В дополнение к игрушке Бриар благоразумно прихватила небольшой флакон со смазкой. Ее шаги становились все увереннее по мере того, как она возвращалась ко мне, сосредоточившись на моем выражении лица, которое к этому моменту, должно быть, было совершенно ненасытным. Когда ее грудь слегка коснулась моего торса, мое дыхание сбилось.

— Как ты хочешь, чтобы я расположился? — прошептал я.

Бриар оглядела гардеробную, пробежавшись взглядом по нишам, заставленным вешалками с одеждой. Она указала на трехстворчатое зеркало, установленное на помосте, чья планировка была похожа на ее собственную гардеробную.

— Положи руки на стекло.

Она кое-что забывала, но это было не страшно. Одарив ее снисходительным взглядом, я сбросил халат, позволив одеянию упасть на пол, прежде чем приняться за штаны. Как только застежки расстегнулись, я демонстративно стянул штаны с бедер.

Мой лихорадочный член вырвался из ткани, твердый и горячий на ощупь. Головка уже налилась, а вены вздулись.

Избавившись от штанов, я отшвырнул их в сторону, наслаждаясь восхищенным взглядом принцессы. Затем я повернулся и вразвалочку направился к помосту. Там я прижал ладони к раме центрального зеркала, выставляя свое тело напоказ.

В отражении зеркала я видел, как Бриар последовала за мной; ее близость излучала тепло вдоль моего позвоночника. Секунду спустя эти ощущения рассыпались по моей коже. Кончик инструмента для удовольствия скользнул по моим позвонкам, а затем по округлостям моей задницы.

— Я не знаю, что делать, — хрипло призналась Бриар.

Я ответил грубо, ее признание вогнало кровь в мой пах.

— Я помогу тебе.

И я помог. Тихим, чувственным тоном я проинструктировал ее, как обращаться с игрушкой, где раздвинуть меня пошире и как глубоко проникать в мое отверстие. Неудивительно, что моя прилежная наследница схватывала все на лету.

Бриар опустила пальцы между моих ягодиц и смазала меня шелковистым маслом, затем положила одну руку мне на бедро и прижалась вплотную к моей спине, касаясь моей кожи сосками. Вот так она и держалась — близко и в тесном контакте, словно хотела почувствовать ту же стимуляцию. Наклонив кончик, принцесса направила предмет между моих половинок, его обхват раздвинул меня.

Я застонал, вспоминая это чувство. Наклонив задницу, я мягко толкнулся назад, погружая инструмент глубже в себя; удовольствие затрещало по моим мышцам.

Бриар поняла суть, с каждым движением проталкивая импровизированный хуй все глубже и глубже. Я наклонил голову вперед, согнулся еще сильнее и начал двигать ягодицами; мои стоны звучали в такт каждому удару предмета.

Тихий скулеж сорвался с ее губ.

— Ты так прекрасен, — похвалила она.

Я был прекрасен во всех отношениях, но дерзкий ответ умер на моем языке. Вместо этого вырвалось шипение, и моя спина выгнулась дугой, когда она проникла в меня по самую рукоять. Да. Блядь.

В зеркале мы смотрели друг на друга, смотрели, как Бриар трахает меня сзади, смотрели, как дергается мой член, и смотрели, как на нем выступают капли спермы, когда ее свободная рука обхватила ствол. Ломаные звуки заполнили гардеробную — ее стоны и мое рычание, — пока она работала со мной с обоих концов, выкачивая кровь из моей эрекции своими пальцами и двигая игрушку внутрь и наружу из моей задницы.

Принцесса входила и выходила, увеличивая глубину проникновения и выходя на самый край. А я всё это время вращал тазом, отвечая на её толчки.

Было ли это по-другому с мужчиной? Да.

Было ли это по-другому с этой женщиной? Больше, чем с кем-либо.

Она делала так, что это было изысканно больно. Она проникала глубже, дольше, жестче. Она трахала так хорошо, что я чувствовал это кожей головы.

Ее рука двигалась, как поршень, на периферии моего зрения. Ее тяжелые выдохи обжигали мою спину.

Мои ладони уперлись в зеркало, мурашки пробежали по члену, и сорванный рев вырвался из моего горла. Будь еще раз проклята эта принцесса. Впервые в моей греховной жизни меня надолго не хватит.

Моя, блядь, очередь.

В залитом лунным светом ряду пшеничных стеблей я жестко занимался с ней любовью. Поля дрожали, высокие колосья обрамляли нас со всех сторон. Загнанная в угол, Бриар впечатывала колени и ладони в клетчатое одеяло. Она стояла на четвереньках и подавалась назад, подставляя свою голую задницу моему члену.

Тафта и кожа были разбросаны по земле. Кинжалы и шипы из косы усеивали этот участок. Обнаженная тень принцессы металась по земле и сливалась с моей, пока я нависал над ней.

— Расслабь мышцы, сладость, — прошептал я в раковину ее уха.

Принцесса кивнула и расслабила суставы. Потребовалась не одна предыдущая возня, чтобы подготовить ее ко мне. Несмотря на ее намеки после нашего восхитительного сеанса в моем шкафу, она нервничала. Но это изменилось, когда я вымассировал дрожь из Бриар и дразнящими ласками заставил ее тело подчиниться.

Мои губы скользили по ее позвоночнику. Мой рот оставлял чувственные поцелуи на ее плечах. Мой язык проникал в ложбинку на ее шее.

Когда я обрисовывал соски принцессы, она хныкала. Когда я вычерчивал линию ее складочки, она становилась податливой и впадала в бред. И была так готова к своему шуту.

Проводя своим твердым членом по щели между ее ягодицами, я пробормотал:

— Ты мне доверяешь?

Она ахнула, покачивая этой роскошной попкой и ища трения.

— Я всегда тебе доверяю.

Довольное гудение зародилось в моем горле. Какой прекрасный ответ.

Я растер вход Бриар тем же шелковистым маслом, которое она использовала на мне, а затем мягко подтолкнул ее задницу вверх. Мои ладони обхватили ее бедра, а колени впились в землю; я любовался этой женщиной — ее распластанным, потрясающим телом.

Мой член ныл, стоящий и нацеленный. Сзади я подвел твердую плоть вверх, между ее бедер, пристраиваясь к этой тугой дырочке.

Тихий вскрик Бриар превратился в тяжелый стон. В то время как я изо всех сил пытался сдержать рычание, чтобы плавно войти в нее и не взорваться резкими движениями. Адское пекло, но эта женщина ощущалась божественно.

Поскольку мы тренировались, мне потребовалось всего несколько движений, чтобы усадить свой член. А после этого хватило всего пары взмахов моей задницей, чтобы заставить ее извиваться.

Сегодня ночью я брал больше и отдавал больше. Положив ладонь на пространство между ее челюстью и горлом, я притянул голову принцессы к себе, а другой рукой начал разминать ее клитор. Она застонала в ошеломленном экстазе, и этот звук эхом разнесся по полям.

И пока я растягивал теплую хватку отверстия Бриар, я хрипел ей в плечо, звук рокотал в моей груди. Эхо наших голосов сплеталось и вырывалось в пустоту, теряясь в темном пейзаже.

Бриар выгнулась дугой и вцепилась в одеяло. Ее веснушчатая задница врезалась в мой таз, ее киска текла, а тело содрогалось в ровном ритме моего члена.

Пока я зарывался в нее и вдалбливался поршнем, вопли вырывались из горла принцессы. Клянусь Сезонами, это я заставил это произойти, заставил ее чувствовать себя так, заставил ее кончать с такой самоотдачей.

Каждое прикосновение, каждый выдох, каждая капля возбуждения принадлежали мне. Таким образом, я забирал то, что по праву мое, за что я проливал кровь и что она сама предлагала.

— Здесь? — промурлыкал я, пока мои пальцы призраком скользили по лодыжке Бриар.

Дрожь пробежала по ее икрам. В свете костра она облизнула губы и повернула голову, показывая, что пытается разглядеть что-то сквозь ткань, завязанную на глазах.

— Да, — ответила она, и в ее голосе смешались робость и заинтригованность.

Улыбнувшись, я похвалил наследницу, коснувшись губами ее лодыжки. Это был не первый раз, когда я использовал один из своих любимых гаджетов, чтобы поиграть с ней. Мы делали это в Весне, когда я познакомил принцессу с эротическими удовольствиями от прикосновений, наслаждаясь зрелищем того, как она открывала для себя места, от которых воспламенялась.

Это было только начало. Ибо мне еще предстояло проникнуть глубже, распутывая ее до самой чувственной сердцевины.

Бриар полулежала на своей кровати с балдахином, предлагая себя и с радостью принимая манипуляции моих рук. Словно сексуальный наставник, я чередовал исследование дразнящих участков ее тела с массажем, снимая узлы напряжения с ее мышц и расслабляя принцессу до тех пор, пока она не растаяла на матрасе. Оттуда мои ладони выжгли дорожку по ее голеням, под коленями и к внутренней стороне бедер.

— И здесь? — пробормотал я, играя роль инструктора. — Отвечай быстро, Ваше Высочество. Скажи это, или я остановлюсь.

Ее голос стал тихим. Будучи прилежной ученицей, она ответила:

— Да.

— Да, что?

— Да, мой шут.

Уголки моих губ поползли вверх. Такая отзывчивая и послушная.

Ее тело потянулось навстречу моим рукам, розовый цвет пятнами покрыл ее грудь, а соски затвердели, как камушки. Обнаженная, она вытянула руки и ноги, выставляя напоказ каждый изгиб и впадинку. Ее киска набухла, влага капала из узкой складочки.

Проклятье, она была великолепна. Я ответил еще одним дразнящим поцелуем, на этот раз в ее бедра. Всякий раз, когда мы находили новую точку, от которой у Бриар закипала кровь, я вознаграждал ее касанием губ или мазком языка.

Вздохи, стоны и скулеж срывались с нее; звуки были легкими, как перышко. Нервное любопытство смешивалось с этими звуками. Она с готовностью выгибалась навстречу поглаживаниям моих ладоней, скольжению моих костяшек и щелчкам моих пальцев.

Эта женщина, которая ненавидела отдавать контроль. Эта женщина, которая когда-то отвергала все неизвестное, незнакомое и непредсказуемое. Эта женщина доверяла мне.

Черта с два я приму это как должное.

А здесь? Да, шут. И здесь? Да. Там.

Хватит с пальцами. Пришло время для чего-то чуть более экспериментального. Двигаясь слишком быстро, чтобы Бриар успела сообразить, я наклонился к тумбочке, вытащил из вазы определенную розу и вернулся к ней.

— А как насчет этого места? — проворковал я, нависая над принцессой и проводя лепестками вниз по ее животу.

От такой мягкости Бриар судорожно вдохнула. И все же наследница доверяла шуту. Рот Бриар приоткрылся, впитывая дразнящее ощущение, когда я скользнул розой по ее плоте.

И снова. И снова.

Очередной трепетный стон поплыл по комнате.

— Да.

Удовлетворенный, я опустил голову и поцеловал ее влажные складки так, словно это был ее рот, прижимаясь губами к ее пизде и проникая языком в узкий проход.

Бриар вскрикнула и схватила меня за волосы, а затем издала жалобный звук, когда я отстранился. Увы, ей следовало бы знать лучше. Я не стану есть ее так скоро после начала нашей ролевой игры.

К тому же, я поклялся заставить ее поплатиться за ту выходку на лестнице, когда она проглотила мой член в кромешной тьме, а затем еще раз, когда она трахнула меня в задницу этим дилдо, доведя до грани за считанные секунды.

Теперь я взыскивал свое возмездие по обоим пунктам. И с огромным рвением.

Бриар напряглась, пытаясь заглянуть из-под повязки. Я наблюдал, позабавленный тем, как хорошо обученная принцесса заставляет себя не задавать вопросов, хотя я видел, что ей хочется узнать о цветке.

— А-а-а, — отчитал я строгим тоном. — Ничего подобного, Ваше Высочество. Слушай своего наставника.

Принцесса сдалась. Ее плоть раскраснелась, сжимаясь и сочась возбуждением, пока я очерчивал ее стенки, нежную впадинку ее входа и гребень ее клитора лепестками. Время от времени я слегка царапал ее самым кончиком шипа. Было бы легко пустить кровь, и я чувствовал, что она догадывается, какой цветок я на ней использую, но Бриар ни разу не вздрогнула. Она знала один жизненно важный факт: я позволю ей уколоть меня тысячей шипов, прежде чем хотя бы оцарапаю эту женщину одним из своих собственных.

По этой причине я поглаживал ее в извилистом темпе, постукивая лепестками розы по ее клитору, пока она не напряглась. Ее рот открылся, и крик вырвался с ее губ.

— О, Сезоны!

Содрогнувшись, она кончила — долго и идеально; щель между ее бедрами пошла рябью, мышцы спазмировали и тряслись, как осенний лист. Влага хлынула из нее, впиталась в лепестки и шипы, и размазалась по стеблю до самых моих пальцев.

Не в силах сопротивляться, я слизал ее оргазм с розы; вкус был изысканным. Сказать, что мой член не вырос до мучительных размеров только от одного вида того, как эта женщина кончает на влажных лепестках от легчайшего прикосновения цветка — значит ничего не сказать.

Ее растрепанные волосы роскошными красными брызгами разметались по простыням, а удовольствие пропитало ее клитор и складки. Все еще поглощенная оргазмом, Бриар тяжело дышала, пока я снимал повязку с ее глаз. Быстро остекленевшие зрачки принцессы скользнули с меня на розу, зажатую в моих пальцах.

— Какая послушная королевская особа, — сделал я комплимент. — Тебе понравилось?

— Да, мой шут, — сказала она, восстанавливая дыхание. — Спасибо.

— Нет. Никогда не благодари своего наставника.

— Прошу прощения, — покорно поправилась Бриар, все еще подыгрывая. — Где ты взял эту розу? Я все хотела спросить.

Когда она только вернулась домой, Бриар обнаружила цветок на своей тумбочке и поблагодарила меня, решив, что это подарок по случаю возвращения. Такую флору здесь было невозможно найти, но моя принцесса к этому времени уже поняла, что не стоит недооценивать сокровища, которые я мог для нее добыть. И все же у меня не было возможности поделиться более интригующими подробностями до сих пор.

Я рассматривал бутон, любуясь его спелым цветом.

— Это особенная роза из Весны. Возможно, я украл ее из приветственного букета Бэзила и Фатимы, когда они заявились на Праздник Жнеца.

Поскольку Бриар хранила молчание и ждала, я взглянул на нее. Мы сидели прямо на кровати; мои ноги в штанах в какой-то момент переплелись с ее обнаженными конечностями.

Крутя стебель между пальцами, я избегал шипов, переворачивая цветок бутоном вверх.

— Я оставил ее дожидаться тебя, пока ты была в отъезде. Сначала я положил ее тебе на подушку. Однако я побоялся, что кто-то из слуг решит, что ее нужно выбросить во время уборки.

Я провел лепестками по щеке Бриар.

— Подобные виды редки, и этот обладает уникальной магией. Я подумал, что она тебе очень подходит.

Бриар приняла розу с благодарной улыбкой. Все еще раскрасневшаяся от удовольствия, которое я ей доставил, она вдохнула аромат цветка.

— Какой магией?

— Ее лепестки способны выдерживать течение времени, не увядая. Мои губы изогнулись. — А ее шипы невосприимчивы к огню.

23

Поэт

Бриар и Нику хихикали, мчась по коридору впереди меня. Полночь струилась по залам кобальтово-синим цветом. Патруль отводил взгляды, пока принцесса и мой сын бродили из комнаты в комнату, из одного перехода в другой. Закончив развешивать ленты, Бриар сделала то, чего так ждала.

Она устроила моему сыну экскурсию по замку. Я доверял своей колючке и хотел, чтобы это время принадлежало только им двоим. Но с учетом скрытых угроз среди нас, мы не могли рисковать.

Тамбл развалился на плечах Нику, но затем потерял терпение. Как только мой сын опустил непоседливого хорька на пол, Тамбл побежал вперед, скача рядом с ногами Нику.

Шепот Бриар и моего сына струился от мезонинов к башням. Их переплетенные пальцы и сливающиеся голоса звучали для моих ушей как симфония. Я шел позади, улыбаясь этой троице — наследнице, ребенку и фамильяру, чьи силуэты образовывали театр теней на стенах.

Взгляд Нику скользнул за угол и остановился на неприметной трещине в деревянной обшивке. Подбежав к ней, он провел пальцем по линии и сказал: «Она как лента».

Что-то, за чем он мог последовать. На мгновение Бриар оценила щель, несомненно, подумывая о том, чтобы заделать ее позже. Не желая, чтобы моему сыну приходили в голову идеи выслеживать случайные отверстия в коридорах, я отвлек его, указав на свою собственную тень, отражающуюся на стене прохода. И мы пошли дальше.

На рассвете я оставил Бриар укладывать Нику в постель, намереваясь дать им больше времени побыть вместе после столь долгой разлуки. Когда я закрыл за собой дверь детской, Эйр подошел, чтобы сменить стражников, патрулирующих покои Нику. Солдат шагал вперед в рубашке без рукавов, открывающей вереницу татуировок в виде хищных птиц, взлетающих вверх по его правой руке, которую он обычно скрывал под длинными рукавами. Пепельные волосы мужчины были растрепаны, а темно-синие глаза щурились от резкого света, льющегося из окон коридора.

По его кивку стражники удалились. Для Первого рыцаря не было чем-то необычным появиться на смену на час раньше. Они с моим сыном успели сблизиться. Вот только сегодня чрезмерная пунктуальность Эйра имела мало общего с Нику и куда больше — с этими налитыми кровью глазами.

Зрелище благородного, безупречного, угрюмого рыцаря, страдающего от похмелья, заслуживало отдельной страницы в учебниках истории. Я привалился плечом к раме из красного дерева и обрушил на мужчину живой взгляд.

Увидев, что я жду возможности до него докопаться, его суровая внешность исказилась гримасой. Он ничего не сказал, что было типично. Не говоря уже о том, что мужчина прекрасно знал о моем отсутствии фильтров.

— Хм, — задумчиво произнес я, глядя на его нынешнее состояние. — Это что-то новенькое.

Эйр проворчал и отмахнулся. — Не начинай.

— Ты взываешь не к тому эгоисту, сладость. Я замечаю и критикую абсолютно всё во внешности человека.

— Лучше бы ты этого не делал.

— Как редко мне говорили эти слова, — ответил я. — И в то же время как часто.

— Загадки, — буркнул мужчина, меняясь со мной местами; его стойка была твердой, несмотря на остатки алкоголя, гуляющие по венам. Возможно, прошлой ночью мужчина и вел себя не в своем репертуаре, но по одной лишь осанке воина этого нельзя было заметить. Его палаши могли бы положить целую армию, даже если бы у него были завязаны глаза и заткнуты уши. Это была единственная причина, по которой я не впечатал костяшки пальцев в лицо Эйра за мысль охранять Нику в таком состоянии.

— Кстати, как ты посмел предаваться дьявольщине без меня? — пожурил я его.

— Это была не дьявольщина, — ошеломленно защищался Эйр. — Это было помутнение рассудка.

— И то верно, учитывая, что я не получил приглашения. Это не гулянье, если нет шута, который бы отвлек все внимание от тебя.

Еще одно ворчание. — Праздник Жнеца уже на носу, — сказал он в качестве объяснения.

Ах. Приближались гуляния, во время которых самый скромный и благоразумный из Сезонов отбрасывал свои запреты на одну ночь. Это объясняло, почему военные решили начать праздновать заранее, так как перед главным событием уже было запланировано не одно мероприятие.

Я осмотрел темно-синих хищных птиц, парящих вверх по его руке, которые совпадали с оттенком его радужек. Поскольку раньше я никогда о них не спрашивал, я заметил: — Пьяный или трезвый, я никогда не считал тебя любителем аксессуаров.

— Я им и не являюсь, — это было все, что сказал рыцарь.

Я вздохнул. — В один прекрасный день какая-нибудь дерзкая и неожиданная нарушительница спокойствия заставит тебя улыбнуться так, что это продлится дольше трех секунд, и я буду стоять рядом и смотреть, как это происходит. Ты будешь настолько, блядь, одержим, что начнешь умолять её и дальше разрушать твою жизнь. — Мои губы скривились. — Поверь мне, у меня есть опыт.

При упоминании Бриар кислое выражение лица рыцаря стало мрачным. Поначалу ее возвращение стало единственным доказательством того, что в этом человеке вообще есть хоть капля жизнерадостности. Принцесса, мой сын и я были теми редкими существами, которым не требовался лом, чтобы растянуть губы солдата в улыбке, пусть даже временной.

В этом отношении каждое упоминание о Бриар зажигало веселый огонек в зрачках Эйра. До примерно минуты назад.

Мои глаза сузились. — Ты знал, что мы придем в ту ночь.

Эйр заколебался. Солдат редко находил удовольствие в демонстрации своей загадочной способности предвидеть события до того, как они случатся, равно как и своего таланта видеть сквозь маску человека. После секундной заминки он кивнул. — Я почувствовал ваше приближение.

Это проясняло, почему парапеты были пусты, когда мы вошли в замок. Более того, с башни не прозвучал рог тревоги.

Эйр признался, как он это организовал. Сверхосознанность вырвала его из сна, подав рыцарю сигнал, что мы направляемся к крепости. Чтобы предотвратить засаду, он приказал ночному дозору сменить маршрут патрулирования.

Однако Эйр не успел предупредить всю армию вовремя. В какой-то момент небольшой отряд солдат заметил нас и занял позиции до того, как их лидер смог этому помешать. А уже после этого возникший хаос поднял по тревоге остальные войска.

Двигаясь дальше, я изучил черты лица мужчины в поисках намеков на очередное предчувствие. Как правило, покорно сжатая челюсть и этот зловещий, интроспективный блеск в глазах выдавали его с головой. Почувствовав Бриар в центре его мыслей, мое веселье быстро улетучилось, а голос сузился. — Говори.

Эйр созерцал панораму кленов за окном, листья которых были залиты темно-бордовым цветом. И, дерьмо, пальцы рыцаря опустились на рукоять палаша, закрепленного на бедре.

— Я не знаю. — Он снова посмотрел на меня с мрачным видом. — Но все прошло слишком легко.

Я почувствовал этот ответ своими кулаками. То же самое предчувствие мучило меня с тех пор, как Бриар вернулась домой.

Моя колючка произнесла речь, достойную божеств. Это с трудом давшееся представление на тренировочной площадке снискало принцессе широкую поддержку войск. В свою очередь, это обеспечило Бриар доступ в замок и спасло ее от возмездия.

Но хотя преданность рыцарей сыграла свою роль, повлияв на решение знати пересмотреть положение Бриар, обманчивым было вот что: никто не протестовал.

Завоевать рыцарей. Завоевать двор. Завоевать народ. Таков был порядок.

Тем не менее, нам должно было потребоваться время, чтобы полностью реабилитироваться в глазах двора, спасти и вернуть их расположение, не говоря уже об их энтузиазме. И хотя некоторые из придворных могли перенаправить свою лояльность к Бриар, было логично, что многие все еще должны были озвучивать свои возражения.

Но пока ничего не происходило. Милосердная Осень или нет, прием Бриар оказался слишком тихим, слишком спокойным для моего рассудка. Мне было плевать, какой это Сезон. Люди ведут себя цивилизованно и невинно лишь до тех пор, пока что-то не выведет их из себя или не оскорбит их упорядоченные взгляды на мир.

Принцесса, королева и я уже обсуждали это наедине. Неудивительно, что Эйр подтвердил это дурное предчувствие.

Между Ризом и двором мы могли выбирать себе врагов по вкусу. Нам нужно было быть вдвойне готовыми к чему угодно, включая очередную бурю, которая последует за этим периодом затишья.

Волоски на моих руках встали дыбом. И впрямь, все прошло слишком, блядь, легко.

Свечи пульсировали пламенем вдоль банкетного стола. По всему обеденному залу дворяне лакомились пирогами с фазаном и печеными грушами, беседуя между собой, в то время как глотки крепкого сидра развязывали им языки. На этот раз ни один из присутствующих не бросил на Бриар или меня ни скептического, ни нерешительного, ни заинтригованного взгляда.

Спустя две недели напряжение спало достаточно для того, чтобы Авалея могла наслаждаться приятной беседой с придворными на своем конце стола. А на другом конце Элиот перебирал струны лютни для гостей, принимая заказы от Вейл, Пози и Каденс. Двор уже привык к постоянно расширяющемуся присутствию Весны, несмотря на скандальность этого факта и слухи о недовольстве, которое это вызывало у наших бывших суверенов.

Бриар пыталась сосредоточиться на музыке, а также на разговоре своих друзей. Однако ее отвлекало другое зрелище. Сидя рядом с принцессой, я развалился в кресле, посадив Нику на колени, и бормотал ему на ухо стихи, что побуждало его съедать свои порции еды, а не зацикливаться на толпе.

Постепенно мы приучали его к этим пиршествам, заставляя привыкнуть к сенсорной перегрузке, чтобы он не шарахался от незнакомцев. В свою очередь, это давало двору возможность привыкнуть к моему сыну, увидеть в нем кого-то другого, а не так называемого дурачка.

Длинная арка, пенящаяся листвой, изгибалась над столом, листья свисали с решеток. Когда я указал Нику на экстравагантные блюда, расставленные среди медных подсвечников, я почувствовал восхищенный взгляд Бриар. Мое внимание переключилось на нее, сосредоточившись на принцессе до такой степени, что жар скользнул вверх по ее горлу — полоске кожи, украшенной изящным чокером.

Желание расширило ее зрачки, и я стал остро осознавать мотив лозы, нарисованный вокруг моих ресниц, и глубокий вырез моей парчовой рубашки. Одеяние расходилось до самого пупка, а в вырезе болтались ряды ожерелий.

Бриар была не единственной, кто восхищался моими достоинствами и моей склонностью к откровенной моде. Множество женских и мужских взглядов, хотели они того или нет, пожирали меня глазами — каламбур здесь вполне уместен. И все же моя колючка была единственной поклонницей, на которую мне было не насрать.

Квадратный вырез ее лифа тяжело вздымался, вбирая кислород. Ртуть ее радужек поблескивала, особенно в присутствии моего сына. Значит, эта женщина находила мою отцовскую преданность сексуальной, не так ли? Этим афродизиаком я полакомлюсь позже, как только Нику уснет.

Тем временем ее зубы впились в эту пухлую нижнюю губу. Моим резцам так и не терпелось завершить начатое.

В какой-то момент Бриар прочистила горло и рассеянно потерла линию декольте. А затем сделала это снова. Моргнув, принцесса покачала головой и схватила свой кубок, делая глубокий глоток вина.

Я бы возвел это зрелище в фетиш. Однако ее покрасневшая кожа заставила меня задуматься. Я знал разницу между румянцем возбуждения и очаговыми высыпаниями. Мой взгляд просканировал ее черты, а затем остановился на красном пятне, клеймящем ее подбородок, похожем на волдырь.

Словно дурное предзнаменование, мой живот скрутило. Я быстро наколол дольку яблока и сунул зубцы в рот, пережевывая фрукт в кашицу. Терпкость, приправленная мускатным орехом, растаяла на небе. Ничего необычного.

Пока не появилось послевкусие. Травяная нотка ударила по моим чувствам. Раньше я был слишком поглощен Бриар, чтобы распознать этот вкус. Но теперь я его узнал, потому что этот универсальный ингредиент встречался в каждом Сезоне, вплоть до личных тайников Джинни с лекарствами.

Обычный яд был бы слишком простым, слишком банальным для дегустаторов, чтобы его не обнаружить. В отличие от него, что-то в целом безвредное не вызвало бы тревоги. Если только, например, у Бриар не было на это аллергии.

Дамы и Элиот тоже заметили это; их оживленные лица наморщились от недоумения, а затем от беспокойства. С другого конца стола Авалея увидела те же самые пятна на коже Бриар. Королева уже поднималась со стула и открывала рот — все они за полсекунды осознали то, что увидел я.

Это происходило как большинство смертоносных вещей. Постепенно, а затем — мгновенно.

Мой взгляд метнулся к тарелке Бриар, уставленной роскошными дарами Осени, словно хитрая маскировка. Еще один ужасный звук застрял в горле Бриар, как будто у нее началась сыпь, которую она пыталась прочистить кашлем, не подозревая о причине.

Комната сжалась. Ужас перехватил мое дыхание. Кровь бросилась в голову как раз в тот момент, когда принцесса взяла вилку со стола.

— Бриар! — зарычал я. Сорвав Нику с колен и поставив его на пол, я вскочил на ноги и бросился через стол. — Бриар, нет!

Шуты двигаются быстро. Но не настолько быстро.

В любом случае, было слишком поздно. Принцесса начала есть еще какое-то время назад. Мое предупреждение пронеслось по залу, когда она отправила вилку в рот и проглотила. Мгновение спустя Бриар недоуменно нахмурилась, за мгновение до того, как из ее губ хлынула струя крови.

24

Бриар

Алый. Этот цвет растекался повсюду, забрызгивая тарелки и медные кубки. Гейзеры красного хлестали по скатертям и пятнали мой твиловый лиф, насыщенный пигмент впитывался в ткань, как краска. Он распространялся, распускаясь по моей груди и капая с кончиков пальцев.

Оттенок ленты. Цвет розы.

Вкус огня.

Он ударил меня вслед за цветом. Едкий вкус чего-то обугленного вторгся в мое небо, почерневший и горький. Язык вспыхнул, как трут, словно кто-то облил его маслом, а затем поднес спичку. Инферно взорвалось в желудке и рвануло вверх по горлу, распространяясь так, словно его питал сухой хворост.

Я покачнулась на стуле, затем соскользнула вперед, с силой ударившись ладонями о стол, чтобы смягчить падение. Комната потемнела, скрывая очертания. Обжигающая боль сковала мои губы, так что, когда они приоткрылись, из них ничего не вырвалось. Крики скапливались во рту, борясь за свободу. Но ничего не происходило, мои голосовые связки были неспособны издавать звуки.

Но это не имело значения. Потому что все остальные шумели за меня.

Крики отдавались в ушах, звуки суматохи затопили зал. Рев, бьющаяся посуда, обутые в тяжелые сапоги ноги, мчащиеся ко мне. Мое имя гремело над столом. Люди визжали в тысяче разных октав, с тысячей разных акцентов, обращаясь ко мне под тысячей разных имен.

— Бриар!

— Дочь!

— Принцесса!

Этот гвалт напомнил мне о тех моментах, когда мы с матушкой представали перед народом, когда она стояла рядом со мной на террасе, возвышающейся над горожанами. Бесчисленные лица смотрели вверх и кричали, приветствуя нас, пока объединенный рев не затапливал королевство.

Вот только те приемы были радостными. А этот — нет. Напротив, это возгорание было бурным, лихорадочным и удушающим.

Я не могла дышать. Схватившись за шею, я кашляла и хрипела, пытаясь глотнуть воздуха. Горячие кочерги кололи мое горло, алое продолжало литься из меня и пачкать мои руки, а вкус ошпаренной плоти атаковал мой язык.

Посреди этой пандемонии завизжал, а затем зарыдал ребенок.

— Колючка Бриар!

Еще громче знакомый мужской голос проревел: — Бриар!

Этот голос. Я знала этот голос.

Отточенный, как кинжал. Бесценный, как шелк.

Обычно этот тембр был обходительным, гладким и чувственным. Но не сегодня. В этот вечер он сотрясал стропила. В мгновение ока, слишком быстром для человека, источник этого мужского тона материализовался в дюймах от меня.

Мощные руки подхватили мое тело прежде, чем я упала. Ароматы янтаря и ветивера ворвались в мои ноздри. Сильные руки обвили мою талию, не давая мне упасть, и чувство безопасности притупило часть агонии.

— Уведите его отсюда! — приказал этот голос группе женских силуэтов, одна из которых подхватила с пола крошечную, извивающуюся фигурку. Пока женщина выбегала из зала с маленькой фигуркой — плачущим ребенком — еще больше теней металось туда-сюда в моем поле зрения.

Мир закружился, когда мои ноги оторвались от земли. Эти сильные руки подхватили меня и прижали к стене из мышц. На мгновение я воспарила, а затем обмякла на этой твердой груди, чье неистовое сердцебиение колотилось о мою щеку.

Мои руки и ноги болтались, как бесполезные вещи. На миг раздражение затмило боль. Мне не нравилось быть бесполезной; проклятье, я умела ходить!

Но когда я дернулась, чтобы вырваться, огонь пронзил мои конечности. Я содрогнулась, вдыхая запахи его кожи, его одежды и его прерывистого дыхания. В одно мгновение хватка шута рассеяла мои сомнения.

Безопасно. С ним я была в безопасности.

Но было больно. Было так больно.

Моя голова упала ему на грудь, и внезапно мы уже двигались, мчась через комнату. Двери распахивались. Он двигался как ураган, прорываясь сквозь всё и всех, кто попадался нам на пути. Нас преследовали крики и десятки шагов.

— Бриар, — повторял он; слово скользило по его языку, пронизанное паникой. — Я держу тебя, любовь моя. Я держу тебя. Останься со мной, Сладкая Колючка.

Раз уж он держит меня так крепко, куда мне еще деваться? Где бы мне еще хотелось быть?

Нигде. Никогда.

Мой спаситель мчался вперед, казалось, целые мили. Внезапно стены сжались, погружая нас во тьму.

Несмотря на свои мольбы, шут держал меня так, словно я могла испариться в его руках. Испугавшись, что он может оказаться прав, я впилась ногтями в его плечи. И все же моя энергия иссякала, пламя поглощало меня, смешиваясь с послевкусием крови.

Кровь красная, как алый. Этот цвет был таким же насыщенным, как и кое-что еще, ускользнувшее из моей памяти. Некий смутный предмет, который, тем не менее, был мне бесконечно дорог.

Что-то драгоценное.

Наконец пламя угасло. Жар покинул мое тело.

Но когда это произошло, другое ощущение завладело мной, замораживая до костей. Внезапный озноб сковал суставы, вытягивая тепло из всех мест, которые когда-то обжигали мою кожу; мороз проникал в меня от лба до ступней.

Там, где раньше мне было жарко, мое тело теперь тряслось по новой причине. Мою плоть кололо так, словно я была заключена в глыбу льда.

Холод. Все было таким холодным.

Видения парили передо мной, как пылинки. Красные ленты, обвивающие мои запястья. Пшеница, колышущаяся на ветру. Короны, падающие с выступа замка и разбивающиеся на миллион золотых осколков. Ветвь дубового дерева. Розовые шипы, охваченные огнем, но никогда не увядающие.

В какой-то момент я начала биться. Отчаянно желая дотянуться до этих образов и прикоснуться к ним, поймать их до того, как они исчезнут, я билась о гору одеял.

Пальцы вцепились в мои руки, мягко, но твердо. Они пытались унять мои движения, пытались успокоить меня.

С кряхтением я взмахнула рукой в воздухе. Кто бы это ни был, моя ладонь с громким шлепком ударила кого-то по лицу. Затем мои глаза закатились, тьма поглотила меня в своей пасти.

Пока я ворочалась, образы менялись, проступая чуть яснее. Пальцы, перебирающие струны лютни. Руки, подтыкающие одеяло мне под подбородок. Платиново-серые глаза отца и ржаво-рыжие локоны матушки.

Ее голос просочился внутрь, сдавленный невыплаканными слезами. — Я здесь, моя дорогая. — Мягкие руки перебирали мои волосы. — Я здесь.

Затем последовал другой тенор, мальчишеский и детский. Он пел песню, его тон был похож на звон металлического колокольчика.

После этого разворачивалось все больше слов и речей, и каждая из них умоляла меня бороться, проснуться.

Пожалуйста, Бриар. Не покидай нас. В конце концов появились незнакомые интонации. Приглушенные тона долетали до меня фрагментами, один из них был резким и официальным, но сострадательным. Каждый срочный вопрос и осторожный ответ накладывались друг на друга, некоторые из них становились громче.

— Лихорадка. Озноб.

— Она горит.

— Довольно сильная воля.

— Это уже должно было ее убить.

— Никто не в состоянии вынести столько…

— Ей нужно… очистить инфекцию…

— Запасы противоядий… похоже, были испорчены…

— Мы ничего не можем сделать… мы должны связаться… обратиться за помощью.

— Она умрет…

Последнее заявление было прервано, сменившись звуком кого-то, пытающегося отдышаться. Я моргнула, глядя на суматоху, на размытые пятна движения, где высокая мужская фигура прижала к фасаду другую стройную фигуру высоко над землей, одна вздутая рука удерживала последнего, чьи конечности болтались.

Вокруг первого зароилось еще больше фигур, призывая его «успокоиться». Когда мой рот открылся, очередная волна черноты поглотила меня.

Время потеряло всякий смысл. Оно потеряло всякую форму и субстанцию.

Но всякий раз, когда я шевелилась, он был рядом. Громче любого другого звука, этот мужской тембр шептал, удерживая меня на плаву. Всегда рядом. Никогда не уходя. Каждое движение его голоса ощущалось как ласка, а прикосновение его пальцев, когда они сжимали мои собственные, казалось обещанием, его постоянная близость была сродни щиту или тени.

Защищающий. Вечный.

Его слезы капали мне на костяшки. Застряв между мольбой и плачем, он бормотал множество вещей. Мелодичные стихи, страстные мольбы, тайные обещания.

— Вернись ко мне, Ваше Высочество.

— Будь упрямой, сладость.

— Я люблю тебя, моя колючка.

Убежденность и тоска давили на обратную сторону моих век. Я так отчаянно хотела ответить. Но когда я пыталась это сделать, мой язык подводил нас обоих.

25

Бриар

Одеяла окутывали мои конечности. Мягкие потоки воздуха овевали меня, ветерок ласкал потрескавшиеся губы. Слова скапливались в горле, мучительно желая вырваться на свободу. Затем, все сразу, одно единственное высказывание прорвалось наружу, разрушив барьер тишины.

— Фениен, — пробормотала я; имя отозвалось эхом так же легко, как перышко.

Мои глаза распахнулись, и зрение мгновенно заполнилось им. Шут лежал, скорчившись в кресле, повернутом к кровати, а его голова запрокинулась назад в бессознательном состоянии. Его пальцы переплелись с моими, черные ногти были тщательно покрыты лаком. Утренний свет озарял точеные рельефы его профиля, покрывая его слоем охры.

Расплавленная жидкость потекла в мою грудь. Возможно, я умирала, и это могла быть галлюцинация. Или, может быть, я уже мертва, и вид его — иллюзорное последствие загробной жизни, похожей на жестокую шутку. Независимо от этого, этот образ стер любые оставшиеся следы боли. Пламя угасло, как и холод.

Осталось только одно ощущение, одна эмоция, связанная с этим мужчиной. Его грудь поднималась и опускалась во сне, рельеф мышц был обнажен под расстегнутой рубашкой и украшен рядами ожерелий.

Значит, он был настоящим, а я была жива. Даже сны не могли сравниться с реальностью этого зрелища.

Такой безупречно растрепанный беспорядок. Такой великолепный.

Мой равный. Мой шут.

— Мой Поэт, — выдохнула я.

Словно от удара молотком, Поэт вздрогнул и проснулся. Его веки распахнулись, эти радужки залили комнату спектром зеленого цвета, напоминающим бутылочное стекло. Его голова резко повернулась в мою сторону, и он рванулся вперед, чтобы склониться надо мной.

Облегчение смыло изможденное выражение с лица Поэта.

— Бриар, — прошипел он, сжимая мои пальцы одной рукой и обхватывая мое лицо другой. Скулеж сорвался с моих губ, когда его дрожащий рот захватил мой. Я схватила его за лицо и разомкнула губы, открываясь для настойчивых движений его языка; поцелуй был в равной степени сладким и пылким.

Не в силах усидеть на месте, Поэт отстранился и стал осыпать поцелуями мою челюсть, щеки, лоб, веки и подбородок.

— Блядский ад, Бриар.

С успокоенным вздохом я выгнулась навстречу ему. Поэт неверно истолковал движение и отпрянул, отпустив мой рот, стараясь не ошеломить меня. После минутного восстановления я облизала губы, лишь для того, чтобы обнаружить, что они потрескались и стали хрупкими, как кора. — Что… где… кто…

Несмотря на сдавленные слезы, лицо шута прояснилось, исказившись от веселья. — Едва в сознании, а уже требует фактов. — Он склонил голову набок, с тенью пережитого кошмара в глазах, но позабавленный. — Ты уникальное создание.

— Я не создание.

— Да, но ты им являешься. — Его большой палец погладил мою скулу. — Только кто-то с неземной силой воли мог выжить в последние три дня.

Я наполовину свесилась с кровати, восклицание вырвалось из моего рта.

— Три дня?!

— Тише, — произнес он, укладывая меня обратно.

— Я не создание, — повторила я, и истощение смягчило мой тон, когда я откинулась на гору подушек. — И я не буду тише.

— Я и не ожидал ничего, кроме неповиновения, но попытаться стоило.

— Я была без сознания три дня?

— Вечные Сезоны. — Смех вырвался изо рта Поэта, когда он откинул голову назад. — Твой здоровый хмурый вид. Женщина, только ты могла бы выразить возмущение тем, что стала непродуктивной, находясь на волосок от смерти.

Я наблюдала, как он пересел с кресла на кровать, а затем принялся взбивать подушки и фиксировать мою спину. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием моего детского лоскутного одеяла — наброшенного мне на колени — и криком сокола снаружи. Проведя инвентаризацию деталей своих покоев, от музыкальной шкатулки на тумбочке до случайных стопок книг, я возобновила изучение шута. Он сосредоточился на подушках слишком сильно для моего спокойствия, фиксируя все свое внимание на этой задаче.

Мои глаза следовали за каждым жестом Поэта, и я улавливала каждое невысказанное слово. Поскольку для него было редкостью что-то от меня скрывать, я нахмурила брови. Этот мужчина не столько отвлекал меня от правды, сколько отвлекал себя, чисто для того, чтобы сдержать свой гнев.

Сарказм, насмешки и флирт были защитными механизмами Поэта. Однако он не использовал ни одну из этих тактик, как будто они не сработали бы для него. Не в этот раз.

Затем я вспомнила. Затянувшийся привкус трав. Горечь сгоревшей листвы и дыма, смешанная со вкусами пряных груш и пикантной дичи.

— Они пытались отравить меня.

Поэт замер, затем его взгляд метнулся к моему.

— Да, — процедил он, его губы дернулись с намеком на гордость. — Ключевое слово здесь пытались.

Удивляться было бы нелепо. Кто из членов королевской семьи не жил с этой угрозой ежедневно? И все же потребовалось лишь одно мгновение, один кусочек, чтобы вывести меня из строя.

Придвинувшись вперед, я попыталась заправить волосы за уши. Мои пальцы наткнулись на толстое плетение, искусно уложенное. Это могла быть матушка, но самодовольное выражение лица Поэта, когда он любовался косой, подсказало мне, что это был не он.

— Ты заплел их, — поразилась я.

Поэт одарил меня кривой ухмылкой.

— Пусть никто не говорит, что Принцесса Осени не выглядит всегда наилучшим образом.

Мое сердце сжалось. Перебравшись к нему на колени, я оседлала талию Поэта, схватила его за лицо и притянула к себе.

Он отреагировал мгновенно, рванувшись вперед и захватив мой рот. Мы жадно дышали, выпуская обрывки воздуха между поцелуями, пока он не отодвинулся назад. Прочитав выражение моего лица, шут кивнул самому себе и встал, протянув мне ладонь.

С благодарностью я вложила свои пальцы в его и позволила ему отвести меня в библиотеку. Встроенные полки были заставлены книгами, наполняя комнату запахами старого пергамента и пергамента. Моя коллекция иллюминированных рукописей блестела в дневном свете, а последняя книга из моей любимой серии наконец-то стояла рядом с остальными частями.

Поэт выбрал эту зону не только потому, что она находилась ближе всего к спальне, и, следовательно, требовала меньше энергии. Да, в этом была доля правды. Но эта атмосфера была моей гаванью, приносящей мне тот уровень комфорта, который, как он и предполагал, был мне необходим.

К тому времени, как мы добрались до плюшевых кресел с высокой спинкой, я запыхалась. Поэт откинулся на спинку одного из сидений и усадил меня к себе на бедра, повернув мое тело лицом к себе. Одна из его ладоней опустилась на мое бедро, обхватив меня там. Даже самые легкие прикосновения одновременно обдавали меня жаром и привязывали к земле, твердо и надежно.

Я провела пальцем по его челюсти.

— Расскажи мне.

Свежая ярость вспыхнула в глазах Поэта.

— Что ты помнишь?

Ужин. Прекрасный вид Нику, сидящего на коленях у Поэта. Печеные груши и тарелки с пирогами из фазана, пропитанными травяным соусом. Кусочек на вилке, кровь и крики.

Затем руки Поэта, которые поймали меня до того, как я упала. Затем окаменелые крики ребенка, которые разорвали комнату.

— Сезоны, — ахнула я, пытаясь слезть с его колен. — Нику видел, что произошло! Я должна пойти к нему. Мне нужно…

Шут снова усадил меня к себе на бедра. — Что тебе нужно, так это оставаться на месте.

— Но он, должно быть, вне себя от горя.

— Что-то вроде того. — Голос Поэта приобрел отточенную резкость, прежде чем смягчиться. — В данный момент Нику находится в одном из внутренних дворов со своим фамильяром-хорьком, несколькими дамами из Весны и твоим глубокоуважаемым менестрелем, и все они пытаются его развеселить. Но ему станет гораздо лучше, когда он увидит тебя.

— На самом деле, нас, скорее всего, уже подслушали, учитывая твой возглас и мой смех. Это лишь вопрос минут, прежде чем Эйр и стражники доложат, что ты проснулась. А это значит, что у нас есть совсем немного времени до того, как сюда ворвется весь клан, начиная с твоей обезумевшей от волнения матери. Они все дежурили по очереди, вторгаясь ко мне и Авалее.

Несмотря на жалобу, Поэт говорил с нежностью. В связи с этим, я время от времени слышала голоса, находясь едва ли в сознании. Среди прочих, это всегда возвращалось к успокаивающему тону матушки и шелковому шепоту Поэта. Их близость. Их прикосновения. Моя непоколебимая семья, которая оставалась рядом со мной три дня.

Более того, когда я произнесла его имя — Поэт, не Фениен — интонация была такой же слабой, как ветерок. Было бы легче услышать, как колышутся занавески, и все же это имя мгновенно вырвало его из сна. Шут сделал себя неотъемлемой частью этих покоев, до такой степени, что малейший шепот заставил его насторожиться.

К слову, его нынешний наряд показался мне знакомым. Разве он не был в той же самой расстегнутой рубашке и с тем же набором ожерелий во время ужина?

Моя грудь сжалась, когда я провела пальцем по краю его рубашки.

— Ты не переодевался.

— Я знаю. — Поэт ущипнул свой воротник и изобразил притворное разочарование. — Ужасно видеть меня в одной и той же одежде дважды. Какая трата завидного гардероба, сшитого на заказ для такого экземпляра, как я.

Как бы мне хотелось, чтобы мы могли просто поддразнивать друг друга, заполняя комнату лишь шутками, за которыми следовали бы стоны.

— Больше никто не пострадал?

— Нет. — Пронзительная резкость в ответе Поэта могла бы раскрошить камень. — Ты была мишенью.

Я мысленно вернулась к тому моменту, от первого кусочка до последнего. Дегустаторы обнаружили бы обычный яд; смертоносный ингредиент был бы слишком концентрированным, чтобы замаскироваться. Однако мои несостоявшиеся убийцы оказались умнее, выбрав форму заражения, которую труднее распознать.

— Ивовый Грош, — сказала я.

Поэт обмотал выбившуюся прядь моих волос вокруг своего пальца.

— Кто бы это ни был, они подмешали его в блюдо каждого, зная, что на тебя это подействует гораздо сильнее, чем на остальных.

— Довольно проницательно, — заметила я.

У Ивового Гроша был едва уловимый вкус, и его нужно было употреблять в сыром виде, чтобы он проявился. По иронии судьбы, это была единственная трава, которая приглушалась еще больше при нагревании, ее суть уменьшалась до такой степени, что становилась безвкусной.

Единственная причина, по которой Поэт смог распознать эту траву, заключалась в его воспитании. Джинни хранила пучки Ивового Гроша в своем коттедже. Шут пробовал его достаточно часто, пока рос; это лекарство было необходимо всякий раз, когда он ранил себя во время акробатических тренировок. Следовательно, он распознал опасность за секунды до того, как стало слишком поздно.

В любом случае персонал кухни знал о моей аллергии. Ивовый Грош не только не представлял интереса ни для одного повара, но и был слишком рискованным; самые искусные дегустаторы не смогли бы обнаружить присутствие этой травы. Следовательно, слуги не стали бы добавлять его, если только кто-то из них не желал моей смерти.

Но судя по выражению лица Поэта, они доказали свою невиновность в двуличии.

— Ты не нашел виновника, — предположила я.

Ноздри шута раздулись.

— Даже если бы мы его нашли, опознать тело потом было бы невозможно. Я бы об этом позаботился.

Дрожь пробежала по моему телу. Я ему верила. Троньте семью шута, и страданиям этого человека не будет предела.

Я провела пальцами по растрепанным волосам Поэта.

— Но я не умерла. — Чтобы проиллюстрировать свою мысль, я скосила взгляд через комнату, сфокусировавшись на спальне, где на моей тумбочке стояла одинокая роза. Затем я снова повернулась к шуту. — Помнишь? Некоторые шипы невосприимчивы к огню.

Я имела это в виду в переносном смысле, но губы Поэта скривились.

— Верно. На самом деле, если впитать эссенцию шипов, роза защитит тебя от пламени. Эффект длится не вечно, но достаточно долго, чтобы создать временный щит. Эта темная магия распространяется на тебя и на все, что ты держишь близко. — Он постучал по моим губам. — В любом случае, тебе не позволено умирать первой. И уж точно не до того, как ты выйдешь за меня замуж.

— О, и лишить тебя шанса нарядиться? — поддразнила я, обвив его шею руками. — Ну конечно же нет.

Устало усмехнувшись, Поэт краем глаза что-то заметил. Перехватив мое запястье, мы обнаружили, что алый браслет ослаб. Осторожно он поправил шнурок, завязав его так же надежно, как и свой собственный.

— Так-то лучше, — хрипло произнес шут, прежде чем вернуть мою руку в исходное положение, обвив ее вокруг себя.

Вот так он и захватил мой рот коротким, но проникающим поцелуем. Мои пальцы на ногах подогнулись, его объятия согрели меня до самых пят, а легкий взмах его языка вырвал вздох из моего горла.

Со стоном Поэт замурлыкал в мои губы.

— Я никогда не встречал никого с такой силой воли. Придворный лекарь сказал то же самое.

Возможно. Оставляя это в стороне, моя память выуживала обрывки той конференции. Я была частично в сознании, слушая туманное обсуждение и разглядывая смутные силуэты в своей комнате. В какой-то момент лекарь сказал нечто такое, что вызвало довольно бурную реакцию.

Я посмотрела на Поэта понимающим взглядом.

— И что именно он сказал, чтобы заставить тебя душить его?

Свежий гнев исказил лицо шута.

— Ах, это, — сказал он без тени веселья. — Есть одна небольшая загвоздка. Оказывается, в вашем лазарете был тайник с противоядиями от аллергических реакций подобного масштаба. К сожалению, наш неизвестный ублюдок добрался до них до начала пира.

— Всегда следи за своим реквизитом, — процитировала я.

Поэт кивнул.

— Это правило, по которому живет каждый предательский шут.

— Если я не ошибаюсь, ты — единственный предательский шут.

— Верно. Во многих отношениях я уникален. Береги это редкое существо, Принцесса. Потому что мне нет замены.

Я попыталась улыбнуться.

— Я это знаю.

Он попытался улыбнуться в ответ, но это вышло похоже на гримасу.

— Мы с твоей матерью провели дознание с советом, допросили весь двор и обыскали замок вплоть до последнего скелета в последнем шкафу. Нет ни подозреваемых, ни следов нападавшего. — Его интонация потемнела. — Будь уверена, я позаботился о том, чтобы все отвечали честно.

Опять же, я в этом не сомневалась. Мало кто мог сравниться с языком Поэта, а тем более вынести его.

— Тогда, возможно, они не проживают в замке, — предположила я. — А это значит, что у них был выход, чтобы проникнуть внутрь и быстро уйти.

— Возможно, что-то вроде туннеля, о котором мало кто знает? — подсказал Поэт.

Я кивнула. — Что также означает, что этот человек связан с Ризом. Или это может быть фракция людей вроде Мастеров. Оглядываясь назад, он не стал бы действовать только с одним человеком. Безусловно, убийце-одиночке было бы легче избежать внимания, но Риз высокомерен и неумерен; он предпочитает одноразовую свиту. Для попытки отравления, возможно, был выбран один или два человека из более крупной банды.

— И, возможно, король все-таки не ждет Праздника Жнеца. Либо так, либо он изменил курс, — добавил Поэт. — Представилась возможность, и Риз рискнул. Он знал, что если это не сработает, он сможет попробовать снова во время гуляний. — Шут потер пальцем нижнюю губу. — И все же, несмотря на то, как тщательно я всех допрашивал, мы не можем полностью исключить придворных. Кто за пределами этого замка знает, что у тебя аллергия?

Риторический вопрос. Поэт знал ответ. Только мои ближайшие союзники, кухонный персонал и члены королевских семей этого континента знали о моей восприимчивости к Ивовому Грошу.

Первые две группы проживали в этой крепости. Последние — нет.

Это был веский аргумент. Как и все монархи Сезонов, Риз был посвящен в мою уязвимость. Должно быть, он снабдил своих марионеток этой конфиденциальной информацией. И поскольку на него наверняка работало немало предателей, они могли быть рассредоточены как внутри, так и за пределами замка.

— Ты хочешь сказать, что мы можем быть окружены, — выдвинула я гипотезу.

— Я хочу сказать, что возможно все. Если они живут за пределами замка, им нужно было бы совершить два подвига. Во-первых, избежать Блуждающих Полей, учитывая, что их намерения не были благородными; урожайные поля почувствовали бы это и раздавили их прежде, чем они бы прошли. Во-вторых, пройти мимо охраны туннеля.

— Но если они обитают внутри замка, то ни то, ни другое не является проблемой. В таком случае совершить королевское убийство становится более выполнимым. Все просто и ясно, за исключением того, что они не оставили следов. И опять же, мое расследование вместе с твоей матерью не выявило никаких потенциальных преступников.

— С другой стороны, людям нужно время, чтобы облажаться. Я носил маску предателя, поэтому знаю, каково это — действовать в такой роли. Независимо от того, здесь ли они или за этими стенами…

— Мы найдем их, — закончила я. — Так если запасы противоядий были уничтожены, как я выжила?

Взгляд шута смягчился.

— Я бы сказал, неземное сочетание твоего упрямства, плюс щепотка чего-то творческого. — Указывая на спальню, он показал на маленькую стеклянную бутылочку, которую я не заметила раньше; она стояла на тумбочке рядом с вазой для розы. Цветения шалфея плавали в обилии прозрачной, шипучей жидкости; полупустое содержимое сосуда указывало на то, что я, должно быть, уже проглотила часть этого.

Поэт достал из кармана записку, взмахнув ею в воздухе между указательным и средним пальцами. Темно-зеленые лепестки были впечатаны в восковую печать, и пергамент пах полевыми цветами и ягодами.

— Джинни, — выдохнула я.

Хитрая ухмылка скривила губы шута.

— Хищная птица доставила это прошлой ночью. Я растер один из шипов розы и добавил его в ее смесь, согласно инструкциям женщины. Как я уже говорил, эссенция шипов сопротивляется воздействию огня, что и облегчило твою боль. Остальные ингредиенты в лекарстве Джинни сделали все остальное. — Он протянул мне записку.

— Она прислала три. Эта твоя.

Пожилая женщина регулярно делала это, посылая весточки каждому из нас. И все же я не видела ни одного из ее писем за те месяцы, что прошли с момента моего лишения наследства.

Сломав восковую печать, я позволила взгляду пробежаться по содержимому. Почерк Джинни был таким же резким, как и ее твердость духа, но слова наполнили меня тоской.

Во флоре Весны таятся самые гнусные яды. Жара Лета порождает мор. У Зимы есть лекарства от того и другого. Но запомни вот что, Мисс Колючка Бриар. Ни в одном из них нет сочувствия. Осень — вот где ты по-настоящему исцелишься. Держи этот узловатый подбородок выше и присматривай за моими мальчиками. И ради всего святого, продолжай глотать эту гроздевику. Твоя, Джинни Смех сорвался с моего рта. На душе стало легче. Джинни знала, как бороться с последствиями Ивового Гроша, чтобы его не потребил кто-то с такой же восприимчивостью, как у меня.

Поэт объяснил, что отправил хищную птицу с посланием. Пожилая женщина, которая его вырастила, отреагировала быстро, передав лекарство с пернатым.

Однако в выражении лица шута все еще чувствовалось напряжение. Членов королевских семей с детства приучали понимать, что за все решения приходится платить либо высокую цену, либо они имеют ограничения по времени.

— Я все еще в опасности, — заключила я.

Челюсть Поэта дернулась. — Да, Сладкая Колючка. Это так.

Мои пальцы стали липкими, но я крепко держалась за шута, пока он объяснял. Шипа розы и укрепляющего средства от Джинни было достаточно, чтобы разбавить Ивовый Грош, смягчив его действие, но, не вымыв его полностью. Это была временная мера, а не решение проблемы. Щедрое зелье женщины на какое-то время отсрочит последствия. Но не навсегда.

— Тебе станет лучше, — сообщил Поэт. — Только для того, чтобы внезапно, из ниоткуда…

Когда он замолчал, меня окатило волной страха. За этим последовало нечто более сильное, более смелое.

— Нам нужно настоящее противоядие, — сказала я.

— Скорее процедура, чем противоядие, — поделился он. — По словам Джинни и придворного лекаря, то, что тебе нужно, требует лечения, проводимого кем-то, кто знает, как делать это эффективно. В противном случае процедура рискованна. Ты могла бы назвать это критическим, если это не будет сделано рукой эксперта — того, кто знаком с такими смертельными симптомами. — Голос Поэта стал решительным. — Оба уже в пути.

Противоядие. Рука эксперта.

Если оба были в пути, это должно было быть хорошей новостью. Выражение лица Поэта указывало на то, что так оно и есть. Но я снова вспомнила об этой высокой цене.

Чего это нам стоило? Кто ехал к нам?

А потом я поняла. Только один двор обладал навыками излечения самых смертельных недугов. И только один член королевской семьи был в этом мастером.

Один жестокий наследник. Один холодный принц.

Зима.

26

Бриар

— Только не он, — потребовала я, качая головой. — Только не Зима.

Поэт потер лицо.

— Все уже сделано, сладость. Без его помощи я рискую потерять тебя. А это недопустимо.

— Ты не знаешь, каков он.

Шут откинулся на спинку кресла и уставился на меня, ожидая продолжения. Снаружи листья дрожали под утренним бризом, и этот шелест отчетливо разносился по дворам. Я заколебалась, затем отвела взгляд, сфокусировавшись на ленточном браслете Поэта.

Было несправедливо судить о человеке, с которым я встречалась лишь однажды. Точно так же было бы неправильно воспринимать слухи и сплетни как истину, особенно будучи королевской особой. И если недавние события чему-то меня и научили, так это тому, что невозможно узнать истинное сердце правителя, не заглянув под маски. Я знала, каково это — быть осужденной, и поэтому я взвешивала свои мысли как можно более благоразумно, все время вспоминая тот единственный инцидент. Тот единственный раз, когда я встретила Принца Зимы.

— Мне было пятнадцать в тот единственный раз, когда он приезжал в Осень, — рассказала я Поэту. — Джерину было шестнадцать, но от одного лишь его взгляда у меня стыла кровь. Его молчание говорило о многом, а эти суровые черты лица пугали любого, кто осмеливался встретиться с ним взглядом. Но больше всего мне запомнилась безжизненность в его глазах, словно бесплодный пейзаж. Я не смогла уловить в нем ни единой эмоции; они так и не проявились даже когда… — Я поморщилась, затем подняла взгляд на шута. — Я видела, как он выпустил кишки человеку.

Лицо Поэта напряглось.

— Я бы спросил, было ли это самообороной, — подсказал он, читая по моему лицу. — Но у меня есть глаза.

— Это была публичная казнь. В качестве гостей на ней присутствовала Зима, включая королеву Сильвию и наследника Дории.

— Королевы Зимы привели ребенка смотреть на, блядь, смертную казнь?

— Нет, не приводили. Они возражали, но принц настоял на том, чтобы быть там. Даже тогда он был известен своим ледяным нравом, и они редко ему в чем-то отказывали.

— Мои родители тоже никогда не хотели, чтобы я присутствовала на таких вещах, когда была маленькой. Но в тот день наша нация требовала этого ради наших гостей. И хотя я отводила взгляд, принц — нет. А потом он попросил органы. Прямо там, у всех на виду.

Вспоминая об этом, я скривилась.

— Матушка и отец не могли отказать своим гостям. И вот мы смотрели, как этот будущий монарх, который еще даже не стал мужчиной, расчленяет заключенного, даже глазом не моргнув. Кровь, струящаяся по пальцам Джерина, ничуть его не смущала, но самое ужасное было то, что осужденный чудом был еще жив. Мы этого не понимали, пока он не издал звук.

— Но принц продолжал резать, продолжал пилить, пока человек не умер по-настоящему. В конце концов я цеплялась за матушку и отца, в то время как принц все еще сжимал свое лезвие.

— Блядский ад, — выругался шут.

Я немного пришла в себя после рассказа.

— Я понимаю, что помощь Зимы спасет мне жизнь. Понимаю, — признала я. — Но мне это не нравится, Поэт. Мы олицетворяем все, что ненавидит этот человек. Если он выпустил кишки осужденному дворянину в таком возрасте, на что он способен, будучи взрослым мужчиной? Да еще и против людей, которых он презирает? Когда меня лишили титула, а моя преданность ставится под сомнение, Джерин из Зимы спасет меня не больше, чем Риз. Так что же принц получит от помощи нам?

— То же самое, что получает любой правитель, торгуя с другой нацией, — ответил Поэт. — Природные ресурсы. Было нетрудно предложить ему ценные дары Осени для ученых и лекарей Зимы в обмен на его помощь. — И все же брови шута поползли вверх. — По крайней мере, это то, что он получает на поверхности. Но да, мы думаем об одном и том же. Как бы я ни был обязан ему за твое выживание, я предполагаю, что в качестве компенсации этот наследник потребует чего-то большего, чем зерно для закваски, когда прибудет сюда.

Я кивнула.

— Вопрос в том, чего именно.

— И готовы ли мы отдать это. — Губы Поэта дрогнули в предвкушении озорства и хаоса. — Или же этой принцессе и шуту придется усложнить жизнь этому бедолаге.

— Мы не можем его недооценивать. Лето агрессивно, а вспыльчивость Риза может заставить его драться неуклюже, как только мы найдем его слабое место.

— Так и сделаем.

— Но, в отличие от него, двор Зимы невозмутим, и королевы — единственное исключение из этого правила. Если то, что говорит континент о принце, правда, то он так же холоден и порочен, как и большая часть его нации. У него не будет уязвимых мест.

— У всех есть уязвимые места, — возразил шут. — Пока они остаются людьми.

Я задумалась.

— А если он не человек?

Не в сверхъестественном смысле. Скорее, с точки зрения совести принца.

В отличие от своих двоюродных бабушек-королев, Принц Зимы славился жестокостью, доходящей до злодейства. Оставляя в стороне его выдающийся интеллект и мастерство в медицине, слухи о ненависти Джерина к прирожденным душам могли сравниться только с его одержимостью теми жестокими методами, с помощью которых он с ними обращался. Термины вроде «эксперименты» и «пытки» были широко известны среди королевств. И хотя это вряд ли было удивительным, учитывая культуру науки в Зиме, я не могла отделаться от чувства, что будущий король Зимы доводил эти практики еще дальше, до ужасающего уровня.

Да простят меня Сезоны за то, что я осуждаю кого-то точно так же, как моя собственная нация осудила меня. Я опиралась на факты, а не на предчувствия. И все же, если тот разъедающий страх внутри меня окажется оправданным, нам с Поэтом, возможно, придется иметь дело с членом королевской семьи куда более разрушительным, чем Риз.

Поэт намотал на палец дубовую косичку из моих волос.

— Если он не человек, мы заставим его пожалеть об этом выборе.

Я наклонилась навстречу его прикосновению.

— Похоже, наш список мишеней, препятствий и угроз растет. — Со вздохом я покачала головой из стороны в сторону. — Растущее общественное напряжение, наши попытки реабилитироваться в глазах двора, загадочные планы Лета относительно тайных ходов замка, подготовка ко всем случайностям во время Праздника Жнеца, попытка покушения на мою жизнь, а теперь еще и это. Вмешательство Зимы.

— Чепуха, — пробормотал Поэт мне в щеку. — Мы говорили об этом не раз. Ты принцесса, а я жонглер. У нас есть опыт в многозадачности.

Короткий смешок сорвался с моих губ.

— Хотела бы я иметь твою выносливость.

Его выражение лица стало суровым.

— Она у тебя есть.

Сила его взгляда вытеснила из меня тревогу. Я устремила глаза на шута; вид его вливался мне в вены.

Амбиции и нечто более свирепое горячо пылали в его зрачках. Я знала этот взгляд, чувствовала его в ложбинке между бедрами. Мой пульс забился в два раза быстрее, когда он медленно выпустил рыжую прядь волос, обмотанную вокруг пальца; это движение было сродни соблазнению.

— На случай, если тебе нужны доказательства, — прошептал Поэт, — позволь мне показать тебе.

Подняв меня с кресла, он мягко оторвал мой вес от земли и зашагал к выходу из покоев, пока мои ноги обхватили его талию. Мои глаза расширились, но язык не посмел протестовать, когда Поэт перешел из моих покоев в свои.

Рыцари, стоявшие на посту, таращились на нас по двум причинам. Во-первых, я была жива. Во-вторых, на мне не было подобающей одежды, и я прилипла к груди моего любовника.

К счастью, свисающая с меня ночная рубашка расширялась от талии, так что она спадала волнами, а не задиралась, обнажая бедра. К тому же мои твердеющие соски были скрыты панцирем торса Поэта.

Я уткнулась лицом в шею шута, наполовину возмущенная, наполовину веселая. Возможно, околосмертный опыт сделал меня смелее. Или, возможно, ошарашенные взгляды солдат были просто слишком смешными.

Поэт прислонился лбом к моему, обращаясь к стражникам.

— Одно слово, — предупредил он. — Одно слово об этом, одно-единственное упоминание кому-либо при этом дворе, и я узнаю. — Когда рыцарь поспешно открыл дверь в покои Поэта, шут добавил: — Если только мой сын не в опасности или замок не загорится, нас не беспокоить, пока принцесса не скажет. Только тогда вы можете оповестить всех о выздоровлении Ее Высочества и впускать посетителей. Ослушайтесь этого приказа на свой страх и риск, сладости.

Потерявшие дар речи стражники поклонились, когда Поэт закрыл дверь. Я шлепнула его по толстому бицепсу, пока он нес нас через свои покои.

— Ты невыносим.

— Я вечен, — ответил он, утыкаясь носом в место под моей челюстью.

Забудьте об упреках. Моя кровь закипела от прикосновения его губ, которые гладили и облизывали каждый чувствительный изгиб между моим плечом и шеей. Кислород покинул легкие, оставляя за собой вереницу вздохов.

Я вцепилась в Поэта, откинув голову назад, пока он вылизывал и целовал меня, осыпая мурашками. Только когда до моих ушей донеслись звуки поворачивающегося крана, а за ними — льющейся воды, мои глаза затрепетали и открылись.

Мы стояли в ванной комнате Поэта. Или, точнее, в одной из встроенных секций его ванной комнаты.

Роскошное пространство отличалось стенами из темного стеатита, напоминающими шикарную пещеру, антикварной сантехникой с богатой патиной, которая контрастировала с современными деталями вроде зеркала от пола до потолка, плюс центральный душ с несколькими распылителями, из которых лился дождь, как из фонтанов. Вода брызгала сбоку и сверху, потоком заливая плитку.

Пар заполнил комнату, влажные завитки кружились в воздухе. Пряный аромат пропитал мои легкие.

Не утруждая себя тем, чтобы раздеть нас, Поэт понес меня глубже в туман. Мой вздох отскочил от стен, когда вода ударила по моей коже. Тепло пробежало по телу, превратив мою ночную рубашку и рубашку Поэта в полупрозрачные слои.

Мои торчащие соски проступали сквозь ткань, а темное пятно волос, скрывающее мою пизду, просвечивало под одеждой. Глаза шута вспыхнули зеленым, скользнув по моей фигуре. Его выражение лица могло бы заставить закипеть котел, а его мышцы напряглись под мокрой рубашкой; его собственные соски превратились в два твердых диска, а кубики пресса рельефно проступали сквозь промокший материал.

Затем из меня закапала влага иного рода; ложбинка между моими ногами наполнилась возбуждением. Температура, поднимающаяся в моей пизде, должно быть, передавалась в пах Поэта, потому что его член набух. Твердая длина уперлась в мой клитор, вызывая пульсацию в моих складках. Клянусь Сезонами, это трение крало те крохи кислорода, что у меня оставались.

Мой рот приоткрылся в предвкушении. Я ожидала, что шут задерет мою ночную рубашку, расстегнет штаны и вонзит в меня свой член.

Вместо этого он прижал мой позвоночник к выложенной плиткой стене, между двумя душевыми лейками. Затем осторожно опустил меня на пол. Увидев мое растерянное выражение лица, Поэт провел зубами по раковине моего уха.

— Хватайся за вентили и не отпускай.

Я сделала так, как он велел, нащупав трубы по бокам от себя. Удовлетворенный, Поэт оградил мое тело и принялся целовать каждый дюйм моей плоти. Лениво и чувственно он тащил этот порочный рот вниз по моему горлу, между ключицами и ниже к лифу. Опустившись на колени, он сгреб одну грудь в ладонь и обхватил сосок губами.

Я вскрикнула, моя голова откинулась назад. Пока душ заливал нас со всех сторон, горячая пещера губ Поэта сомкнулась вокруг заостренного кончика и начала сосать, потягивая мою грудь через ткань. Мои пальцы до побеления сжали арматуру.

Издавая мычащие звуки у моего соска, Поэт переключился и атаковал второй диск. При этом ладони шута прошлись по задней поверхности моих икр, затем скользнули по бедрам; эта траектория посылала ударные волны по моей плоти. Наконец его руки проскользнули под ночную рубашку, где он обхватил мою голую задницу и вжал меня глубже в стену, не давая мне дергаться.

И когда он отпустил мой сосок, чтобы взглянуть на меня, я поняла, что этот мужчина имел в виду под словом «показать». Я увидела это в его суровом выражении лица. Дело было не в нем. Он был бессилен исцелить меня сам, но он мог помочь мне восстановиться. Этот бесконечный взгляд на его лице — любовь, страсть, благоговение, чувство собственности и родство — зашил рану в моей груди. Словно мы были связаны, все, что чувствовал он, протекало и сквозь меня; эти чувства находили отклик, превосходящий все, что я когда-либо знала.

Он не потерял меня. Как и я не потеряла его.

С крючка на стене Поэт снял мочалку. Намылив ее ароматным куском мыла, он залез под ночную рубашку и провел материалом, омывая мои ноющие складки. Я заскулила, не в силах сопротивляться желанию потереться тазом о ткань; нежное трение ошеломляло.

Свободной рукой шут приподнял подол моей одежды и прижал его к моему бедру. Он смотрел, как пена собирается над моей ложбинкой, мыльные пузыри стекали по моим бедрам, пока он мыл меня. Его зрачки расширились, когда он сосредоточился на задаче; темп его движений вырывал стоны из моего рта, каждый из которых дрожал во влажном воздухе.

Полосы пара окружали нас, вода брызгала повсюду, потоки топили нашу одежду и волосы. Все становилось жарче, тяжелее, пьянее. Неужели тому, что этот мужчина может со мной сделать, нет предела? Если я не умру от государственной измены, я могу просто погибнуть от его прикосновений.

Или, возможно, я недооценивала то, что могу выдержать. Возможно, в этом и заключался его замысел.

Поэт водил мочалкой по моему клитору и проводил ею вдоль шва. Отчаянно желая большего, я терлась о ткань, преследуя стимуляцию. Как бы сильно мне этого ни хотелось, я продолжала держаться за вентили и вжимала свои складки в материал. Шквал ощущений лишал меня воздуха; выдохи срывались с моих губ, а мои крики эхом разносились по ванной комнате.

Поэт издал хриплый звук одобрения. И все же его движения были нежными и постепенными, и я подстраивалась под них. Вместе мы растягивали минуты, продлевая эйфорию до тех пор, пока я не впала в бред.

Я хныкала под манипуляциями Поэта; крещендо нарастало в разломе между моими конечностями. Но каким-то образом я сопротивлялась. Он намеревался показать мне, и поэтому я поддалась спокойным толчкам его запястья. Полностью перехватив контроль, он довел меня до исступления, потирая меня до тех пор, пока я больше не могла терпеть, пока мне не понадобилось больше, пока мне не понадобилось всё это целиком.

Почувствовав это, Поэт повиновался. Он убрал мочалку и повернул распылитель в мою сторону, орошая мои складки и смывая пену. Брызги били по моему клитору, постукивая по бугорку именно так, как надо, снова накрывая меня с головой. Свежие рыдания вырвались из моих легких, потому что это казалось нереальным.

Нежное давление ударило по клитору, затем опустилось к моему входу, затем вернулось к набухшему зернышку. Это повторялось снова, и снова, и снова. Охваченная шквалом ощущений, я запела во влажный воздух, и Поэт услышал меня.

Он ловко повернул вентиль глубже, прицеливаясь в меня и попадая в точку. Я застонала, завыла, а затем на мгновение замолчала. Я кончила с тяжелым стоном. Звук вырвался из моего рта и заполнил душную комнату.

Не успел мой оргазм вырваться в атмосферу, как рот Поэта опустился вниз. Со стоном его губы поймали мою плоть. Его язык скользил взад-вперед по моей ложбинке, слизывая возбуждение и вытягивая из меня еще больше.

У моих стонов не было времени раствориться. Вместо этого они начались заново.

Поэт очерчивал мою сердцевину, облизывая и раздвигая мой вход медленными движениями. Взбудораженная снова, я кричала в потолок. Отголоски были рваными, но стойкими. Потому что да, у меня была выносливость.

Он закинул одно из моих бедер себе на плечо и начал сосать мою интимную плоть, проталкивая язык дальше с каждым разом. Затем его голова задвигалась вверх-вниз, сила его челюсти достигала все выше. Плоскость его языка проникала за мои стенки, ударяя по местам, которые заставляли меня кричать.

Я не могла удержаться и, оторвав одну руку от крана, вцепилась в волосы Поэта. Мои пальцы сжали корни.

Жар обжигал мою кожу. Пульсация в клиторе билась, как сердце.

Язык Поэта скользнул вверх по моей щели, закружился вокруг бугорка кожи, а затем он захватил его целиком в рот. И принялся тянуть.

Дразняще, ужасно, нежно.

Зажав мой клитор между губами, Поэт втягивал меня в себя. Кончик его языка омывал вершину быстрыми маленькими движениями. Как только я издавала умоляющий звук, он сосал крепче, и крепче, и крепче.

— О, боги, — плакала я.

Струи воды колотили по нам. Вода плескалась по кафельному полу. Зеркало на другой стороне комнаты запотело, превратив наши отражения в размытые лужи.

Поэт возобновил выкачивание соков между моих складок. Мои крики сузились до единственного вопля. Снова мои суставы напряглись и расслабились. Я забилась в конвульсиях; моя плоть пульсировала вокруг языка Поэта, когда я разлетелась на части. До мозга костей, я кончила во второй раз; стены изолировали каждый визг удовольствия.

Прошло много времени, прежде чем мои крики стихли, а ноги подогнулись. Даже тогда Поэт слизывал с меня, поглощая мой оргазм до последней капли.

На этом моменте моя вторая рука отпустила трубу. Когда мои ладони нашли опору на его щеках, шут все понял. Он отпустил мой чувствительный клитор, вскочил на ноги, зацепился за бретельки моей ночной рубашки и сорвал промокшую одежду с моего тела. В свою очередь, я стянула рубашку через его голову, обнажив всю эту изысканно высеченную плоть моему взору.

Следом полетели его штаны; каждый ярд ткани собирался на мокром полу. Лихорадочная головка его члена раздулась и потемнела; из узкой щели сочилась сперма, а яйца были горячими на ощупь. Каждый вздувшийся дюйм выглядел болезненно и ощущался восхитительно под моими пальцами.

Да, он хотел, чтобы это было обо мне, но так никогда не было. Это было о нас. Всегда все начиналось и заканчивалось именно так.

Голый и промокший до нитки, Поэт закинул мое бедро себе на талию и прохрипел:

— Не желаешь ли быть оттраханной моим членом, Принцесса?

Моя мольба вырвалась скулежом. — Желаю.

— И ты сможешь это вынести?

— Смогу.

— И тебя хватит надолго?

— Хватит.

С шипением шут вонзил свой член между складок моей дырки, широко раздвигая меня. Со стоном я рванулась вверх, обхватила его лицо и обрушила на него свой рот. Дрожащие звуки срывались с моих губ в его, и я чувствовала вкус его рычания; наши языки сплетались, пока его таз вращался, глубоко проникая в меня.

Еще более размеренно, чем во время двух последних оргазмов, твердая плоть Поэта двигалась поршнем медленнее, медленнее, медленнее. Каждый неторопливый взмах его мокрого члена вырывал из меня всхлип, который он с наслаждением поглощал. К тому времени, как я кончила в третий раз, мое сердце грозило разорваться, а голос охрип от криков.

Верный своему слову, этот мужчина доказал, сколько у меня выносливости.

Потом он насухо вытер нас полотенцем, одел меня в льняной халат и расчесал мне волосы. И вскоре тепло семьи и друзей заполнило покои, начиная с матушки и Нику.

Пока я болела, Поэт старался не напугать своего сына. Он сказал Нику, что этот эпизод был случайностью из-за тарелки с испорченной едой. И хотя ребенок поверил ему и еще больше расслабился, когда я подтвердила эту выдумку, потребовалось некоторое время, чтобы полностью успокоить Нику.

С восстановившимся настроением мальчик прижимался ко мне весь остаток дня. Его присутствие, наряду с присутствием матушки и нашего клана, вернуло мне силы.

Конечно же, они мне понадобились. Потому что три дня спустя прибыла Зима.

27