ВИКА

* * *

Я просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня по голове.

Это прикосновение такое лёгкое — пальцы едва касаются волос, путаются в прядях, осторожно распутывают колтуны. Я не открываю глаза, просто лежу, прислушиваясь к себе. Тело ломит, в висках пульсирует, но где-то глубоко внутри разлито странное спокойствие. И тепло. Много тепла.

— Вика? — шёпот, от которого по коже бегут мурашки. — Ты меня слышишь?

Я с трудом разлепляю веки. Наэль сидит рядом на кровати, в той же одежде, что и в зале. Волосы растрёпаны, под глазами тени, на лице — такое выражение... я никогда не видела его таким. Будто он сам только что пережил ад и выбрался оттуда с последней надеждой.

— Привет, — хриплю я.

Он выдыхает. Так шумно, будто всё это время не дышал.

— Привет, — его голос срывается. Он тянется ко мне, но останавливается в сантиметре, будто боится прикоснуться. — Как ты себя чувствуешь?

Я приподнимаюсь на локтях, и только сейчас замечаю, что на мне — его футболка. Большая, мягкая, пахнет им. Под ней ничего нет.

— Где моя одежда?

— Я снял. — Он говорит это без тени улыбки, серьёзно, почти виновато. — Ты была вся мокрая, я подумал, так тебе будет удобнее. Прости, если... я не должен был...

Он замолкает и отводит взгляд.

Я смотрю на него и не узнаю. Где тот самоуверенный мужчина, который врывался в мою квартиру? Сейчас передо мной сидит человек, раздавленный чувством вины.

— Наэль. — Я касаюсь его руки. Он вздрагивает. — Что случилось на ринге?

Он снова смотрит на меня, и в его глазах — такая боль, что у меня сжимается сердце.

— Ты потеряла сознание. Я держал тебя, не мог отпустить. Ты просто... обмякла в моих руках, и я... — Он сглатывает, кадык дёргается. — Я думал, ты умерла. Я думал, я убил тебя.

— Что? — я сажусь резче, голова кружится, но я не обращаю внимания. — Наэль, я потеряла сознание не из-за тебя. Последние дни я совсем ничего не ела. И о сне забыла. Я просто...

— Я думал, это я тебя задушил. — Он перебивает. — Боже, я никогда так не боялся. Никогда в жизни. Я держал тебя на руках, а ты не открывала глаза, и я понял...

Он замолкает, трёт лицо ладонями.

— Что ты понял? — тихо спрашиваю я.

— Что я никогда не смогу причинить тебе боль. — Его голос глухой, сдавленный. — Никакую. Даже ту, которую раньше считал частью себя. Я смотрел на тебя без сознания и думал: это я виноват. Я довёл тебя до этого. И если ты не очнёшься, я...

Он не договаривает, но я и так понимаю.

— Наэль. — Я беру его лицо в ладони, заставляя смотреть на меня. — Я здесь. Я в порядке. Это не твоя вина.

— Моя. — Он почти рычит. — Я заключил это дурацкое пари, я соврал тебе, я ворвался в твою жизнь и перевернул всё вверх дном. А потом, когда ты пришла в зал злая, я не оставил тебя в покое. Я продолжил давить. И ты сломалась. У меня на руках. Я просто… Чудовище.

Слёзы — его слёзы — катятся по щекам, и я чувствую, как мои глаза тоже начинают щипать.

— Я никогда не плакал, — шепчет он. — Никогда.

Я притягиваю его к себе, обнимаю, прижимаю его голову к своей груди. Он всхлипывает — тихо, сдавленно, будто стыдится этих звуков. Я глажу его по голове, по широкой спине, и чувствую, как он постепенно успокаивается.

— Всё хорошо, — шепчу я, зарываясь носом в его волосы. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Он поднимает голову, смотрит на меня красными глазами.

— Пока ты спала, я убрал комнату.

— Какую комнату?

— Игровую. — Он горько усмехается. — Ту самую, которую ты ненавидишь. Я убрал оттуда всё.