Тайя светилась, как начищенная серебряная монета. Она действительно боялась не воды, а погружения. Увидев в ванной воды по колено, девочка без споров взяла мочалку, пропитанную зельями, и отмывала, и поливала себя водой из ковшика до тех пор, пока я не сказала: «Хватит». После я выдала ей исподнее, ночную рубашку, халат, тапки и отправила спать. А сейчас, с утра, рассмотрела девочку внимательнее: и волосы у неё оказались серебристые, и глаза, и даже кожа мерцала серебром.

Раз уж она так хотела всему научиться, я сразу отправила её к котлу варить кашу, а сама командовала и наблюдала. Оттого, что ей доверили важное дело, Тайя засияла пуще прежнего, и я констатировала древнюю кровь отцов-творцов. Лишь в них было столько изначальной чудесной силы, что они светились серебром.

В моём роду эта кровь тоже имелась, но давно размылась: мы с мамой даже не пытались светиться, а вот бабушка иногда искрила — когда проводила особо сложный ритуал. С остальными сергородцами — та же история. Отцы-творцы приходились друг другу роднёй, пары создавались со сторонними чудесницами, часто — с чужаками, и, естественно, прежняя сила из нашей крови давно ушла.

Так откуда она взялась в очевидно материковой девочке? И кровь, и, кстати говоря, сила?

После Раскола на материках не осталось чудесной силы — ни капли. Она вся скопилась на окружающих материки островах. И лишь мы, островные, рождались с силой чудотворчества — в материковых ребятах изначально её не было ни капли. Нет, если они селились на островах, то напитывались силой — хотя бы простейшие бытовые наговоры осваивали. Но чтобы силы стало столько... Это лет тридцать-сорок надо прожить на острове и всё-таки иметь склонность к чудесам — душевную, скажем так, потребность. Желание вкладывать в свои чудеса душу (ну и, соответственно, цельную творческую душу).

Так откуда?..

Каша немного подгорела и местами слиплась в комочки, но я похвалила Тайю, под её пристальным взглядом сняла пробу и поняла, что не ела ничего вкуснее. Искренне похвалила снова, и девочка опять засветилась — словно серебра коснулись яркие солнечные лучи.

Но откуда?..

Я думала об этом весь завтрак, но не находила ответа. Метаний добавляло то, что Тайя или не оставляла следов, или сразу их затирала, как лиса хвостом. Мы с Горюшей с утра проверили — ни в ванной, ни в спальне следов не было. И девочки в доме тоже словно бы не было — мои поисковые пуговки её вчера не обнаружили, хотя она спала в соседней комнате.

И этого я тоже не понимала. Никто — ни старшие смотрители, ни опытные ищейцы — не умели становиться... несуществующими. Или я не всё о них знала. Однако ни старшим смотрителем, ни опытным ищейцем Тайнара не может быть просто в силу юного возраста.

Или всё-таки я мало знаю?

Ладно, остановлюсь пока на этом — я просто мало знаю.

— О чём ты всё время думаешь? — с подозрением спросила девочка.

Я моргнула и обнаружила, что пытаюсь выскрести остатки каши из опустевшей тарелки.

— У тебя дар, — я отложила ложку. — Каша очень вкусная. День-два за тобой понаблюдаю — дальше учишься готовить сама. Не передумала?

— Нет!..

— До обеда читаем, а после я пойду работать, — предупредила я.

Сияние тут же погасло, серые глаза посмотрели с прежним страхом.

— Тай, просто попробуем, — успокоила я, собирая грязные тарелки. — Иначе как мне понять, что ты умеешь? Только проверками.

— Давай я помою? — нервно предложила она.

Я кивнула и достала из подвесного шкафчика ещё с утра припасённые детские книги — с крупными буквами и обилием рисунков. Старые сказки Сергорода, по которым когда-то я сама училась читать. Книги прошли через множество детских рук, мы вывели с ярких страниц бесконечное количество чайных и конфетных клякс, а сколько раз обновлялся переплёт — не берусь считать. Но новые мы не покупали. В эти книги вложено столько души...

Девочка медленно помыла одну тарелку, заметила мой непреклонный взгляд, сообразила, что оттянуть неизбежное не удастся, быстро закончила с посудой и вернулась за стол.

— Читай, — я положила перед ней раскрытую книгу. — Вслух. Не бойся и не стесняйся. Это всего лишь проверка, Тайя.

Она совсем «погасла» — посерела до вчерашнего. Однако собралась, сосредоточилась и, водя пальцем по строкам, запинаясь и зависая над непонятными словами, но самостоятельно вспоминая значения букв, медленно прочитала разворот.

— Умеешь, но нужна практика, — подытожила я. — Голова не болит?

— Неприятно как-то... — поёжилась Тайя.

— Перерыв полчаса, потом снова читай, — я придвинула к ней вторую книгу. — Понемногу, по странице в час.

— А наговоры? — неловко спросила она. — Наговоры тоже проверим?

— Потом, — я достала из шкафчика следующую книгу и чистый справочник. — Сначала — что попроще, потом — что посложнее. Сначала — чтение, письмо и счёт, потом — чудотворчество. Будем решать проблемы по мере их убывания. Ты как, сама хочешь справочники с детскими наговорами читать или будешь ждать меня?

— Сама! — тут же вскинулась девочка. — Сама хочу!

— Значит, чтение? — повторила я.

Тайя кивнула и снова слегка засветилась.

Интересно, почему у неё наговоры не получаются... Самая распространённая причина — отсутствие необходимой силы. В девочке же силы явно через край. Но что с ней тогда не так?

До обеда мы занимались. Полчаса чтения — перерыв, чтобы почистить и покрошить овощи для супа. Полчаса счёта — перерыв, чтобы почистить от ракушек мелких гадов для тушения. Полчаса письма — перерыв, чтобы закинуть всё в котлы. И обед приготовили, и выводы я сделала положительные: основам Таю научили, а вот практики у неё не было. Зато желания и прилежания — в достатке. Составить расписание и выдать нужные книги — сама доберёт необходимое.

А ещё можно (и нужно) привлекать её к ремеслу. Мелкий ручной труд всегда полезен — и чтобы отдохнуть, и когда в голове что-то не работает как надо. Заодно и проверим, что именно не работает. Память во всяком случае у неё отличная. Когда я после обеда заставила девочку повторить рецепты супа и овощей с гадами, она дословно воспроизвела всё — от собственно рецепта до практических моментов готовки. А ведь на чтение отвлекалась. Прочитанный текст, кстати, она без вопросов тоже повторила дословно и уже без запинок.

Ремесленная память, между прочим. Мы часто делаем сразу несколько вещиц и, конечно, отвлекаемся — то на одно, то на другое. Но всегда помним этапы создания конкретной вещи от и до. Считай, первую проверку на ремесленничество Тайнара прошла.

— Всё, обедаем, переодеваемся — и в мастерскую, — я сложила книги в стопку.

Вчера вечером я решила начать новую жизнь. Немного. Город — не моя деревня, даже дома надо выглядеть прилично: вдруг кто зайдёт. То есть платье и, разумеется, серое (ладно, почти белое). Тайе — тоже, и она очень обрадовалась новой одежде (немного великоватой, но наговоры это исправили). Ну а кто к нам, красивым, не успел — тот опоздал. В мастерской в юбках делать нечего.

— А я умею помогать, — гордо сообщила девочка. — Толочь, резать, раскладывать, инструменты чистить, порядок наводить. Я всегда немного помогала... ну... — она запнулась.

...когда отец её нашёл. Без помощников он обходиться не умел.

— Умеешь — хорошо, — я сделала вид, что не заметила ни запинки, ни покрасневших ушей. — Я привыкла работать одна, но с помощниками легче.

Будет кому окно закрыть, если снова те же кристаллы, настоянные на восстановительном зелье, решат показать свой крутой нрав. До них у меня тоже руки так и не дошли, а надо бы доделать. И расцветёт на моём рабочем столе маленький и тёплый силовой кристалл. Я, конечно, собирала его для другого дела — и для другого дома, но раз я здесь, с готовым кристаллом под рукой, мелкий можно собрать просто для красоты и уюта. И для Горюши — зимой он всегда мёрзнет и любит спать на кристаллах.

Змей с самого утра бдел у ограды и следил за соседом — безрезультатно. Парень сидел в своей норе, как перепуганная улитка в раковине, даже в сад не выходил. Горюша прилетел на обед, быстро выпил свой суп, доложился, закутался в синий кокон тепла и вернулся обратно, к ограде. И однажды нам с ним наверняка повезёт. Если, конечно, сосед не ходит по лавкам и прочей нужде исключительно смотрительскими «мостами» и прямиком из дома.

Горюша прочитал мои мысли и возмущённо запищал: нет, дескать, нельзя так над нами издеваться, нам точно повезёт! Он, маленький мечтатель, верил, что всякие усилия обязательно вознаградятся. Я же, тёртый калач, точно знала: нет, не всякие. А бывает и так: вообще ничего не делаешь — а награда с неба падает, вкалываешь до кровавых мозолей — а шиш тебе, даже без масла. Но малышей расстраивать нельзя, поэтому я быстро изгнала из головы ироничные мысли, помыла посуду и отправилась переодеваться.

Тайя в ожидании меня принесла в мастерскую поднос с чаем и тихо сидела на сундуке, обнимая книги. Старый отцовский (и общий ремесленный) запрет: без мастера ни к чему не прикасаться. При моём появлении девочка подскочила, и я снова констатировала ремесленничество. У меня до сих пор при одной мысли о мастерской внутри всё трепетало, глаза разгорались, руки чесались. И тот же благоговейный трепет я заметила у Тайи — в глазах, в подрагивающих руках.

— Ну что, — бодро сказала я, повязывая тёмно-серый рабочий фартук с десятками мелких карманов, — заводи ходики на четыре часа. А потом возьми себе фартук в шкафу — там есть пара моих запасных, тебе по размеру. И волосы убери или в хвост, или под платок. Он в шкафу тоже есть.

Такой чести — завести ходики — обычно удостаивался самый лучший ученик, но в нашем случае это была очередная проверка. Тайя просияла, едва не уронила книги и бросилась к ходикам. Присела перед ними, зашептала наговор и четыре раза обернула крупную стрелку вокруг своей оси. Ходики замерцали и тихо загудели.

— То есть кое-какие наговоры получаются, — заметила я.

Она удивлённо моргнула и смутилась:

— Ну, это же и не наговор вроде... Это же... как бы просто просьба...

— А всякий наговор и есть просьба, — я достала из ящика рабочего стола список силда Шутнара. Бессрочная мелочь, но пора бы сдать. — Ты просишь у чудесной силы, окутывающей острова, собственно силы. И чуда. Те наговоры, что попроще, — просьбы, а что посложнее — приказы. Но сначала, конечно, нужно приручить силу просьбами, а уж после приказывать.

— У окутывающей? — озадаченно переспросила Тая, глядя на меня снизу вверх. — Острова? А как же наша? Ну, внутри которая?

— Это одно и то же, — я рассеянно пробежалась взглядом по списку. — Нет силы там и силы здесь. Есть одна сила и снаружи, и внутри нас. Единственное, что нам нужно, — это уметь с ней говорить. Слышать её и обращаться к ней на её языке. Вот языки — да, разные. С силой Бытия говоришь на одном, с силой Небытия — на другом. Ну и приезжим с материков важно окунуться в чудесную силу, чтобы подышать ею, привыкнуть, пропитаться. Но когда говоришь — и наговариваешь, — обращаешься к чудесной силе вообще. В каждом из нас есть, конечно, внутренний ресурс, но это просто кладовая чудесной силы. У урождённых чудесников — будь то смотрители стихий или мастера ремёсел — внутренний ресурс одинаков. Разнится по уровням — средний сильнее младшего, — но те же средние по силе между собой примерно равны. Исключение — наследники древних смотрительских родов и младшие близнецы. Они вынужденно пропитываются силой больше остальных.

И платят за это соответственно.

— Потому чудесники или сильные, или слабые? — уточнила девочка.

— Нет, ещё важны мозги, — пояснила я. — И способность к древним языкам. И моя бабушка, и моя мама — из древнего рода смотрителей Небытия. Казалось бы, в них столько силы, что можно едва ли не с пелёнок старшее смотрительство брать, так? Но нет. Ни мама, ни бабушка эту вершину покорить не смогли. Первые же по-настоящему мощные древние наговоры, которыми смотрители подчиняют стихию, свели их с ума. Уровень чудесника измеряется не тем, сколько в нём силы, а тем, как он с ней ладит. Посох младшего смотрителя любого храма можно создать едва ли не сразу после посвящения, но пока не получишь необходимые знания и опыт обращения с чудесной силой, о среднем даже не мечтай. И с младшим никто не даст работать, пока не выучишь простейшее.

— То есть... с головой не очень для учёбы — не у меня одной, да? — покраснела Тайя, по-прежнему сидя на корточках у стола и держась за его край. — А старшее смотрительство всегда... ну, того?.. Если не справишься?

— Нет, по-настоящему опасно только Небытие, — я достала из кармана фартука тонкие кожаные перчатки. — Это изначально убивающая сила. А что до тебя... Рано делать выводы. Библиотеку же не ты наговорами закрывала?

Она застенчиво покачала головой: нет, мол.

— Давай-ка к делу, — я повернулась к шкафу с заготовками. — Сегодня наблюдаешь и помогаешь по мелочи, завтра посмотрим.

Любопытный, однако, расклад: девочку отец мне завещал, её обо мне предупредил, а меня о ней — нет. Почему? Кабы не случайность — и всплывший на Красном кладбище сундук, — вернулась бы я домой? Нет. Сантиментами я не страдаю, и отец об этом прекрасно знал. Силд Мирнар точно передал слова отца: я бы вернулась только после его смерти. Но о смерти он извещать запретил — вероятно, опасаясь налёта многочисленных родственников или наглости Управы. Тогда на что отец рассчитывал — или надеялся?

Нет, должно быть письмо. Должно. И вернуться я, конечно, должна была раньше — чтобы и девочкой сразу заняться, и дом защитой закрыть. Не такой уж он плохой опекун, чтобы бросить ребёнка одного в пустом доме на несколько лет. Тем более совсем маленького ребёнка, если лет семь назад всё случилось.

Должно быть письмо. Которое или отец мог отправить — сразу как почуял беду и спрятал на кладбище свой сундук, — или старший смотритель кладбища по посмертному поручению. И дажедолжен был отправить — или тот, или другой. Однако письмо почему-то до меня не дошло.

Но мог остаться черновик. Как в случае с Ветошью. Надо искать.

— Тайя, что отец говорил про меня? — я вернулась к столу и начала выкладывать заготовки из ношта. — Когда обещал, что я тебя обучу и сберегу? Это важно.

Она выпрямилась, снова обняла книги и съёжилась, пряча глаза:

— Ну так и говорил — дел много, задержусь. Если ненадолго — тут друг есть, с голоду не умрёшь, а если долго — дочь поможет. А что? Не так?

— Отец умер семь лет назад, — я надела перчатки и придвинула к себе три заготовки, — а я узнала об этом седмицы две назад. Поздно я вернулась — вот что не так. Ты, выходит, тут семь лет одна прожила. И это явно не то, на что рассчитывал отец. Я должна была перехватить тебя раньше. Сильно раньше. Он точно ничего не писал? Мне?

Тайя глянула на меня исподлобья — тем самым взглядом, который «вы не наша», — и неловко, явно обходя скользкие моменты, сообщила:

— Писал он много. Очень много. Отправлял писем тоже. Может, и тебе. Ну и... говорил так, про тебя, будто завтра приедешь. Рассказывал о тебе много... в последние дни. До отъезда. Больше, чем обычно.

Готовился, поняла я. Знал, на что шёл — и знал, что его ждёт. Или по-смотрительски предчувствовал смерть, или просто знал — изначально, когда проектом занялся, знал, чем он чреват. Нет, отец с его предусмотрительностью не мог не предупредить меня. Не мог. Даже зная о моих обидах. Нашёл бы способ передать письмо так, чтобы я его непременно прочитала. И засунула бы обиды подальше, и откликнулась, и помогла.

Давай, Маля, соображай! Это ещё вчера надо было заметить! Хватит думать только в мастерской — не то сейчас время.

— Тайя, это важно, — повторила я, а в голове уже звучал нужный наговор, и ладони разминали ставший тёплым и мягким, как влажная глина, камень. — Я понимаю, что тебе больно, но это важно — для ищейцев. Для их расследования. Отец боялся? И повяжи уже фартук.

Девочка положила книги на сундук, открыла шкаф и оттуда, из его нутра, еле слышно ответила:

— Боялся. Спал очень плохо... ну месяц точно. До отъезда. Защиту дома перед сном раз пять проверял. Если я тихо заходила... он аж подскакивал. Окна шторами с наговорами какими-то закрывал даже днём. Боялся. Дёргался. Из дома не выходил — совсем. Даже в сад. Не помню его таким раньше. Всегда смелый был...

Месяц, значит...

— И чем он занимался, конечно, ты не скажешь, — пальцы уже лепили из камня амулет.

— Это важно для города, — отрезала Тайя, повязав фартук и одарив меня очередным выразительным взглядом. — Очень важно.

— А как долго ты прожила здесь с отцом? — я отложила амулет и взялась за следующую заготовку.

Она пожала плечами:

— Не знаю, я почти всё время в храме жила. А здесь... ну, когда помогала уже... лето. А осенью уже... ну всё. Перед штормами, — и, помедлив, добавила: — Силд Долган так и сказал: шторма же скоро. «Мосты» закрываются. Может где-то застрять. А в храме так время идёт... Как-то не так. Не как здесь. Кажется, день или два прошло, а за едой выйду — уже не лето, а снег.

— Ты знала, что дом без защиты, поэтому старалась пореже покидать храм? — внимательно посмотрела я.

— Ну да, — Тайя снова села на сундук. — Друг — он чужой семье по крови. И я вроде как тоже чужая. Амулет защиты нас не послушает, а за книгами надо следить. Наговорами защищать. Ну и есть. Друга я не видела.

Я доделала второй амулет и взялась за третий.

— А признаков безумия за отцом не замечала? — камень потеплел и поплыл под наговором и моими пальцами. — Забывчивость, бормотание, резкие смены настроения, проблемы с простейшими наговорами...

Девочка поёрзала на сундуке, подумала и покачала головой:

— Нет. Он только боялся.

Значит, смотрительское предчувствие отпадает. Смотрители Небытия всегда ощущают, когда уйдут, и первые признаки этого ощущения похожи на признаки безумия. Рассудок отец (относительно) сохранил. Просто понял, что его вот-вот убьют, и рванул, пользуясь скорыми штормами как защитой от преследования, к самому лучшему в мире тайнику — на кладбище. Хотя вообще-то наши, домашние, немногим хуже. А душевное спокойствие он потерял уже посмертно.

«Никому не верь», так? Видимо, убийца был вхож в дом и знал о нашей защите. То есть это кто-то из близкого окружения. Вероятно, даже из родственников — из тех, кто мог поговорить с предками и использовать кровь как ключ к тайникам. А отец очень не хотел, чтобы серый сундучок попал в руки убийцы.

Что же ты спрятал, отец, в своём знаменитом сундучке? Какие-то наговоры — это точно, раз «был знак». Сундук сделан из ношта, а этот чудесный камень впитывает всё губкой — и нужную силу, и наговоры. И так же хорошо отдаёт. Ты почуял беду и по привычке создал заначку из необходимого — чтобы твою работу с помощью сундука мог закончить другой чудесник, если ты пропадёшь?

И ещё страх. Но если отец никогда ничего не боялся... Значит ли это, что его страх сродни моему — той самой внезапной «защитной» панике? То есть некий наговор, который в итоге убил отца даже вдали от Серого города и не оставил никаких следов, кроме переработки? Но такой же выплеск силы случается, когда пытаешься пробить порчевый кокон изнутри своими эмоциями и создать прореху. Отец мог рискнуть пробить, но не справился. А по ищейским законам, насколько я помню, это всё равно убийство, даже если порча невредна для здоровья.

Сплошные домыслы...

— Как ты это делаешь? — не выдержала Тайя. — Ты и говоришь, и думаешь... и делаешь! Силд Долган так не мог. Всегда требовал тишины.

— Когда я создаю сложное, мне тоже нужна тишина, — рассеянно отозвалась я, откладывая очередной амулет. — Это просто привычка. Маму тревожили наговоры, и я научилась произносить их молча. А при обострениях её нельзя было оставлять одну ни на минуту, ей требовались слова поддержки — и я научилась и говорить, и творить одновременно. Просто привычка.

— А почему... она ушла? — нерешительно спросила девочка. — Ты же что-то придумала... от Небытия. Какой-то амулет. Силд Долган говорил. Очень гордился тобой. Очень хвалил.

На душе почему-то потеплело. Я порвала связи — а отец нет. Узнавал обо мне от смотрителей — и гордился. Надо же.

— Организм не выдержал, — я взяла новую заготовку. — Борьба с безумием иссушает тело. Вообще Небытие иссушает, приглушает потребности. Всякий смотритель после старшего теряет сон и аппетит, они иногда седмицами не спят, не едят и даже не пьют. Если они сами за собой не следят, за ними присматривают в семье и храме, кормят по расписанию. Просто чтобы с голоду не умерли. Но здорового человека накормить проще, чем безумца. Да и придумала я... поздно. Только через два года создала приличного «ловца», но к этому времени Небытие уже иссушило маму и сильно подорвало здоровье.

— Извини... — виновато посмотрела Тайя.

— Мы не навсегда расстались, — я улыбнулась. — Чудесная сила — это же не только наговоры. Она пропитывает наши души, и они тоже умеют творить свои чудеса. Например, связываться с близкими людьми так, что эти связи не рвутся даже в Небытии. Даже после Небытия. И мы снова встречаемся, снова притягиваемся и сразу понимаем, что неспроста это, хотя Небытие стирает память. Жизнь пролетит быстро. Мы ещё встретимся — и там, и здесь, и снова там. И снова здесь.

Тайя бросила на меня цепкий взгляд и медленно произнесла:

— Тебя тоже иссушило, да? Ты так говоришь... будто всё уже. Уходить собираешься. Будто тебе больше жить незачем.

— Есть зачем, — бодро возразила я. — Я люблю ремесло. У меня гора изобретений впереди. Я не уйду, пока не сотворю всё и ещё немного.

И сама поняла, как фальшиво прозвучала. Потому что к одним лишь изобретениям жизнь не сводится. А на другие её области у меня уже давно нет душевных сил.

— Я тебе помогу, — вдруг твёрдо сказала девочка. — Я знаю как.

— Ещё ты очень мне поможешь, если принесёшь из шкафа заготовки, — я быстро сменила скользкую тему. — Пять штук. Самые мелкие.

— А для чего они? — Тайя радостно вспорхнула с сундука.

— Заначка, — я отложила последний амулет. — Ищейцы вкладывают в них сложные и срочные наговоры.

Девочка открыла шкаф, зашуршала заготовками, а я оперлась о стол и прислушалась. И нужный возглас не заставил себя ждать.

— Ой... — растерянно выдохнула Тайя.

Я обернулась. Она стояла у шкафа вся в пыли — большую часть вобрал фартук, покрывшись тонким слоем серости, но и на руках следы остались. Точно в муке испачкалась.

— Я только взяла... — виновато пробормотала она. — А камень... сам...

Конечно, это некрасиво — использовать её наивность и доверчивость, — но иных способов узнать о Тайнаре хоть что-то я не видела. А узнать надо.

— «Сырой» и необработанный ношт крошится от избыточной силы Небытия, — я провела ладонью по её фартуку, мысленным наговором собирая из пыли заготовку. — В тебе силы как в старшем смотрителе. А то и как в хозяйке. Шила в мешке не утаишь, Тайя. Наверное, отец ещё и на это рассчитывал — что я, привыкшая к Небытию и не ощущающая его, не пойму, кто ты такая. Но иногда довольно наблюдений и знаний. Не обижайся. Я буду тебя проверять и вытяну всё, что получится. И защищать меня от этого бесполезно. Самая лучшая защита одна — не привлекать к делу. Вы меня втянули. И чем больше я узнаю, тем быстрее и качественнее помогу.

Она опустила глаза, вдохнула-выдохнула и снова посмотрела виновато:

— Я обещала. Что не подставлю тебя. Что ты не пострадаешь.

Я собрала две заготовки, взяла с полки ещё две и вернулась к столу:

— У меня родовая защита от порч Небытия — от известных точно, даже от подчинения. Значит, мне угрожает что-то неизвестное, мощное и способное пробить даже наше родовое? Не отвечай. Я не собираюсь подставляться и, как ни странно, всё-таки хочу жить. Но раз отца достали даже дома, то и до меня доберутся, да? Но кто предупреждён — тот вооружён. Подумай, что и как мне рассказать. Уговор?

Она кивнула.

— С ноштом тебе работать нельзя. Даже в заговорённых перчатках, — подытожила я. — И «ловец» силы тебе явно не нужен, так?

Тайя отрицательно качнула головой.

— Подумай, — повторила я и глянула на ходики. — И согрей чай, пожалуйста, пока я доделываю амулеты. Второй стол весь твой. А потом я тебе покажу одно замечательное чудо. Честно, без проверок.

Девочка весело фыркнула (хорошо, не обидчивая) и метнулась к очагу. Я проводила её косым взглядом — надо же, крупная, но ловкая, гибкая, шустрая. Очень тихая — двигается бесшумно. И быстро. Интересная особенность. Плюс полное отсутствие следов.

Кто же ты всё-таки? Кроме того, что уже выяснилось?..

Ладно, после подумаю.

Я дошлифовала наговорами амулеты, собрала их в сундучок и отправила силду Шутнару. Всё, закончила с мелочью — и минус одно дело. Дальше на очереди — трущобный ношт. Больно много странных совпадений: десять лет люди сонные и теряющие силы, десять лет шторма разъедают витки рядом с чайной, да и прослойка между Бытием и Небытием там же истончилась.

А ещё проверить бы на родство кровь Тайи... Да, внешне она совершенно материковая, но при этом совершенно сергородская — даже больше, чем я. Да и вообще кровь бы проверить — на всё. Но кто мне даст? Сама Тайя точно не позволит. Надо вытянуть и без вопросов. Спрошу — заподозрит, затаится.

Горюша, друг мой, ты там не замёрз? Найди способ, а? Ты красивый питомец, не забывай, ты понравился. Найди. Нет, не сегодня. Дня через три-четыре. Поживём без проверок и усыпим бдительность. А пока иди к нам чай пить.

Тайя согрела в очаге чай и зазвенела чашками. Змей отзывчиво пискнул и через минуту появился в мастерской — сияющий и очень голодный. Бреннар по-прежнему не подавал признаков жизни, и Горюша расстраивался. Пробить защиту смотрителя Небытия, он, конечно, мог, но сосед же заметит. И приятельство окажется под угрозой. А оно нужно. Я соскучилась по интересным и сложным случаям (и делам). Мозги, кстати, за ними тоже лучше работают — во всех направлениях.

— Нельзя, — предупредила я, раскладывая на рабочем столе мешочки с кристаллами. — Только наблюдение.

Девочка бросила на меня любопытный взгляд, разлила чай и позвала всех к столу. Горюша сразу заглотил печенье и приник к своему блюдцу. Я сняла перчатки и тоже подошла к столу. Тайе явно было интересно узнать, что мы со змеем затеяли, но она стоически держалась. И это тоже хорошо. Терпеливая. Почти ремесленное терпение.

И у меня его тоже с избытком. Позже понемногу дорасспрошу об отце, а пока пусть привыкнет. Ко всему.

Допив чай и с трудом отказавшись от конфет (скоро ужин, нечего аппетит перебивать, одной же не ограничусь), я вернулась к рабочему столу, достала из кармана фартука рабочий грифель и расчертила поверхность стола защитными знаками. Рискну вычистить привезённые с Ремесленных островов кристаллы и закончить с очередным делом.

Выпущенные на волю кристаллы недовольно задёргались, дробно застучали по столу, сердито заискрили.

— Ой! А чего это они? — удивилась Тайя.

— Когда живую кровь морского гада разбавляют восстановительными зельями, она оживает ещё больше, — пояснила я, дочерчивая второй круг знаков. — И становится беспокойной. Но мы попробуем с нею сладить. И выпарить капли зелья, чтобы осталась только кровь.

Горюшка тут же удрал из мастерской — он терпеть не мог работу с кровью сородичей. А я дочертила защиту, загнала каждый из пяти кристаллов в свой знак и выдохнула наговор. Кристаллы дёрнулись, задымили и «обмякли». В воздухе ощутимо завоняло тем самым зельем — терпко, кисловато.

— Окно приоткрой, Тай, — попросила я, снова натягивая перчатки.

Кристаллы, помедлив, наконец-то сменили цвет со светлого на тёмно-зелёный. Я проверила их наговором, довольно хмыкнула и стёрла лишние знаки. Собрала кристаллы в горку и, дождавшись Тайю, один за другим зашептала наговоры. Кристаллы снова заискрили, смешиваясь и сплавляясь.

Девочка наблюдала за чудотворчеством круглыми глазами и приоткрыв рот. А кристаллы, вбирая силу наговоров, засияли зелёным и слились в одну подвижную массу.

— Что ты хочешь? — я посмотрела на Тайю. — Цветок, зверька, птицу, дерево?

— Я?.. — серые глаза тоже засияли. — Это мне?..

— Тебе, — я улыбнулась, разминая кристальную массу. — Быстрее.

— Змея! Как Горюшку! — Тайя едва не подпрыгнула. — Можно?..

— Молчим, — предупредила я.

Наговоры формы — долгие, сложные, цепочечные, но, к счастью для меня, для подмастерьев. Масса под их действием вытянулась, обзавелась крыльями-плавниками, обросла чешуёй и обрела хитрую узкую мордашку. Последний наговор — и фигурка свернулась кольцами, засияла синим и жёлтым. И размерами получилась точь-в-точь как Горюшка.

— Огоньков сорок вместит, — я выдохнула и сняла перчатки. — Это для храма, Тайя. Если тебе опять придётся там застрять, то хотя бы огоньки для тепла всегда будут под рукой. Держи кристалл при себе. Огоньками попозже напитаем.

Она снова засияла, как серебряная монета. Погладила кристального змея по морде, а потом, быстро обогнув стол, обняла меня — и с такой душой...

— Спасибо!..

— Пожалуйста, — я неловко обняла её за плечи. — Если надо, потом ещё сделаю. Если в отцовских запасах есть кристаллы.

— Есть, — уверенно заявила Тайя, отстраняясь. — Три сундука в дальней мастерской. Я же помогала. Всё помню. И кровь в тайниках есть. Принести?

А что если... Я посмотрела на кристалл, на плавающие над столом огоньки, снова на кристалл... Мы насыщаем их наговорами вручную. А если создать кристалл, который будет насыщаться сам? Притягивать и впитывать огоньки сразу, едва они появятся? Без наших наговоров? Вообще без присутствия чудесника? По-моему, этот момент никого не интересовал. Напитка кристалла — простейшие наговоры и минутное дело.

Да, никого. Пока туманные шторма не начали совпадать со вспышками силы, вбирать огоньки и разрушать дома.

Так, это надо записать...

Запели ходики, и взгляд Тайи предательски метнулся к моему тайнику — и явно серому сундучку. Я сделала вид, что ничего не заметила, уткнувшись в свой справочник для идей. Девочка поверила. А я поняла. Она крепко связана с сундучком, и в нём хранятся наговоры, для чего-то ей необходимые. Сейчас ничего не случилось — ходики отзвонили своё и замолчали. Но в любой момент может случиться — как недавней ночью.

Заводить ходики почаще?

Я опустила справочник и решила:

— Раз ты помогала отцу и теперь умеешь писать, на тебе ревизия всех ремесленных запасов. Кроме моих — свои я знаю. А остальное — что в мастерских, что в тайниках — проверь, подсчитай и запиши. Хотя бы знакомое и с пометкой, где лежит — номер мастерской, номер шкафа, сундука или тайника, номер отделения, ящика или полки. Начинай завтра или послезавтра. Сегодня просто читаем и пишем.

— Сделаю, — тут же отозвалась Тайя. — Можно убирать?

— Да, — я почистила наговором фартук и перчатки, а справочник для идей взяла с собой. Подумать.

После ужина надо передать сведения силду Шутнару, а потом меня неизбежно затянет в отцовские бумаги, которыми Горюша уже заполнил два сундука. Но пока всё готовится, надо подумать.