемом, — дочь указывала на торт, её пальчик дрожал от возбуждения, а аромат цитруса слегка витал в воздухе, смешиваясь с другими запахами выпечки в зале.

— Какие вы умницы, он выглядит очень аппетитно, — мужчина рассматривал стол с десертами, его глаза скользили по кремовым розочкам и яркой посыпке. — Уверен, и на вкус он такой же, — девочка положительно махала головой от его слов, показывая, что это так и есть, её кудряшки подпрыгивали в такт.

Я же наблюдала за его поведением на протяжении всего мероприятия, даже саркастичной улыбки у него не проскользнуло от вчерашней выходки — внутри меня кипела смесь ревности и подозрения, жгучая, как горячий пар от кофе, который родители пили неподалёку, и я прищурила глаза, стараясь уловить хоть намёк на вину в его позе.

— Что-то не так, Лэйн? — я не успела отвести взгляд от него, мужчина опередил меня, его голос прозвучал тихо, но пронизывающе, вызывая лёгкий озноб.

— Всё нормально, — ответ вышел немного нервозный, голос дрогнул, как струна.

— Оно и заметно, — его тон был язвительным, но я сдержалась и ничего не ответила, сжимая губы, чтобы не вырвался гнев, который пульсировал внутри, как ускорённый пульс.

Конкурс занял практически полдня, детей было очень много — воздух в зале был душным, пропитанным сладкими ароматами теста и шоколада, пол под ногами скрипел от шагов жюри, которые подходили к каждому слоту и пробовали кусочек десертов, их вилки тихо звякали по тарелкам, оценивая вид и вкус. Мой ребёнок немного нервничал — Эмили теребила край своей юбки, её ладошки вспотели, и я видела, как она кусает губу от нетерпения.

— Терпение, тигрёнок, больше усидчивости, — сказал ей Дэвид, его рука легла на её плечо успокаивающе.

— Почему нельзя быстрее всё смотреть? — Эмили скрестила руки, её щёчки раскраснелись от волнения.

— Потому что конкурсантов много, надо каждому уделить внимания, — погладил он её по спинке, а она прижалась к нему сильнее, её голова уткнулась в его бок.

И на миг меня от этой картины вернуло в прошлое — тепло их близости кольнуло в груди, как игла, вызывая волну ностальгии, смешанной с болью, и воспоминания нахлынули, как холодный бриз…

Сентябрь: 7,3 года назад.

— Ты крутишь с кем-то роман? — я выдавала раздражение, голос дрожал от подозрений, которые жгли внутри, как огонь.

— Господи, Лэйн, как ты меня уже достала со своей паранойей, — голос Дэвида был злой, низкий и вибрирующий, как гром. — Да нет у меня никого! Я только и делаю, что работаю, а ты постоянно мне пытаешься навязать свои глупые мысли! — он почти кричал, эхо от его слов отражалось от стен гостиной.

— Тогда почему ты постоянно оттягиваешь приход домой, зная, что я сижу одна с ребёнком и мне нужна помощь? От тебя всегда несёт непонятно чем, твоё отношение говорит об обратном, — мой голос тоже уже срывался на крик, горло сжималось от слёз, которые жгли глаза.

— А ты не задумывалась, что я просто тоже устал? Потому что я прихожу всегда сюда и вижу, как на меня подозрительно смотришь, эти взгляды и вздохи, — мужчина упирался в стол, смотря на меня разъярённым взглядом, его кулаки сжались на деревянной поверхности. — А духами от меня пахнет потому что я работаю в клубе, где то заменяю барменов и своих же официантов! Когда проходишь через толпу, немного задеваешь других людей. Я же не ты, чтобы прыгать по членам, сначала ночь с одним, а потом с другим… Знаешь, я начал даже сомневаться, что ребёнок вообще мой! — мой рот открылся, а взгляд потух ещё сильнее, меня всю затрясло — тело задрожало мелкой дрожью, как от холода, внутри всё сжалось в комок боли и шока.

Дэвид понял свою ошибку, по его взгляду было понятно — глаза расширились, а лицо побледнело. — Лэйн, блять, прости меня, — он начал подходить ко мне, его шаги эхом отдавались по паркету, я же пятилась назад, чувствуя холод стены за спиной.

— Мы с тобой уже проговорили это, и ты опять?! — голос дрожал, внутри всё горело, как пламя, слёзы жгли щёки, горячие и солёные.

Дэвид положил руки на мои плечи — его пальцы были тёплыми, но я отдёрнулась, как от ожога, и влепила ему самую сильную пощёчину — ладонь зазвенела от удара, оставляя жжение на коже. Я смотрела с ненавистью от его слов на него, а он на меня, прожигая ядовитым взглядом. Его желваки задвигались, лицо исказилось от ярости.

— Я ухожу, — его голос прозвучал равнодушно и без сожаления, он сорвался, забирая ключи с тумбочки — металл звякнул холодно.

— Дэвид! — слёзы сорвались с глаз, горячие потоки по щекам.

Но дверь захлопнулась с громким хлопком, и раздался плач Эмили в другой комнате — пронзительный, как нож. Я облокотилась на стенку, держа рукой за грудь, где образовалась дыра — пустота жгла внутри, как открытая рана, дыхание спёрло, и мир сузился до этой боли, которая разрывала меня на части.

Настоящее время

Меня вернула назад тёплая рука на плече — его пальцы слегка сжали ткань блузки, передавая знакомое тепло, вызывая волну смешанных чувств: — Лэйн, тебе плохо? — я только повернула на него взгляд, его глаза были полны беспокойства, близко, слишком близко. — Ты вся побледнела, давай принесу воды, — не успела ничего сказать, как он сорвался к кулеру с водой в конце зала, его шаги эхом отдавались по паркету среди шума голосов и смеха детей.

Я села на стул, который стоял у нашего стола — дерево было прохладным под ладонями, а в груди всё ещё ныла пустота от воспоминания, смешанная с лёгкой тошнотой, как будто прошлое снова сжимало тисками, не давая дышать свободно. В этот момент Дэвид принёс воды — пластиковый стаканчик был холодным в руке, с каплями конденсата, скользящими по пальцам.

Залпом опустошила прохладную воду — она освежила горло, слегка покалывая язык, и меня потихоньку начало отпускать, напряжение в плечах ослабло, но внутри всё ещё колыхалась волна эмоций: облегчение от его заботы боролось с желанием оттолкнуть.

— Спасибо, — сказала я тихо, голос вышел хриплым, как после долгого молчания.

— Может, в больницу? — его голос был волнительным, он всматривался в моё лицо, наклоняясь ближе, и я почувствовала лёгкий аромат его духов— свежий, с ноткой мускуса, который всегда будил воспоминания.

— Нет, всё нормально, — отвернула я голову, собираясь полностью мыслями, стараясь игнорировать тепло его близости, но я знала: это опасно, это может снова разбудить ту любовь, которую я пытаюсь усмирить. — Дэвид, перестань пожалуйста проявлять какую-то заботу ко мне, — я хотела отгородиться от него, понимая, что каждое его действие всегда приводит к разрушению границы, которую пытаюсь выстраивать, — внутри шевельнулся страх, смешанный с грустью, как будто я теряю контроль над собой.

— Ладно, — я почувствовала, как он начал отходить от меня, его шаги удалились тихо, оставляя после себя лёгкую пустоту в воздухе.

Через какое-то время конкурс завершился, и Эмили заняла 3 место — жюри оценило семейную работу и креативный подход, их похвала эхом разнеслась по залу, а медалька в руках дочери блестела под лампами, вызывая у меня улыбку сквозь усталость. Дочка не расстроилась, а даже очень обрадовалась — её глазки заискрились, как звёздочки, и это тронуло меня до глубины души, смягчая внутреннюю боль.

По пути мы втроём заехали в кафе с мороженым, чтобы отпраздновать небольшую победу — воздух там был прохладным, пропитанным сладким ароматом вафельных рожков и шоколада, каждый взял себе по десерту: мы ели, чувствуя холодное таяние на языке, и слушали рассказы от нашей дочери, её голосок звенел возбуждённо. В этот раз я почувствовала себя комфортно, несмотря на то что воспоминания о себе дали знать — они ныли тихо, как далёкий гул, но это и укрепило немного меня, дало понять, через что я прохожу: меня не кусало его присутствие и не углубляло боль, всё было нейтрально, как спокойная вода, и этому я очень радовалась внутри, ощущая лёгкий прилив сил от терапии.

Дэвид докинул нас домой, и в конце, когда Эмили вышла, её шаги удалились по асфальту с лёгким топотом, я сказала ему: — Прошу тебя, больше не отправляй мне свою личную жизнь, хорошо? — голос был ровный, даже холодный, как лёд.

От этих слов Дэвид вскинул бровь: — Ты о чём?

— Сам знаешь, — не дожидаясь ответов, я просто закрыла за собой дверь машины с тихим хлопком, чувствуя, как сердце стучит чаще от облегчения.