Последний огрызок паутины распластался по стене, отчаянно пытаясь найти щель, но не тут-то было. Я шла по этажам не только с чисткой паутины и уборкой, но и с утеплением, не то ближайшей же ледяной зимой мы вымерзнем даже рядом с силовым кристаллом. Все окна, стены, полы и потолки отмыты, все до единой щели закрыты ноштовым песком, смолой и утепляющими наговорами. Осталось добить одичавшую и обнаглевшую паутину.

Оная, похожая на обрывок грязной кружевной салфетки, отчаянно металась по стене кладовки четвёртого этажа, куда мы с Горюшей её загнали пять минут назад, и отказывалась сдаваться. Но и мы не дремали. Змей смывал паутину мощными потоками сверху, а я поджидала её с зельем внизу. В конце концов паутина забилась в угол и, дрожа, прильнула к полу.

На жалость давит, зараза. А пожалей её — снова за пару ночных часов дом захватит. И опять всё отмывать, заговаривать и проветривать. А самые дикие паутины и убивали — душили хозяев во сне.

Горюшка тихо пискнул.

— Что, тоже жалко? — я закрыла пробкой дымящееся зелье и задумчиво посмотрела на грязный комок. — Предлагаешь пообщаться?

Если паутине больше пяти лет, она поддаётся воспитанию. А главный мамин постулат гласил: спаси, убить всегда успеешь.

— Ну хорошо, — я удобнее устроилась на прогретом полу, спрятала в нагрудный карман рубахи склянку и достала платок. — Рискнём.

А ведь добилась своего — жалко...

Я обернула ладонь платком, примерилась и резко схватила паутину. Комок забился в моём кулаке крохотным перепуганным зверьком. Я спеленала паутину, подскочила и поспешила вниз — в мастерскую. Горюша, весело попискивая, нёсся за мной — он, жертва опытов, тоже искренне считал, что любой жизни надо дать шанс на собственно жизнь.

В мастерской я положила платок на стол и быстро накрыла стеклянным колпаком. Паутина, почуяв свободу, немедленно облепила колпак. Поёрзала. Оплела стенки и стол. Попыталась просочиться в щели, не смогла и бессильно сникла.

Я дождалась, когда паутина иссякнет, наклонилась и громко, медленно произнесла:

— Если ты меня понимаешь, сожмись в комок.

Наша паутина, воспитанная дедами и родителями, человеческий язык понимала. Если она всё та же, если не одичала вконец, то должна понять и отозваться.

Паутина снова поёрзала — и сжалась. Уже не грязная салфетка — уже серый пушистый клубок. Снова давящий на жалость: вон, мол, какая я хорошая... Я достала знакомое ей злое зелье. Клубок испуганно затрепетал.

— Значит, так, подруга, — медленно, с паузами, начала я, — или ты меня слушаешься, или я тебя уничтожаю. Если хочешь жить в этом доме — подчиняйся. Если не хочешь — твои проблемы. Раскрутись, если хочешь.

Клубок тут же распластался по столу ажурной салфеткой.

— Я выделю тебе одну комнату, — продолжала я, для доходчивости взбалтывая зелье. — Одну! За её порог выходить не смей. В клубок, если согласна.

Паутина снова стянулась в клубок. И в кладовке бы её запереть, но эта пакость, как и всякое живое существо, нуждается в свете и свежем воздухе.

— Мебель и шторы не трогать, — предупредила я. — Стены, пол, потолок — твои, но лишь там, где нет предметов. Твой — только камень. Остального не касаться. Окна не залеплять. А главное, не вонять. Даже если я зайду в эту комнату, не смей вонять.

Клубок, не дожидаясь приказа, развернулся салфеткой.

— Второго шанса я тебе не дам, — я убрала зелье в ящик стола. — Или живёшь в одной своей комнате, или спалю к ношту. Поняла? И чтобы я тебя не видела, не слышала и не чуяла.

Паутина нетерпеливо запрыгала пушистым мячиком — от стенки к стенке, от стола к маковке колпака и обратно. И всё равно же вонять будет... Где ни посели — провоняет комната паутинной приторностью. А самое неходовое помещение во все времена, где никто не жил, лишь изредка на пару ночей останавливались гости...

— Пятая, последняя по коридору кухня. Проверять буду постоянно, — медленно сказала я и сняла колпак.

Клубок резво скатился на пол и юркнул в коридор. Горюша любопытственно рванул за ним и, конечно, успел раньше меня — когда я дошла до нужной комнаты, змей уже парил в дверном проёме между шторой и стеной. А паутина послушно, не касаясь окон и зачехлённой мебели, протянулась от стены к стене, от пола к потолку — пока тонкими нитями, но через седмицу точно затянет всё сплошным полотном.

Надо бы цветы отсюда перетащить... сейчас. На потом и так отложено слишком много дел.

— Свернись! — скомандовала я.

Паутина тут же прижалась по стене, послушно обтекая старые картины, по которым кляксами расплывались туманные виды Серого города. Я бросила на них беглый взгляд и решила: оставлю здесь. Это не самые лучшие работы одного из моих дальних родственников. И подобных картин у нас целый дом. Я закрыла их наговорами ещё в первый день уборки — ничего им не будет. Родственник ещё и особыми красками писал. Раз за семь лет власти паутины с картинами ничего не сделалось, то и сейчас не случится.

А вот цветы заберу. Цветы — мамины.

Мы с Горюшей в три захода очистили подоконники, а после я раздвинула шторы, чтобы дать паутине больше света. Она немедленно распустила серые плети по подоконникам.

— Не балуй, — напомнила я и, выйдя из комнаты, плотно закрыла шторой дверной проём. И на всякий случай добавила наговоров.

Горюшка тихо запищал, пролетев взад-вперёд: мол, чего дальше делаем?

— А то нам заняться нечем, — усмехнулась я, направляясь в спальный коридор. — Но для начала поедим. Время к обеду.

Змей радостно засиял — поесть он любил. Да так, что я каждый раз думала: хорошо, что в него мало влезает.

Чистый дом задышал и теперь казался уже не мёртвым, а спящим. Просто заснувшим давно и крепко. Леден, как и обещал, помог, силда Веснара пару раз заглядывала, но большую часть уборки сделали мы с Горюшей — отмыли, отскребли, закрыли мебель и ценные предметы обстановки чехлами и наговорами, оживили подкормкой несчастные растения. Заодно я перекрыла на всех верхних этажах воду и защитила комнаты ремесленными наговорами.

Пусть ломает. Посмотрим, где таится наш гость, куда рвётся и какими помещениями пользуется.

Он ведь остался в доме, мой вероятный тайный родственник. Я каждый вечер оставляла на кухне под колпаком ужин — и каждый раз находила с утра чистейшие тарелки. Заодно гость опустошал шкафы, забирая хлеб, и «холодные» сундуки с подготовленным обедом. Запасался. Горюшка не спал три ночи, выслеживая родственника, но никого не видел. Никого и ничего.

Вероятно, это «мосты» — те самые, которыми пользуются палачи храмов Небытия. Которые открываются в любом, даже очень защищённом месте. И выходить из «моста» необязательно — можно, оставаясь, невидимым, притянуть к себе наговором необходимое и испариться.

Пролетая мимо кухни, Горюша возмущённо запищал.

— Нет, мы не будем ловить его на горячем и на кухне — пока, — я покачала головой. — Гость неопасен. За эти дни он ни разу не попытался напасть на нас, не оставил ни одной ловушки или порчи. Попробуем прикормить и договориться по-хорошему. Если он открывает в нашем доме, пропитанном защитными наговорами, «мосты» палачей... Нет смысла себе врать, Горюш. Это старшее смотрительство, а то и хозяйствование. Ни с первым, ни со вторым мы не справимся. Хозяева Небытия — редкость, но случаются. И это последние люди, с которыми следует враждовать.

Змей недовольно раздулся. Я вошла в ванную, стянула грязную рубаху и бросила её в заполненную корзину. Сегодня же вечером всё постираю, последние чистые рубаха и штаны остались. Да и остального тоже... три моих несчастных платья. Вещей у меня всегда было немного — и те домашние. И те почти все грязные после уборки этажей.

Я согрела наговором воду в ванной, ополоснулась, закуталась в полотенце и расставила на полу тазы.

— Горюша, воды!

Он нырнул в фонтан, выглянул оттуда и выпустил четыре тёплых потока воды чётко в тазы. Я раскидала по ним рубахи, штаны, носки и исподнее, залила зельями и размешала. Всё, до вечера. И, кроме готовки, это последнее домашнее дело. А садом я займусь потом, иначе рехнусь на уборке. Ещё же надо отцовские бумаги доразобрать и отыскать его близких друзей — если, они, конечно, есть. Из тех, кто не погиб.

На уборку этажа у меня уходил почти весь день, но после я до ночи честно изучала то, что Горюшка выгреб из тайников. Пока интересное нашлось лишь для ремесленничества.

Змей выбрался из фонтанчика и снова недовольно раздулся.

— Горюш, я думаю, наш гость здесь учится, — я оделась. — Недаром библиотека была так защищена — он ценит наследие моих предков и не посягает на него. Он просто приходит учиться. И смотрители Небытия в курсе. Может, не знают, кто этот ученик, но точно знают, что опасности нет. Иначе они бы здесь всё вверх дном перевернули. Конечно, они нарочно не рассказывают больше нужного. Вероятно, это не родственник, а сторонний человек. Который не имеет права совать нос в закрома моего рода. А я никого не подпущу к знаниям и тайникам без разрешения предков — или через сны выданного, или через силда Кремена.

Я направилась на кухню, а Горюша, заметно сдувшись (чтобы побольше влезло), устремился следом.

— У меня пока не очень это клеится — засланец храмов и предупреждение силды Веснары с намёком, что никто не в курсе... — я задумчиво наморщила нос. — Но что-то в этом есть. Вероятно, нам попался хозяин Небытия, а такие ребята — огромная редкость. Хозяйствование — это всегда любовь к своему делу, а кто полюбит работу с убивающей силой? Ну вот. В храмах для хозяев не хватает знаний, зато они могут быть здесь. Вот человек и ищет. А наши смотрители делают вид, что ничего не знают, иначе придётся объясняться. Но это точно не ищеец, как предполагал силд Шутнар. И не делай вид, что ты ничего силду Кремену не докладываешь. Не поверю.

Змей сдулся ещё больше, но я его ни в чём не винила — он до сих пор поднадзорный и обязан храмам Небытия жизнью. А существо Горюша очень благодарное.

— Ладно, прости, — я обернулась. — Жизнь такая. Докладывай. Главное, идеи не сдавай.

Питомец воспрянул духом и запищал: ремесленные идеи — ни-ни, это святое. Он только о событиях рассказывает. И пускай. Зато теперь можно не разрываться между встречей с силдом Кременом и остальными делами. Силд в курсе всего. Тревогу не бьёт, навещать не спешит. Значит, ничего страшного (пока) не происходит. Появится повод — свидимся.

На кухне я быстро разогрела пряный морской суп, картошку с мясом и грибами. И первое, и второе отдельно положила в маленькие плошки Горюше, отдельно себе, и мы дружно пообедали. Змей моментально смёл обед и вопросительно пискнул.

— Ты даже не представляешь, сколько здесь тайников, — я отодвинула опустевшую суповую тарелку. — И я не представляю. Коридоры, комнаты, ниши... Даже потайные коридоры в подвале. Во времена изучения сил Бытия и Небытия создавалось огромное количество наговоров и знаков, и лишь небольшую часть храмы отобрали как понятное и полезное. Часть изъяли как опасное. А остальное хранят потомки. То, что сочли непригодным. То, что опережало время. Или использовать могли только собственно потомки — в нас силы больше, чем в первом поколении смотрителей.

Горюша свернулся кольцами напротив меня и внимательно слушал.

— В какой-то момент храмы опомнились и попытались забраться в родовые закрома, да поздно, — я взялась за картошку. — Невостребованные знания на всякий случай запрятали и запечатали. И так, что даже ты в эти тайники не проберёшься. Мама говорила, в нужный момент предок дотягивается до потомка и объясняет, где что лежит и как это использовать. До тех пор тайники искать бесполезно.

Змей явственно хмыкнул.

— Ну да, вероятно, наш гость — всё же родственник, которому указали на тайники, — признала я. — И без амулета. Снять защиту дома как-то смог, а поднять — нет. Посмотрим. Сейчас он точно заперт здесь. Или на прорыв пойдёт, или сдаваться. Все тайники на тебе. У меня много другой работы.

Известные тайные ходы Леден изучил, прочистил, разметил бытовыми наговорами и сообщил, что ими сто лет никто не пользовался. А про истончение Бытия, зараза, ничего не сказал — ловко ушёл от темы, а потом вообще сбежал. То ли смотрители ещё с этим не разобрались, то ли не моё дело.

И ладно, у меня своих гора.

Закончив с обедом, я перемыла посуду, прикинула, что наготовленного с утра на ужин хватит, и отправилась в мастерскую. Заметки отца. И ремесленная мелочь для силда Шутнара для отвлечения и расслабления. А Горюшка предсказуемо удрал на поиски тайников — он хорошо помогал с бумагами, но любил их примерно как я. То есть терпеть не мог. Исключение — описания опытов и заявки на изобретения. Вот тут мы оба корпели над бумагами круглосуточно.

Чего бы такого полезного-то придумать?..

Моя мастерская была самой маленькой из пяти, зато с большим тайником. Оный я в первый же уборочный вечер вычистила, заговорила на своей крови, и взломать его не смог даже Горюшка, хотя от старательности чуть в лепёшку не расшибся. Да я не зря столько лет его кормила и изучала — подобрала ключи и к атакам, и к повышенной солёности потоков. Но первую ночь тайник простоял пустым — я проверяла, не покусится ли на него мой гость.

Не покусился. И теперь я (не без опаски, а что делать) прятала в тайнике и деньги, и ценные бумаги, и отцовский сундучок. Который пока не изъявлял никакого желания открываться даже в родной отцовской мастерской, чем и раздражал меня, и восхищал. Как же отец смог сотворить такое чудо?.. Но торопиться с ним нельзя, нет. Сундучок — как наши ремесленные ходики: на какое время его «завели», тогда он и откроется. То есть ждём. Нужного времени. Явления. События. Знака.

Практически всё пространство мастерской занимали сундуки и шкафы, в одном из которых и находилась дверь в тайник. Большой рабочий стол — в центре, малый, для документов, у окна. По углам — фонтан с двойной чашей и очаг. Шторы настежь и никаких цветов, и так в Сергороде жуткий недостаток света. Подвижное облако огоньков над рабочим столом — и для тепла, и для освещения. И «вызревающие» на столе ремесленные ходики.

Первым делом я внимательно осмотрела ходики. Большая часть ношта уже осыпалась мелкой пылью, и в камне проступили цифры и стрелки. Пока неподвижные, но к ночи ходики наверняка «проснутся», и начнётся нормальная работа: обычные не сравнятся с ремесленными в точности, а без неё в нашем деле никуда. Мелкой метёлкой я обмахнула стрелки и смела пыль в совок. Старые ходики, увы, пришлось уничтожить — на Чудесных островах ремеслу служил только местный камень.

Дальше — бумаги.

Первая дверца шкафа открылась от одного моего прикосновения, а вторая, внутренняя — уже с наговором и по капле крови. Искоса глянув на серый сундучок, стоящий на центральной полке стеллажа, я сгребла с нижней пухлую горку папок и вернулась в мастерскую. И так — пять раз, пока стол не заполнился папками, справочниками, стопками листов. И всё важно. Каждая строчка.

Отец вёл записи, как все ремесленники, своеобразно. Серьёзно он относился только к заявкам на изобретение, остальное — как попало. Листы с рабочими схемами пестрели собственно схемами, а вокруг них стелилось «В пять идём на обед к Ш.», «Надо срочно написать В.» и тому подобное. Именно по этим давно потерявшим важность строчкам я и пыталась выявить всех отцовских друзей — тех, о ком силд Мирнар говорил, что они для работы.

Я села за стол, положила на видное место таблицу и погрузилась в чтение. Все так или иначе упомянутые люди, даже если они обозначились одной буквой, сначала выписывались на отдельный лист, а потом заносились в таблицу — как редко, средне или часто упоминаемые. И за эти дни я ни разу таблицу не переделывала: у отца действительно было очень чёткое разделение друзей-приятелей по качеству и степени надобности. И почти всех я выявила — теперь только ставила напротив имён галочки, чтобы выделить самых-самых.

Время до ужина пролетело незаметно, и напомнил о нём Горюшка. С писком ворвавшись в мастерскую (пока я не работаю, так можно), он плюхнулся на отработанные папки и уставился на меня голодными глазами.

— Погоди, закончу, — я поставила напротив имени часто упоминаемого очередную галочку. — Две папки. И в тайник не лезь. Бесполезно.

Но змей снова попробовал. Пока я дочитывала документы, он нырнул в шкаф, потыкался в защиту и вылетел вон, раздувшись от недовольства.

— Потому что, Горюшка, — я закрыла испещрённый схемами справочник и взяла последний. — Напоминаю: ты по своей природе глубоководный морской змей. А когда они чуют бурю или шторм, то пугаются и куда лезут? В самый защищённый тайник. Не хватало ещё, чтобы ты принял отцовский сундук за тот самый тайник и убился об него.

Питомец виновато пискнул.

— Я тебя не ругаю, — отозвалась я рассеянно, — а предупреждаю. Не лезь. Даже не пытайся.

Последний справочник оказался почти пустым — три страницы торопливых набросков наговоров, наполовину зачёркнутых, да рецепт весьма странного зелья, тоже перечёркнутый крест-накрест. Но я не поленилась и пролистала справочник от корки до корки, а потом с наговором «записка к записке» основательно потрясла. И из ниоткуда выпал, опустившись на отработанные отцовские записи, помятый конверт.

Горюша вопросительно зашипел и любопыствтенно сунулся к конверту. Я на всякий случай проверила находку наговором — безопасна, — и осторожно вытащила оттуда письмо. Пробежалась по тексту, напряглась, перечитала, похолодела... Написано отцом — явно быстрый черновик, — а вот было ли оно отправлено и получено... Это пусть выясняют ищейцы. Очень полезная находка. И, кстати, списки почти готовы.

— Извини, мой хороший, с ужином придётся подождать, — я вытянула из папки чистый лист. — Если совсем невтерпёж, сгрызи что-нибудь.

Я написала записку силду Шутнару, отправила её почтовым наговором и на всякий случай сделала оттиски и с отцовского письма, и с таблиц. Вдруг понадобятся. Собрала все бумаги и отнесла в тайник. И едва успела выйти в общий коридор и переобуться, как по дому пронёсся тонкий перезвон.

Старый ищеец не дремал. Ждал новостей.

Закутавшись в плащ, я быстро сняла обе защиты, сбежала с крыльца, пересекла сад и открыла калитку, впуская силда Шутнара. Который выглядел одновременно и уставшим, и вдохновлённым.

— Что у тебя? — вместо приветствия спросил ищеец.

— Имена друзей, — я протянула ему папку. — И письмо для Ветоши. Она ещё жива?

— Жива. И промышляет будь здоров, — усмехнулся силд Шутнар, открывая папку. — И никак не уймётся, и ничего её, древнюю тварь, не берёт.

— А вы? — я подняла брови. — Неужели она так неуловима?

— Хуже, — старый ищеец бегло просмотрел таблицы. — Защита храмов Бытия. Она же старший смотритель, хоть и бывший. Вся защита и привилегии при ней. Ветошь оттого и не скрывается — готовит запрещённое, торгует им, за золото любую «запрещёнку» достанет. Если ловим на горячем того, кто заказывает или сбывает, — в тюрьму. А Ветошь... Это бывший старший смотритель. И пока не сдохнет, неприкосновенна.

Силд Шутнар вчитался в письмо, а я невольно посочувствовала ищейцу — его голос сочился такой злостью... Чувствовалось, что лично бы с палачом к Ветоши явился и казнить помог, а никак. Все, кто добирается до старшего и служит в этом звании хотя бы лет десять, действительно неприкосновенны. До поры до времени, конечно, всему есть предел. Ветошь (в миру у неё иное имя, а прозвище — чтобы храм не позорить) до него старательно не доходила.

Письмо отца было коротким, ёмким и тянуло на десять лет тюрьмы. Обращаясь к Ветоши, отец перечислял то, что ему требовалось достать в указанном количестве и немедленно. Скупка одних только редчайших радужных раковин каралась пятью годами.

— Зачем ему всё это? — ищеец свернул письмо. — Знаешь?

— Да, это смотрительский рецепт из наследия моей семьи, — осторожно ответила я. — Это... усилитель. И радужные раковины, и обитающие в них слизни, и чёрные ежи — всё это резко усиливает чудесника. Если по списку варить зелье, то усиление временное, до полугода. А если добавить ремесленных наговоров, выпарить силу, насытить ею амулет и заговорить на своей крови, то за год можно, например, шагнуть из среднего смотрителя в старшие.

И письмо явно дошло. Вот почему отец до сих пор мечется у порога, да ещё и с таким безумным видом. Резкий скачок с уровня младшего на уровень среднего — бешеный всплеск силы — естественное безумие... Я, конечно, вспоминала о «запрещёнке»... но не думала, что отец решится — после мамы-то, — и рискнёт здоровьем. Для ремесленника здоровый ум — превыше всего. Что же случилось, если он рискнул?..

— Маля? — остро глянул силд Шутнар. — Что ещё?

Я, запинаясь, рассказала — и про случай в чайной, и про то, почему отец давным-давно должен раствориться в Небытии.

Ищеец снова пробежался по списку, захлопнул папку и заключил:

— Согласен, добыл он нужное. Нутром чую. Но с Ветошью пообщаюсь. Не отвертится. За остальное тоже большое спасибо, Маля. Как дома? Незваные гости не тревожат? Признаюсь, присматриваю за тобой, но никого не видел, кроме Ледена с помощниками.

Я открыла рот, чтобы выложить всё о невидимке, но странным образом не смогла произнести ни слова. Более того, меня накрыло почти такой же паникой, как при наблюдении за многолюдной площадью — как при мысли, что мне сейчас идти в толпу.

— Маля? — силд Шутнар наклонился и всмотрелся в моё лицо. — В чём дело?

Горюша остался в доме, но он не понадобился — паника исчезла, стоило вспомнить о питомце. Перескочить с одной мысли на другую.

— Не знаю... — я поёжилась. — А на что похоже?

Из ладони ищейца выскользнул клочок тумана, коснулся моей щеки и скрылся в хозяйском кулаке. Силд Шутнар склонил голову набок и удивлённо хмыкнул.

— На старый, но очень сильный испуг. За таким можно спрятать, например, хорошую порчу. И за ним явно что-то спрятали.

Проверю. Позже.

— Тогда разойдёмся на этом, — неловко предложила я.

Старый ищеец глянул остро, дёрнул щекой — явно что-то почуял, — но согласился:

— Лады. Хорошего вечера, Маля. Будут интересности — доложу. А сама меня не дёргай, уговор? Беготни много.

— Доброй ночи, — попрощалась я.

Закрыла за ним калитку, вернула защиту и помчалась домой. Заперлась, скинула плащ, переобулась и первым делом закатала рукава рубахи выше локтей, осмотрела кожу запястий. Пока чистая.

Змей высунулся из кухни и настороженно зашипел.

— Или это порча подчинения, Горюша, — я быстро направилась в мастерскую, — которая запрещает мне делать определённые вещи — и даже думать о них. Или... нет. Думаю, второе.

В мастерской я снова открыла тайник и вынесла оттуда громоздкую, состоящую из десятков крохотных ящиков шкатулку с мамиными запасами. Тщательно вымыла руки, очистила зельем кожу предплечий, шепнула обезболивающий наговор и достала из бокового ящичка пару тонких иголок. Момент — и первая игла легко скрылась под кожей. Я посчитала до десяти и наговором выманила иглу обратно. Следом выкатилась пара капель крови.

— Чистая, — я показала Горюше иглу. — И кровь хорошая. Да и не ляжет на меня подчинение, как и большинство порчевых наговоров. Мы с мамой проверяли. Болеть буду долго, кошмары замучают, от ремесла и простейших бытовых наговоров отрежет на пару седмиц — всякое случалось, кроме порч. И родовая защита помогает, и Небытия во мне слишком много — оно сначала вытягивает из порчи зловредность, а потом её поглощает.

Вторая игла тоже оказалась чистой. Я обработала и вернула иглы в ящичек, наговором залечила ранки и задумчиво потёрла нос. Это что-то иное... Какое-то направленное воздействие. Я открыла следующий ящичек и достала осколок тёмного стекла, сжала его в ладонях и прошептала наговор. Кожу кольнуло, ладони враз замёрзли, когда повеяло ветром Небытия, да и всё на том.

— Тоже чисто, — я повернула осколок к змею. Питомец наших с мамой тренировок не застал и теперь горел интересом к новому. — При порче на тёмном зеркале появляются знаки. Видишь, ничего нет.

Тогда что же это?

Горюшка вопросительно пискнул.

— Конечно, есть и другие способы, — я убрала стекло в шкатулку. — Но это главные. Если они не сработали, то либо ничего нет, либо... не знаю. Покажусь силду Кремену. А кстати, — я в упор посмотрела на питомца, — тебе-то я говорить могу. Тебя это почему-то не касается. Сможешь передать всё, что мы узнали о нашем госте, силду Кремену?

Вокруг змея взвились синие полосы, и он скрылся в них как в коконе. А потом вынырнул, удивлённо тараща глаза.

— И ты не можешь?

Горюша испуганно съёжился. Значит, зловредность касается нас обоих — и легла одинаково на нас обоих...

Я присела на край стола.

— Ну-ка проверяй — как обычно проверяешь, нет ли на мне тех же признаков переработки.

Змей снова завертелся, и теперь в синий кокон закутало меня. Сила Горюши была неприятной — холодная и влажная, она словно штормовой волной накрывала. В ней тяжело дышалось, а от соли свербело в носу и стягивало кожу. Я медленно, осторожно и терпеливо задышала через раз. Обычно проверка занимала около минуты, всего ничего... Но в этот раз перепуганный питомец выпустил меня из кокона минут через пять и сразу же развёл верхними плавниками: да, ничего.

— А опасность есть?

Горюшка качнул узкой головой: нет.

— Значит, не боимся раньше времени, — я спрыгнула со стола и направилась к фонтану. — Не переживаем и ничего не надумываем. Просто наблюдаем. И ужинаем. А после мамины дневники почитаем. Она подробно расписала все способы проверки на порчи. Их штук пятнадцать, от простых до сложных. Нам с тобой штук шесть-семь по силам.

Змей вопросительно пискнул.

— Потому что все люди разные, Горюшка, — я смыла с кожи лица и рук жгучие соляные разводы. — И порчи на всех действуют по-разному, даже одни и те же. И прячутся в каждом человеке они тоже по-разному. Если порча сильная и разрушительная, то, конечно, довольно двух способов — с иглами и тёмным зеркалом. А для слабых порч да при сильной сопротивляемости Небытию способы нужны другие.

Кстати, не я ли страдаю ремесленным бездельем и ищу, чего бы изобрести? У простых людей нет проверочных амулетов и наговоров. И если составить наговор так, чтобы знаки порчи отражались в обычном (или обработанном) зеркале... Это надо записать. Люди же с порчами, как с лекарями, до последнего тянут — когда, бывает, уже не спасти. А покажет домашняя проверка порчу — сразу про страхи забудут и в ближайший храм Небытия рванут.

— Минутку, Горюш... — я достала из ящика стола старый справочник для идей и набросала с десяток ключевых слов.

За основу можно взять наговоры Небытия, а потом дополнить их чем-нибудь бытовым, посильным для любого чудесника. И всё-таки продумать обработку зеркала — тоже чем-нибудь простым и посильным. Это во мне Небытия — как в младшем смотрителе, и наговорами помощника я могу пользоваться и без посвящения. У других людей всё иначе.

Да, всякая проблема второстепенна, пока она не коснётся тебя или твоей семьи. Коснулась — надо пользоваться моментом.

Горюша ужасно хотел есть, но терпел. А мне очень хотелось сменить пропитанную солью и стоящую колом одежду, да не на что. И наговорами ткань не почистить: соль змея-чудесника — не пыль, не поддаётся. Я быстро дописала идею и поспешила для начала на кухню.

Ужин. Стирка. Сушка. Смыть остатки соли и переодеться. Прополоскать солёное. Вооружиться чаем и ягодными конфетами (Леден притащил десять коробок, и я честно старалась не слопать всё в один вечер). И снова за дневники.

Мама заметила, что лично у меня есть ещё один способ проверки — внутреннее родовое Небытие. Развито оно слабо, но опасность чует. Когда мама накладывала на меня проверочные порчи, Небытие тревожилось и волновалось — и я тревожилась и волновалась. Даже от очень слабых, даже от спящих порч меня накрывало тревогой. Которая унималась лишь после исчезновения порчи.

Сейчас Небытие не беспокоилось. Обложившись мамиными дневниками, я пила чай, ела конфету за конфетой и понимала: если бы не вопрос силда Шутнара, я бы ничего не заметила. И ни о чём не тревожилась.

Это не порча, нет. Это что-то другое. Но проверить не помешает.

И почти до полуночи я читала дневники, проверяла себя — и раз за разом не находила ничего. Но во что-то мы с питомцем вляпались. И я не я буду, но найду. Или наложенное, или того, кому смогу об этом рассказать. Любым способом. Который, кстати, тоже предстоит найти.

Обсуждать гостя с Горюшей я могла. А вот написать об этом — нет. Едва я взялась за грифель и попыталась сформулировать мысль, как меня снова накрыло острой паникой. И снова же, как во дворе, едва я отвлекалась на постороннее, паника схлынула. Моментально и целиком.

— Похоже на колпак, — я взялась пролистывать последний мамин дневник. — Не порча, но штука вредная. И шиш его снимешь. Во-первых, их сотни видов. А во-вторых, это опасно для рассудка.

Змей, свернувшийся кольцами на стопке дневников, задумчиво качнулся и тихо зашипел.

— Да, прорехи, — я кивнула. — Только постепенно расшатывать изнутри и ждать, когда он треснет и развалится.

Злость, ненависть, ярость, отчаяние или страх прорываются через слой любых наговоров. Они рвут даже мощные смотрительские клятвы, ослабляя их и позволяя некоторые вольности. И если я очень разозлюсь или испугаюсь, есть вероятность прорваться через панику и намекнуть знающим людям на эту «порчу». Хотя бы.

Жаль, в храмах Небытия и поблизости никогда не бывает толпы... Испугаться бы мне — как тогда, возле Управы, — и посмотреть, кто кого... И сразу к силду Кремену на страхе и с жалобой.

От размышлений отвлёк шорох. Я подняла голову и сразу же подскочила — на ремесленных ходиках шевельнулись все три стрелки, стряхивая крупицы ношта. Я подбежала к столу, схватила метёлку и обмахнула ходики. Стрелки задёргались вразнобой, цифры на овальном серебристом поле недовольно замерцали алым. Горюшка закрутился любопытным синим вихрем.

— Тише-тише, сейчас всё наладим... — прошептала я, отложив метёлку. Коснулась овальной маковки и быстро произнесла наговор.

Цифры проступили чётче и почернели. Стрелки дружно замерли в шажке от двенадцати. Ходики засветились серебром. И самая тонкая стрелка начала отсчёт последних мгновений до полуночи. Я посчитала до двенадцати вместе с ней, проследила за едва заметным движением остальных стрелок, и мастерскую заполнил хрустальный перезвон. Ношт, как же я по нему соскучилась, как же неприятно, оказывается, бьют ходики с Ремесленных островов...

А когда перезвон смолк, снова что-то зашуршало — но уже в тайнике. Мы с Горюшей переглянулись и наперегонки бросились к шкафу. Я открыла обе двери и замерла.

Отцовский сундучок медленно открывался. Тягуче, неохотно, под равномерное тиканье ходиков. И когда они радостно прозвонили о первых пяти минутах своего существования, крышка сундука резко откинулась назад, обнажая совершенно пустую ёмкость. В сундуке ничего не было.

И в то же время что-то было. Что-то неуловимо изменилось... как в тот момент, когда я закончила уборку и заметила, как задышал чистый дом. Воздух, обстановка, звуки, цвета — всё стало немного другим.

Опасным? Или нет? Что именно выбралось из сундучка на звон ремесленных ходиков?

Горюшка побоялся залетать в тайник — покрутился у шкафа, стремительно изучил каждый угол мастерской и исчез в дверном проёме. Я внимательно прислушалась к его писку. Благодаря своей глубоководной природе змей остро ощущал чудотворную опасность, но сейчас не чуял ничего. Совсем.

А сундук ещё через пять минут тихо закрылся. Навсегда или временно... Посмотрим.

— Возвращайся, — я вышла из тайника. — Уберёмся в мастерской, оставим ужин нашему гостю да спать. Всему своё время.

Я отнесла в тайник мамины дневники и посмотрела на шкатулку. Пора, пожалуй, проверить гостя — серьёзно. И там, где он наверняка попадётся, — на кухне. В каком бы тайнике гость ни обитал, без еды он обходиться не мог и привык, что ужин для него безопасен.

Да, пора.

Подобрав нужные проверочные иглы, порошки и пуговки, я отправилась на кухню, но в шаге от неё споткнулась и замерла. За столом спиной ко мне в явном ожидании ужина сидела фигура в сером плаще, похожем на мой.