«А-а-а», — пожурил он, когда я заерзала, и от этих движений ленты натянулись. Наклонившись, его пальцы погладили мои запястья, расслабляя их. Мои мышцы расслабились от его прикосновения, а затем полностью обмякли, когда эти руки спустились по предплечьям, затем перешли к бицепсам и плечам. Его пальцы клеймили меня жаром, выжигая дорожку к груди и соскам, а затем к ребрам и пупку. Я вздохнула и отдалась россыпи ощущений; моя кожа уступала его манипуляциям.

— Вот так, — подбадривал он. — Такая податливая.

Тем не менее, он знал пределы своего мастерства и использовал их на полную катушку. Его темп замедлился; он то и дело задерживался, растягивая момент перед тем, как добраться до следующей чувствительной зоны.

Моя плоть покрылась мурашками. Каждое нервное окончание вспыхивало от предвкушения, к какой бы части тела он ни приближался. Всякий раз, когда шут медлил, это заставляло меня вибрировать и становиться еще более чувствительной.

Когда Поэт провел ладонями по моим бедрам, я представила, как блестят его черные эмалевые ногти. Оттуда он погладил мои колени, раздвигая их еще дальше. В конце концов, я заскулила, когда его пальцы скользнули по внутренней поверхности моих бедер, слегка массируя плоть.

Наконец матрас прогнулся. Поэт подался вперед, его волосы задели мою кожу. Я ахнула, почувствовав, как его голова зарывается в мою сердцевину. Поэт мягко поцеловал мои складки. От этого контакта мое дыхание перехватило. Я приготовилась к нечестивому ощущению его языка. Но вместо этого шут со стоном отстранился, а затем отполз назад.

Выпрямившись между моих ног, он прошептал голосом, сотканным из кожи и шелка:

— Побереги энергию, сладость.

…всю ночь напролет. В этот момент что-то гладкое скользнуло вверх по внутренней поверхности моего бедра. Я нахмурила брови, а выдох застрял в горле. Предмет достигал приличного количества дюймов — не такой короткий, как перо, и не такой длинный, как шест. Но он имел похожую стержневидную форму, и, несмотря на твердую поверхность, его прикосновение было мягким.

Поэт провел предметом по моей плоти, направляя его в просвет между моими ногами. Когда он приблизился к моей щели, я вцепилась в ленты, пальцы обвили ткань. От этой реакции изголовье кровати мягко стукнулось о стену.

Мое дыхание стало рваным и прерывистым. Чем бы это ни было, Поэт вел этот предмет к моей пизде. К моему изумлению, возбуждение просочилось из моего тела, и я почувствовала желание раздвинуть ноги до предела.

И тут это случилось. Округлая поверхность коснулась моей щели; ее кончик был отполированным и твердым. Короткий вскрик сорвался с моего языка. Рефлекторно моя задница оторвалась от простыней, ноги дернулись на собственных лентах, что лишь крепче зафиксировало меня на месте.

Поэт остановил предмет. Его рот скользнул по моему колену и прошептал:

— Уступи, моя колючка.

Его голос уговорил мое тело вернуться на матрас, за что я удостоилась одобрительного мычания. Когда я полностью распласталась, шут медленно повел предметом вверх и вниз по моей щели в томном темпе. Внезапно возникло ошеломляющее давление, создавая приятное трение о интимную плоть. Звук признательности слетел с моих губ, и моя талия двинулась по собственной воле, подаваясь навстречу инструменту.

Мой шут прохрипел что-то себе под нос и ответил тем же. Он водил кончиком взад-вперед вдоль моего входа, с каждым разом подбираясь все ближе к набухшему клитору. Я скулила и извивалась, мои колени расходились шире, словно это могло мне чем-то помочь.

Это было похоже… его форма напоминала мне…

«Ох», — завыла я; разряд удовольствия пронзил мои стенки, когда Поэт обвел предметом круг, используя его верхушку, чтобы очертить овал моего входа. Сезоны, стимуляция душила мое тело. Мурашки побежали по голове, когда я начала тереться о предмет.

А затем я поняла, на что это было похоже, чью форму оно имитировало. Я подумала о члене Поэта, о широкой головке и щелочке на макушке, о толстой длине и твердой ширине. Предмет в его руке был… должен был быть…

Память перенесла меня в хранилище удовольствий в Весне, а затем к секс-игрушкам, хранящимся в гардеробе Поэта. Он уже использовал одну на мне раньше, но не так.

Тем не менее, мне это нравилось. Да помогут мне Сезоны, мне это очень нравилось.

С моим шутом то, что должно было казаться грязным и вульгарным, никогда таковым не было. Наоборот, это ощущалось как нечто естественное и подлинное. В его объятиях близость была игривой и радостной, чувственной и раскованной, сексуальной и красивой. Это были самые искренние, самые сильные, самые вдохновляющие эмоции, которые я когда-либо знала.

Здесь не было места смущению или раскаянию. Напротив, было бы стыдно отрицать это.

Еще один стон сорвался с моего рта. Я подняла бедра навстречу предмету; тепло нарастало между моими складками. Я хотела, чтобы он оказался внутри меня, так же, как я хотела, чтобы внутри был он, проникая так глубоко, так хорошо.

Поэт пробормотал еще одну неразборчивую непристойность и скользнул головкой вверх, к моему клитору. Он очертил контур набухшей плоти, а затем легко, словно перышком, провел по самой вершине. И я лишилась рассудка.

Хриплый крик вырвался из меня, за ним последовал еще один, затем еще, с каждым проходом по бугорку. Ленты впились в руки и лодыжки, когда я подалась навстречу игрушке.

Поэт чередовал поглаживания клитора с обведением моей щели, пока я не начала всхлипывать. Бессвязные звуки подстегивали его. Наконец, он сжалился и толкнулся вперед, используя кончик, чтобы исследовать меня.

Мои складки растянулись, раскрываясь для предмета. Неглубокими тычками шут вводил стержень внутрь и наружу, вытягивая соки именно так, как нужно. Каждый раз, когда стержень проникал чуть глубже, я раскрывалась чуть шире, а мои крики усиливались.

Я впилась пятками в матрас и взяла контроль на себя, используя этот рычаг, чтобы насадиться вниз. Громкий стон вырвался из моего горла, когда я оседлала предмет и полностью опустилась на него. Твердая длина вошла в меня, как поршень, и мои промокшие стенки обхватили его толстую форму.

А затем я начала на нем скакать. Мои бедра беззаботно подпрыгивали, влага покрывала игрушку. Привязанная, я полагалась на нижнюю часть тела, насаживаясь снова и снова.

— Хорошо, Ваше Высочество, — подгонял Поэт. — Очень хорошо. Играй с ним. Трахни его так, как ты бы хотела трахнуть меня.

Осмелев, я прижалась сердцевиной к инструменту. Мои глаза оставались крепко зажмуренными, тьма поглотила зрение, и от этого ощущения стали еще экстравагантнее. Я сжалась вокруг стержня и раскачивалась на нем. Все это время Поэт плавно вводил предмет в меня, его темп был размеренным.

Моя кровь закипала, готовая выйти из-под контроля. Оргазм нарастал, подталкивая меня к краю пропасти. Но я сопротивлялась; мои руки сжимали ленты в кулаки.

Поэт добивался обратного. Прилагая все усилия, он сместил предмет, ударив в ту узкую точку, которая всегда обезоруживала меня. С каждым толчком он призывал меня отпустить себя, высвободиться на инструменте, кончить прямо на него. Предвестники оргазма рябью прокатились по венам, маленькие кульминации грозили уничтожить меня.

Однако я жаждала большего. Я жаждала его.

Всегда только его.

Я замотала головой из стороны в сторону. Мои глаза распахнулись и остановились на лице Поэта; его выражение было охвачено благоговением.

Рельефные выступы его тела излучали жар. Мышцы сокращались с каждым тяжелым выдохом. В прошлой жизни он мог бы быть божеством, но здесь было нечто большее. Лиловые синяки залегли под глазами, словно он не спал несколько месяцев, а на челюсти пробивалась тень щетины.

Только сейчас я заметила эти детали, и от этого зрелища у меня перехватило горло. Я заерзала, пока он не расшифровал мои движения и не наклонился вперед — достаточно, чтобы моя привязанная рука смогла коснуться его лица.

— О, Поэт.

Исчез тот порочный повеса, намеревавшийся соблазнить свою принцессу. Теперь его брови сдвинулись, боль прорезала лицо. Он повернул голову, резко очертив линию челюсти, и потерся о мою руку.

— Не одна, — взмолилась я. — Не без тебя.

Мы и так делали это слишком долго. Дело было не только во мне, и не только в нем. Этот момент, эта ночь — это были мы целиком.

Поэт легонько укусил мое запястье, а затем снова перевел взгляд на меня. Эти глаза блестели, отражая мое собственное желание, какой-то первобытный инстинкт, поглотивший нас обоих.

Выдав измученное «Блядь», он вытащил предмет из-за моих бедер. Мой взгляд уловил мелькание длинного стержня, по форме напоминающего эрекцию. И все же это не шло ни в какое сравнение с размерами Поэта, когда он бросил вещь на пол, отвязал ленты от изножья и приподнял мою нижнюю половину с кровати.

Он встал на колени, потянув мои ноги за собой. Выровняв их вертикально и плотно прижав к своему торсу, он закинул мои лодыжки себе на плечи, схватил меня за бедра и посмотрел вниз. Эти глаза пригвоздили меня к кровати, связывая крепче всяких лент.

Он наблюдал за моим лицом, его выражение пылало. Этот мужчина смотрел на меня так, словно я была самой землей, фундаментом под его ногами.

Я понимала это чувство. Лишь одна эмоция могла разрушать и заново отстраивать королевства. В объятиях шута эта эмоция переполняла меня до краев.

Именно поэтому я открыла глаза. Именно поэтому я хотела его, а не фантазию.

В складке моих бедер высоко вздымался член Поэта, готовый и нацеленный. Эта длина и румяный оттенок поглотили мое внимание, как и капля спермы, выступившая из щели.

— Бриар, — тяжело дышал он. — Злой рок.

Затем он качнул бедрами, и его член вонзился в меня. Головка проникла глубоко внутрь. Я вскрикнула от удовольствия; мой рот приоткрылся. Поэт застонал в такт, и этот благоговейный звук пролился на меня.

Несмотря на пелену перед глазами, мы смотрели друг на друга. Поэт двигал бедрами взад и вперед, его задница работала, запуская член внутрь. Я вцепилась в ленты и отбивала ритм своими бедрами навстречу его бедрам. С моими поднятыми ногами Поэт взял еще один новый угол, нашел еще одно новое место, которое превзошло все ожидания. Я плакала, а он рычал, вгоняя член во влажные тиски моего тела.

Ни разу наши взгляды не отклонились в сторону. Они оставались прикованными друг к другу, смакуя каждый стон, каждое изменение в выражении лица. Ничего сокрытого или утаенного.

Никаких масок. Никаких корон.

Только огонь. Это, а еще счастье. Слишком долго мы были лишены этого.

Трахни меня нежно. Займись со мной любовью жестко. Я помнила. Как же я помнила.

Шут кружил бедрами, неспешно забрасывая свой член внутрь меня. Мы дали себе волю под дождем, затем мы пожирали друг друга в этой комнате. Теперь мы совершали богослужение.

Мое выражение лица, должно быть, выглядело таким же опьяненным, как и его; все во мне распадалось на удовольствие. Так глубоко. Так долго. Мы занимались любовью так терпеливо, что это причиняло боль.

Шут преследовал каждый звук, который я только могла издать. Я перешла от вздохов к хныканью, затем к стонам. Поэт зашипел, и его зрачки проникли во тьму. Моя лихорадочная реакция привела его в восторг, поэтому он увеличил темп еще на долю. Его рефлексы сработали, и он наклонился еще круче. Его ширина увеличилась, скользя по моим стенкам, и я вопила при каждом толчке.

— Вот так, Принцесса, — ворковал он. — Сожмись для меня.

— Ближе, — умоляла я. — Глубже.

Поэт свирепо выдохнул, отпустил мои ноги и навалился на меня. Он приземлился между моими бедрами, раздвинув их вокруг своей талии. Затем схватил ленты и связал свои собственные запястья с моими, связывая нас вместе.

Шут вжимал в меня бедра, направляя свой член и раздвигая мои складки. Наши рты были открыты, мои стоны сталкивались с его рыком, пока мы бились тазами друг о друга. Одна из лент сорвалась с моей ноги, позволив мне перекинуть ее через его стучащую талию.

Лунный свет разлился по полу. Должно быть, прошли часы, и за это время Поэт не сбавил оборотов. Как и я, хотя несколько раз он так выкручивал бедра и вонзал член, что я чуть не падала в обморок.

Должно быть, прошла вся ночь напролет, хотя я уже не могла узнать мир снаружи. Лишь изменение освещения предупредило меня. Но мне было плевать, прошли ли минуты, дни или недели.

Поэт выдерживал размеренный темп, его таз щелкал. Изголовье и изножье раскачивались, но ленты не натирали и не сковывали. Мы сплели пальцы и крепко держались — держались.

И еще. И еще.

Тени очертили живот Поэта, который напрягался от усилий, пока он удерживался надо мной и вонзался в меня. Удовольствие потрескивало между моими стенками; мелкие конвульсии вибрировали сквозь меня. На грани нирваны я издала горестный звук. —

— Поэт, кончи со мной. Кончи со мной, — отчаянно повторяла я.

Белая горячая жидкость хлынула по моим ногам. В этот момент Поэт зарычал и ускорил движения бедер; его член заходил поршнем, ударяя прямо в ту самую точку. Я напряглась, вскрикнула и распалась на части. Моя грудь выгнулась навстречу его, он смотрел, как я разлетаюсь на миллион осколков. Я кончала так сильно, что запершило в горле. Затем Поэт с силой впечатался в меня раз, другой, третий, прежде чем остановиться. Его член дернулся, и горячий поток жидкости хлынул в меня. Лицо шута исказилось, затем обмякло, и рев вырвался из его легких, когда он кончил секундой позже.

— Бриар!» — прокричал он.

— Пожалуйста, Бриар, — выдавил мой шут шепотом. — Пожалуйста, не покидай меня снова.

Я покачала головой, мое дыхание было рваным, когда я произнесла похожую мольбу.

— Пожалуйста, не отпускай меня.

Потому что я скучала по тебе. И ты мне нужен. И я хочу тебя. И я жажду тебя. Но еще — я люблю тебя.

Мы кивнули, прижавшись друг к другу.

15

Бриар

Пальцы погладили меня по щеке, нежно вырывая из состояния сна. Мои ресницы затрепетали и распахнулись. Непрозрачная мебель с дрожью обрела фокус; теплая патина лилась сквозь окна и покрывала спальню так, что каждая поверхность напоминала состаренную латунь. Я лежала на животе, кровать и подушки смягчали мои обмякшие мышцы, а лоскутное одеяло едва прикрывало задницу. Когда я повернула голову к этим блуждающим пальцам, сонный зевок сорвался с моего горла, а затем губы растянулись в улыбке при виде открывшейся картины.

Поэт вальяжно лежал на боку, обнаженный, демонстрируя широкие грудные мышцы. Одеяло сползло чуть ниже двух крутых подвздошных костей и едва прикрывало основание его члена. Он смотрел на меня в ответ, его черты были отлиты в блеске дневного света. Слои темных волос спадали на лицо; этот взъерошенный беспорядок подчеркивал резкость его челюсти и подбородка. Не говоря уже о том, как эти клеверные радужки играли цветом, или как скульптурная грудь вздымалась при каждом вдохе. Боже, этот мужчина.

Ликование затрепетало в моей плоти. Другие насущные желания разбудили кровь между моими бедрами. Внутренне я отругала себя, призывая восстановить самообладание и глотнуть нормальную порцию воздуха. Это была долгая и неустанная ночь, сотканная из большего количества поз, чем я могла сосчитать.

Он нависает сверху. Я верхом на его талии.

Он сзади. Я на четвереньках.

Он двигается вокруг моих губ. Я оседлала его рот.

На кровати. На полу.

На подоконнике. У стены.

Если бы мы были одни в этом анклаве, я подозревала, что мы бы не выходили из этой хижины еще несколько дней.

Пальцы Поэта очертили мой висок, затем потянулись к уху, которое он потер между большим и указательным пальцами, словно безделушку. Или сокровище. Восхитительные мурашки побежали по коже, и вздох с закрытым ртом слетел с моих губ, пока шут продолжал рисовать на моем лице своими ловкими руками.

— Привет, — прошептала я, счастливая и измученная.

— Привет, — пробормотал он этим хриплым, сонным тембром.

Я потянулась и зарылась в прикосновения Поэта. Он погладил меня по всей длине тела, словно делал это с тех пор, как на рассвете я провалилась в беспамятство, заключенная в его объятия.

И тут ко мне пришло осознание. Мои брови сошлись на переносице, морщинясь, как бумага.

— Ты не спал.

— Тебе тоже добрый день, — поддразнил он.

— Почему ты не спал?

— Уже отчитываешь меня? У шутов на этот счет есть правила. Никаких нотаций до кофе или секса.

— Поэт…

— Я не хотел этого пропустить, — просто ответил он, проведя костяшками пальцев по краю моей талии для наглядности. Это движение щекотало и соблазняло в равной степени — сочетание, которое не должно быть по-человечески возможным, если бы не его мастерство.

Что-то похожее на растопленный сахар, казалось, потекло по моим конечностям. Почему мои переживания всегда звучат как упреки?

Я смягчила тон и потянулась, чтобы погладить рельефные кубики его живота.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Ты — мой отдых, — заверил он меня, перехватив мои пальцы и притянув их к своему пульсу. — Слышишь? Это доказательство твоего влияния на меня.

Расслабленный ритм.

Если бы я показала ему свое сердцебиение, оно бы звучало примерно так же. Эта мысль вызвала у меня улыбку облегчения, особенно когда другие детали стали видны более отчетливо.

Лиловые тени под его веками исчезли. Они пропали в какой-то момент прошлой ночью. Что до легкой щетины, пробивающейся на его небритой челюсти, мне даже нравился тот неотесанный и сурово-сексуальный вид, который она ему придавала.

Сейчас, на фоне золотистого света, этот шут не должен был принадлежать нашему современному миру. Скорее, он напоминал беззаботного фейри из древних времен, во всей своей растрепанной славе, хотя и не менее смертоносного.

Умиротворение наполнило мои легкие до краев, а затем вырвалось наружу мощным выдохом. Мы смотрели друг на друга, опьяненные блаженством. Я поражалась мистицизму этого места, но присутствие Поэта превратило анклав домов на деревьях в рай. Подобно нашему собственному скрытому замку в дикой природе, где происходили неукротимые вещи.

Я провела пальцами по обнаженной груди Поэта, наслаждаясь каждым контуром. Чувствуя себя такой же беззаботной, как гражданка Весны, я согнула колени, подняла икры в воздух и скрестила их в лодыжках.

Его губы изогнулись в признательности и озорстве.

— Посмотри на себя. Моя правящая колючка. Если бы я не знал правды, сказал бы, что тебя всю ночь восхитительно трахали — всем, начиная от моих пальцев и заканчивая языком и членом. — Когда мое лицо залилось краской, он изогнул бровь и озвучил мои тайные мысли. — И кое-чем еще. Не желаете исповедаться в своих грехах, Ваше Высочество?

Та секс-игрушка, которую он использовал на мне после того, как связал мои конечности алыми лентами. Хотя ее нигде не было видно, я представляла, как этот предмет благополучно лежит в ящике стола после того, как Поэт тщательно его вымыл. Он ухаживал за такими инструментами так же, как и за своим гардеробом.

Жар полыхнул по моим щекам, наверняка окрасив кожу в смущенный и распутный розовый оттенок. С полустоном-полусмешком я закрыла лицо ладонями.

— Не могу поверить, что сделала это.

Кровать содрогнулась от ленивого смешка Поэта.

— О, но ты сделала это. И весьма энергично, смею добавить. Ну-ну, — сказал он, убирая мои руки от лица. — Ничего подобного. Ты должна гордиться, сладость. Таких высот невозможно достичь без упорной воли принцессы и извращенного мастерства жонглера.

Я игриво шлепнула его по бицепсу.

— Какой извращенный негодяй приносит такие игрушки на романтическое воссоединение?

— Тот, с кем тебе никогда не будет скучно. Давай не забывать, что я из Весны и человек сцены. К тому же, у меня было свободное место в сумке.

— Учитывая твою страсть к тканям, я в этом сильно сомневаюсь.

— Справедливо, но я освободил место. И какая непредвзятая наследница сочтет простую безделушку извращенной, а не чувственной? То, что Осень называет развратом, Весна называет интимностью. В том, что мы делали, не было ничего гедонистического.

— Хороший аргумент, — поддразнила я в ответ. — И я согласна.

Как хитрый дьявол, он наполз на меня. Как послушная пленница, я перекатилась на спину и раздвинула бедра под его весом.

Мы двигались синхронно; мои ноги обвились вокруг его задницы, его бедра раздвинули меня еще шире. Он наклонился.

— Мне стоит поздравить себя с тем, что я так виртуозно орудовал этим оружием.

— В тебе достаточно тщеславия, чтобы снабдить весь этот континент, — притворно пожурила я, выгибаясь и постанывая, когда он наклонился и провел ртом по чувствительной ложбинке между моей шеей и плечом.

Его веселье провибрировало по моей коже, а затем потемнело, превратившись в мурлыканье. «Полагаю, тебе понравилась наша маленькая игрушка?»

— Да, — выдохнула я, когда он лизнул мои ключицы. — Она мне безмерно понравилась.

Как бы я ни была ошеломлена, я потеряла способность стыдиться чего-либо, что мы делали, или чего-либо, что он во мне пробуждал. Я любила всё это, хотела всего этого, нуждалась во всем этом. Как в воздухе и воде.

Доказательство влияния шута на меня не ограничивалось моим пульсом. Дальнейшие доказательства проявлялись в нежной пульсации моей сердцевины.

Будучи избалованной душой, шут знал, как соответственно баловать своих любовников. Он прощупал мои складки кончиком члена; звук шуршащих одеял наполнил комнату вместе с коллективной дрожью листьев снаружи. Но по какой-то причине упоминание о его многочисленных победах вызвало во мне неожиданную боль. Не из зависти, а из чувства собственности.

Издав еще один стон, я отстранилась и обрамила его лицо руками.

— Зачем ты доставлял им удовольствие?

Когда во взгляде Поэта появилось недоумение, я сдвинула бедра, и он понял сигнал. Осторожно отодвинув член назад, он отстранился на несколько дюймов и просто растянулся между моих ног, держа меня, пока я держала его.

— Все те придворные в Весне. — Я покачала головой. — Зачем?

Поэт помедлил; далекие воспоминания всплыли на поверхность. Я поднимала эту тему задолго до того, как мы отправились в Осень, еще той далекой ночью в его весенних покоях. Он объяснил свои мотивы, но некоторых деталей не хватало.

Я обхватила его челюсть, стараясь, чтобы мой голос звучал тихо и нежно.

— Я бы никогда не стала тебя судить. Я просто… я хочу понять.

Помимо простого наслаждения сексом, он говорил мне, что его распущенность также проистекала из одиночества и потребности сбросить напряжение. Это было следствием давления из-за сокрытия предательских тайн от Короны, не говоря уже об изоляции от Нику.

И все же, как Поэт мог находить удовлетворение в людях, которые отвергали его сына? Зачем добровольно совокупляться со своими противниками, а тем более — делать это эротично?

— Слава и признание, хотя это не одно и то же, — срифмовал Поэт, поглаживая косичку из дубовых листьев, болтающуюся среди моих распущенных волос. — Не каждая душа в Весне была врагом. Разве не за это мы ведем наш крестовый поход? Каденс. Пози. Вейл. Элиот. В Весне они не были врагами.

— Это правда, — признала я.

— Я тщательно выбирал товарищей по играм, ориентируясь на тех, кто позволял проскользнуть определенным симпатизирующим тенденциям. В противном случае я выбирал тех, кого хотел высмеять или выведать их секреты. Потому что это было вторым мотивом. Когда даришь людям оргазмы, у них обычно развязываются языки, что дает влияние, козыри для торга и рычаги давления. Трах давал быструю сексуальную разрядку в дополнение к долгосрочным преимуществам.

— Но ты все равно доставлял им удовольствие, — указала я.

— Я доминировал над ними, — поправил он, проведя своим носом по моему, прежде чем скривить свой обманчивый рот. — И доставлял удовольствие себе. — Эта коварная ухмылка исчезла. — Я превращал их в самых настоящих дураков.

Я пошевелилась, и Поэт двинулся в тандеме, улавливая каждое мое намерение. Когда я села, он повторил за мной.

Шут усадил меня к себе на колени и переплел мои конечности вокруг своих бедер. В ответ я зарылась пальцами в его волосы, провела костяшками по щетине и провела большим пальцем по размазанной сурьме под его нижними веками.

Нежность и печаль переполнили мои чувства, когда я подумала о том, как он выбирал людей, искушал их и обманывал. Я представляла, как этот мужчина пожинал экстаз от каждой интрижки и каждого обмана, но всегда возвращался в холодные и пустые покои, где его никто не ждал, никто не знал его настоящего. Никого, с кем он мог бы поговорить.

Такова была жизнь члена королевской семьи. Но если у меня была матушка, то у Поэта в замке Весны не было семьи. При всей своей популярности, при всех поклонниках и почитателях, которые его хотели, он был совершенно одинок.

Я прижалась лбом к его лбу и взяла его лицо в ладони.

— Мне жаль, что рядом не было никого, кто прикасался бы к тебе так.

Еще одна улыбка скользнула по его губам; на этот раз она застряла между тоской и благоговением.

— Ах. Но в этом-то и проблема, сладость. — Его веки распахнулись, окатив меня таким количеством зелени. Я ахнула, когда он резко притянул меня к себе и прошипел мне в рот: — Никто другой не смог бы прикоснуться ко мне так.

На этом последнем слове я бросилась на него и впилась губами в его рот. Он крепче обхватил меня за талию и скосил губы. Мы втягивали в себя кислород. Наши ноздри раздувались, а его порочный язык обвил мой, утягивая меня в страстный ступор.

Раздувшаяся головка члена Поэта раздвинула мою складку. Я едва успела издать стон, едва успела раздвинуть бедра и опуститься на его эрекцию, как шут горестно крякнул. С усилием отстранившись на дюйм, он тяжело сглотнул:

— Ты меня погубишь.

— Тогда почему ты остановился? — пожаловалась я, потерявшись в бреду.

Поэт утешился тем, что насладился моим скулежом.

— Ну, ну, — тяжело дышал он, чувственно поглаживая мой подбородок. — Мы не можем совершить круг почета без подкрепления сил. Если ты собираешься отчитывать меня по поводу сна, я имею право докучать тебе по поводу еды. Когда ты в последний раз ела?

— За ужином, — смогла я ответить. — В последний раз я ела за ужином.

— М-м. — Он задумался. — Что ж, как бы мне ни хотелось полакомиться твоей восхитительной плотью и трахать тебя так же, как я делал это почти восемь часов подряд, я сделаю поблажку и отложу это удовольствие еще на десять минут. Прошло слишком много времени с тех пор, как я имел честь ухаживать за своим сувереном, и мне не терпится продолжить с того места, где я остановился. — Его резцы прикусили мою нижнюю губу. — Проголодались, Ваше Высочество?

Только когда Поэт задал этот вопрос, у меня свело живот. И разве не я только что ругала себя за то, что нужно вынырнуть на поверхность глотнуть воздуха? Ради всего святого.

Но как же я наслаждалась этим моментом. Томное сияние дома на дереве. Тишина после бури. Мы, голые и истощенные после занятий любовью, с растрепанными волосами.

Смущенно я улыбнулась и кивнула.

— Умираю с голоду.

Поэт соскользнул с кровати. Я повернулась, вознаградив себя видом его узких ягодиц, перекатывающихся, когда он спускался по лестнице. Через минуту шут вернулся с миской нарезанных яблок, хлеба и сыра.

Опустившись на кровать с довольным кряхтением, он наклонился ко мне и покрутил дольку яблока между пальцами. Подняв ее, он пробормотал хриплым тоном:

— Открой рот.

Прикованная к его взгляду, я приоткрыла губы и сомкнула их вокруг яблока. Затем втянула дольку в рот. Терпкость взорвалась на моем нёбе, и я застонала. Ни один сезонный вкус не мог сравниться с самым спелым урожаем Осени. Я методично жевала, замедляя губы для пущей убедительности, чтобы еще больше разжечь взгляд Поэта.

Черные зрачки поглотили его радужки, когда я проглотила фрукт. Облизнув губы, я сказала:

— Еще.

Эта просьба принесла мне ненасытный взгляд. Поэт склонил голову, словно хищник.

— Опасная просьба, Принцесса. Но ты и сама это знаешь.

Да, я знала. Однако когда он предложил мне второй кусочек, мне кое-что пришло в голову. Снаружи не было слышно пения птиц. Никаких лучей раннего утреннего света. Вместо этого за пределами хижины было тихо и светло. А это значило…

Мои глаза расширились, и я схватила Поэта за бедро.

— Сезоны. Который час?

Сексуальный блеск не исчез из его глаз, но оттенок веселья приподнял его черты. Вместо того чтобы покормить меня, он положил яблоко себе на язык и быстро отправил его в рот. Жуя, шут задумчиво склонил голову набок. Его выражение лица стало отстраненным, словно он концентрировался на сигналах снаружи, словно слышал движения, которых не могла слышать я.

Наконец он полностью проглотил яблоко, мышцы его горла заработали. Затем в его глазах вспыхнул проницательный свет, и его взгляд скользнул ко мне.

— Достаточно поздно, чтобы другие это заметили.

Не прошло и секунды после этого предсказания, как кулак забарабанил во входную дверь.

— Бриар! — пронзительно крикнул женский голос. — Черт возьми, женщина!

Мое лицо вытянулось. Судя по углам падения света снаружи, должно быть, далеко за полдень. Элиот и Каденс планировали утреннюю поездку в отдаленную деревню, чтобы пополнить запасы, пока я останусь и займусь уборкой. Мы отработали эту рутину, поэтому они не стали бы стучать перед уходом, и поездка обычно занимала добрую часть дня. Должно быть, они только недавно вернулись и заметили мое отсутствие снаружи.

В любом случае наши друзья не знали, что Поэт здесь. А я была захвачена тысячей чудесных эмоций, так что совсем забыла о времени.

Я открыла рот, чтобы окликнуть их, но Поэт прижал палец к своим пухлым губам. Вытерев руки и поднявшись, он неторопливо надел брошенные низко сидящие штаны и вальяжно спустился вниз.

Я выскочила из постели, не в силах добраться до своего гардероба достаточно быстро. Я уже слышала, как ручка поворачивается под рукой Поэта. Обернув вокруг тела одну из простыней, я поспешила на середину лестницы.

— Бриар, клянусь! — крякала Каденс. — Тебе нездоровится? Ты съела что-то тухлое? Тебя укусило бешеное животное? — Еще один громкий стук. — Я знаю, что это не уловка, чтобы отвертеться от работы по дому, потому что ты никогда не избегаешь работы по дому, так что тебе лучше открыть эту дверь, пока я не начала паниковать и не выломала…

Поэт распахнул дверь.

И Каденс замерла. Она стояла на пороге в пыльном платье в мелкую клетку и фартуке, ее локоны были стянуты в неряшливый хвост. Никаких румян. Никакой помады. Никаких украшений. Никаких нарядов. Вполне возможно, шут не мог выбрать менее подходящего с точки зрения моды времени, чтобы шокировать ее.

Более того, она барабанила в дверь рукоятью своего ножа. Ее хватка ослабла, и оружие со звоном упало на пол. Рот леди приоткрылся, а ее глаза округлились от беспокойства до крайнего смущения.

После минуты молчания она оглядела свой помятый вид, а затем снова посмотрела на шута.

— Пиздец моей жизни, — простонала она.

— Добрый день, сладкая Каденс. — Небрежно прислонившись к косяку, Поэт покрутил пальцем в сторону ножа. — Мне нравится этот аксессуар. Идет тебе гораздо больше, чем бриллианты.

Комплимент достиг желаемого. Смущение Каденс растворилось, уверенность вернулась, и за этим последовал громкий смешок. Однако вместо того, чтобы визжать и набрасываться на шута, как это сделали бы Пози и Вейл, леди восстановила свою дерзость. Скрестив руки на груди и притворно нахмурившись, она поджала губы.

— Ну-ну. Тебе потребовалось немало времени, красавчик.

Ее внимание скользнуло через его плечо. Она обнаружила меня, зависшую на полпути вниз по лестнице, яростно краснеющую и облаченную лишь в простыню. Вероятно, я выглядела так, словно прошла через ураган. Как следует выебана, — должно быть, думала эта леди, и была бы права.

Каденс наслаждалась моим состоянием. Ее глаза мерцали смесью облегчения и триумфа, как будто то, что она застала меня в таком растрепанном виде, принесло ей медаль.

— Чего бы я только не отдала, чтобы запечатлеть этот момент на холсте.

— Надеюсь, на большом, — съязвил Поэт.

— С тобой? Всегда на большом.

Несмотря на то, что моя кожа пекла, я закатила глаза от этого флирта. Леди просто не могла сдержаться. И все же что-то яркое озарило ее взгляд, когда она снова мельком посмотрела на меня, отражая какое-то радостное родство, которое еще больше подняло мне настроение.

Она была в восторге от встречи с Поэтом. И она была так же счастлива за меня.

Ткнув шута в живот, Каденс развернулась и зашагала по соединительному мосту, напевая через плечо:

— Давно, черт возьми, пора.

Да. Это было определенно пора.

16

Бриар

С другого конца перехода к нам навстречу шагал Элиот; его лицо озарила широкая улыбка, способная соперничать с солнцем. Радостно засмеявшись, он хлопнул Поэта по руке обеими своими, а затем они сжали друг друга в крепких объятиях.

— Я, блядь, так и знал», — похвастался мой друг, отстраняясь и переводя сияющий взгляд с одного на другого. — Это был лишь вопрос времени.

Я наслаждалась картиной того, как они стоят вместе, одним из многих моментов, которые я представляла себе во снах. Однако я скрестила руки на груди и притворилась хмурой, хотя сама улыбалась.

— Ты не предсказывал, что он появится.

— Ну, я на это надеялся, — признал Элиот. — Когда мы с Каденс вернулись из деревни, я сразу пошел расчесывать лошадей и сначала не заметил твоего отсутствия. Ну, это огромный анклав, и иногда требуется чертова одиссея, чтобы найти друг друга, так что в этом нет ничего удивительного. Но лишний жеребец, пасущийся рядом с нашими, был достаточным намеком, учитывая, что на седле был герб Поэта.

— Оттуда я сделал очевидный вывод, и прежде чем я успел отправиться к твоей двери — просто чтобы убедиться, что всё в порядке, понимаешь, — Каденс меня опередила. А потом она примчалась ко мне, чтобы поделиться новостями. — Он потер руки. — Я бы сказал, что наше воссоединение — это первоклассное вдохновение для баллады.

— Здесь этот шут может помочь, — злорадствовал Поэт. — Большинство людей вдохновляются мной.

— Значит, никто из вас не изменился, — пошутил Элиот. — Вы двое притягиваетесь друг к другу, как магниты. — Не как настоящие магниты, если ты понимаешь, о чем я. Скорее как мотыльки на пламя или… неважно, — он грустно усмехнулся, а затем посмотрел на Поэта, притворно возмущаясь. — Так какого хрена ты так долго?

— Я сделала то же самое замечание, когда застала их после траха без единой нитки одежды, — объявила Каденс, вальяжно подходя к нам. Она успела переодеться в бордовое платье с высоким разрезом на ноге.

Наряд привлек мое внимание куда меньше, чем ее комментарий. Тем не менее, моя кожа в сотый раз незаметно вспыхнула, и я вздернула подбородок.

— Мы выглядели прилично.

— Да. Прилично голыми по меркам Весны.

Элиот фыркнул. Губы Поэта еще больше изогнулись в ухмылке. Я нахмурилась, в то время как Каденс просто подмигнула мне, расшатывая трещины в моем фасаде. Вопреки себе, сухой смешок сорвался с моего рта.

— Как раз вовремя», — сказала Каденс, направляясь к причудливо вырезанной лестнице, обвивающей ствол дуба. — Кто еще умирает с голоду?

Поэт изогнул бровь.

— Ты теперь готовишь?

Бойкая, как всегда, леди перекинула густую прядь волос через плечо.

— Случается.

Элиот сделал один шаг за ней, затем резко развернулся.

— О, кстати. — Прижав кулак ко рту и скрывая проницательную ухмылку, он пошарил в кармане и вытащил потрепанную алую ленту, которую вложил мне в ладонь. Наклонившись ко мне и Поэту, менестрель прошептал: — Вы это уронили.

Мой рот приоткрылся, когда он вальяжно отошел с самодовольным — и всё понимающим — выражением лица. Дорогие Сезоны. Мое лицо взорвалось жаром.

Прежде чем трахнуть меня в доме на дереве прошлой ночью, Поэт вышел на улицу, чтобы собрать нашу мокрую одежду и ленты. Следы нашей авантюры должны были быть убраны с платформ. Тем не менее, я сунула ленту в карман своего елово-зеленого шерстяного платья, а затем повернулась к хихикающему шуту.

— Хм, — сказал он, постукивая пальцем по уголку губ и оценивая мое лицо. — Ты делаешь официальное Лицо Бриар. О чем-то думаешь, Принцесса?

Я прошептала себе под нос:

— Ты забыл одну.

Поэт переплел свои пальцы с моими, как он делал это по пути сюда. Когда мы подошли к лестнице, он наклонился ко мне и прошептал:

— Нет, не забыл.

Тут же я растворилась в обреченном смешке. Слишком счастливая, чтобы переживать из-за такого смущения, я уткнулась лицом ему в плечо и простонала:

— Что он, должно быть, подумал?

— Элиот родом из греховной и весьма креативной нации, — невозмутимо сказал шут. — Как ты думаешь, что он думает?

Правда. К тому же, как мой лучший друг, Элиот был последним человеком, который стал бы шарахаться от нашего поведения. Ни он, ни Каденс. И, по правде говоря, мы с Поэтом не сделали ничего такого, чего стоило бы стыдиться.

Быстро пробормотав мне в волосы, шут объяснил, что оставил ленту как сигнал для Элиота и Каденс о своем прибытии, а также как просьбу не беспокоить нас сегодня утром. Мой лучший друг, должно быть, заметил ленту, в отличие от леди. Это объясняло появление Каденс на моем пороге, а не Элиота, который в противном случае обеспокоился бы тем, почему я еще не встала.

Несмотря ни на что, я знала своего театрального шута. Его действия не были продиктованы исключительно практичностью. Этот мужчина не мог ничего сделать, не превратив это в спектакль.

Я обхватила его бицепс свободной рукой, слегка встряхнув его.

— Ты повеса.

Поэт прикусил мочку моего уха.

— Тебе нравится, когда я веду себя как повеса.

— Да, — ответила я. — Очень.

Удовлетворенный, шут поцеловал меня в макушку и прижал ближе к себе. Мы перебрались на один из верхних подвесных помостов, расположенный ниже самого высокого моста, где мы с Поэтом занимались любовью прошлой ночью. На площадке шут шагнул вперед, туда, где Элиот разводил огонь в одном из очагов.

Каденс взяла минутку, чтобы полюбоваться задницей моего любовника, прежде чем повернуться и встретить мой неодобрительный сердитый взгляд.

— Ой, прекрати, — фыркнула она. — Все знают, что член этого мужчины принадлежит тебе так же, как и его сердце. И отличная работа, Ваше Высочество.

Ее голос достиг уровня игривости, которого я не слышала уже три месяца.

— Секс на ножках, вот кто этот шут. И всё же он выглядит полностью покоренным, а ты выглядишь так, будто у тебя было пятнадцать оргазмов.

Отвлекшись, я нарочито окинула леди взглядом. Помимо роскошного платья, Каденс расчесала волосы, позволив им спадать свободными Весенними волнами. Я сжала губы, сдерживая веселье.

— А ты выглядишь так, будто тоже зря времени не теряла.

Я одарила ее многозначительным взглядом, от которого она отмахнулась.

— Это же Поэт. Думаешь, я не собиралась реабилитироваться после того, что он увидел двадцать минут назад? В любом случае, кому какое дело? — Она жестом поторопила меня и заговорила доверительным тоном: — А теперь подробности. Мне нужны все пикантные мелочи.

— Ты их не получишь, — пропела я, вальяжно проходя мимо леди, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться над ее надутыми губками.

Что ж. Возможно, я поделюсь парой крошек в следующий раз, когда мы останемся наедине.

Две скамьи в форме полумесяца, встроенные в помост, стояли друг напротив друга по обе стороны от пылающего костра. Вокруг нас устремлялась в небо панорама дубов и нисс, их листья источали оранжевые и бордовые оттенки. Осенью солнце садилось рано, и сумерки лились сквозь сплетения деревьев.

Мир пах кедром, ванилью и древесным дымом. После того как мы набросились на куски пирога с картофелем и грибами, запив все это кувшинами воды, я свернулась калачиком под боком у Поэта, пока Элиот играл на лютне. Пламя очерчивало профиль моего друга, подсвечивая кончики его золотистых волн, татуировку на шее и кончики пальцев, перебирающие струны. Каденс откинулась на спинку скамьи рядом с ним и смотрела на небо, которое на этот раз было свободно от туч и тумана.

Поэт любовался пейзажем, то и дело изучая меня и наших спутников. Я видела нашу группу его глазами: от щетины на лице Элиота до мозолей на руках Каденс, и наших общих шрамов от тренировок с оружием и жизни в дикой природе. Если не считать ухода за собой, черты наших лиц заострились, став более суровыми.

Элиот в потертом пуловере, облегающем его фигуру. Каденс в помятой ткани и с грязью, пачкающей ее обнаженные пальцы ног, несмотря на все усилия привести себя в порядок. Мы с Поэтом, одетые так же скромно, как и в коттедже Джинни.

Элиот сказал, что мы с Поэтом не изменились. Это было в основном правдой и отчасти нет. Мы все остались теми же, но стали другими. Когда-то эта мысль встревожила бы меня, но теперь тысяча кирпичей упала с моих плеч. Я дорожила тем, кем мы все стали, и доверяла тому, что сделает с нами будущее.

После сегодняшней ночи все снова изменится. Поэт был прямолинеен, держа меня в курсе дел Осени, но он рассказал мне не все. Я чувствовала, что он что-то скрывает, приберегает на потом. Поэтому я цеплялась за мирные остатки этого момента, еще одно затишье перед очередной бурей.

Когда Элиот взял последний аккорд, ноты растворились в деревьях и исчезли. До этого мы сидели в комфортной тишине, но теперь между нами повисло более тяжелое молчание.

Коварный шут. Прагматичная принцесса. Разговорчивый менестрель. Высокомерная леди.

Неизвестно было, кто заговорит первым. Пока Каденс не хлопнула в ладоши и не перевела взгляд на Поэта.

— Ничего не утаивай. Я изнываю от жажды сплетен.

Элиот опер лютню о землю и криво усмехнулся:

— Сплетни перед новостями.

— Новости перед планами, — поправила я.

— Я перед всем остальным, — парировал Поэт.

Все тихонько рассмеялись, хотя в этих звуках не было искренности. Я рассказала Поэту свою версию событий, поэтому Элиот и Каденс дополнили остальное о нашем пребывании здесь. После этого мой шут наклонился вперед и сцепил пальцы домиком. На его расстегнутой рубашке и бархатных штанах не было никаких украшений, отчего обилие колец, украшавших его пальцы, выделялось еще сильнее.

Он дал Элиоту и Каденс краткое резюме всего, что рассказал мне, и ответил на их вопросы, прежде чем остановить взгляд на мне. Тлеющие угли обожгли его радужки, превратив их в зеленый огонь.

— Осени нужна ты, Сладкая Колючка.

Мое сердце сжалось. Я выпрямилась и сцепила руки на коленях.

— Что еще произошло?

— Случился Риз. — Челюсть Поэта сжалась. — Этот ублюдок что-то искал в ту ночь, когда я пытался его кремировать. В полночь он бродил по кленовому пастбищу, ощупывая своими лапами каждое дерево.

Шипение вырвалось из моих легких.

— Тайные ходы.

Мой шут склонил голову.

— Похоже, он знает об их существовании.

— Тайные ходы? — подсказала Каденс.

Ярость и чувство защиты покалывали мою кожу. Я изо всех сил пыталась взять себя в руки, описывая друзьям скрытые туннели замка, как они были построены столетия назад в качестве путей отхода на случай осады. Попасть в них можно было только двумя способами: либо через панели, скрытые в коридорах замка, либо через двери, замаскированные в стволах окружающих кленов. Для входа нужно было знать, куда и с какой силой нажать ладонью. Сделать это было непросто.

Не во всех деревьях были такие выходы. Ради безопасности нашей крепости лишь немногие знали об их существовании, чтобы враги или шпионы не могли узнать об их местонахождении.

Я выдержала взгляд Поэта, от этого вывода у меня волосы встали дыбом.

— Ты подозреваешь, что Риз ищет туннели, потому что намерен вторгнуться.

— Или что-то поинтереснее, — пробормотал Поэт. — В любом случае, это часть более крупного плана, связанного с одной сексуальной парочкой и их бунтарскими намерениями добиться равенства. Он не верит, что мы вышли из игры, даже после твоего ухода.

— Учитывая, что ты пытался зажарить его, как кусок бекона, всего через несколько дней после отъезда Бриар, я бы сказала, что это справедливое предположение, — заметила Каденс.

— Учитывая, что принцесса Осени — самая стойкая женщина на континенте, я бы сказал, что это удваивает вероятность, — добавил Элиот.

Бывшая принцесса. Желание поправить их вертелось на языке, пока я не вспомнила слова Поэта из прошлой ночи.

Ты рождена, чтобы творить историю, а не быть стертой из нее. Когда наши друзья спросили, как Риз узнал о туннелях, у меня в голове все закружилось. Мы с матушкой знали расположение ходов, как и Поэт. Кроме нас этой информацией владел Эйр, как Первый рыцарь и командующий нашей армией.

Однако еще одна группа лиц была посвящена в секретные маршруты. На этом моменте мои слова оскалили зубы.

— Древние Мастера построили туннели.

— Блядь, — пробормотал Элиот, опустив голову.

Каденс хмыкнула.

— Этот жалкий кусок дерьма.

Летний Король завербовал нынешнюю гильдию Мастеров Осени в качестве своих информаторов, чтобы они шпионили за моей нацией. Возмущенный кампанией, которую мы с Поэтом вели в защиту прирожденных душ, Риз пытался подкупить нас, чтобы мы прекратили наш крестовый поход. В ответ на наш отказ он пригрозил поднять ремесленников на восстание, заставить их совершить государственную измену, устроив резню невинных граждан и сделав козлами отпущения обезумевших заключенных — тех самых, которых он обменял со мной.

Это не сработало. Мы с шутом перехитрили гильдию, но конфликт привел к кровопролитию в замке. И хотя Мастера были убиты, они, должно быть, до этой трагедии передали Ризу дополнительные ценные сведения.

На протяжении многих поколений элитных ремесленников привилегированные знания об этих выходах передавались каждому преемнику гильдии. Будучи союзниками, почему бы им не поделиться этим с Летним Королем?

Более того, эта тема наводила на еще одну вероятность.

— Что бы ни задумал Риз, он действует не один, — заявила я.

— Потомки Мастеров могли бы помогать Ризу сейчас, — предложила Каденс, взглянув на Поэта. — Учитывая, что вы с Бриар, по сути, вытерли двор трупами их родителей, я бы сказала, что у них накопилась чертовски огромная обида, которую нужно выместить.

— Вдобавок ко всему, вы планировали изменить законы о том, кого принимают в гильдию, сделав ее более открытой для всех, а не просто передавать эти звания наследникам Мастеров, — добавил Элиот, повторяя то, что я рассказывала ему во время нашего путешествия сюда. — Список мотивов складывается воедино.

Поскольку Поэт уже вкратце рассказал мне новости двора, я на мгновение поджала губы.

— Это были не они.

Поэт откинулся назад, поставив одну обутую в сапог ногу на край ямы для костра и перекинув руку через скамью, приняв вальяжную позу. Но его голос сузился, как лезвие кинжала.

— Отродья Мастеров перебежали в Лето. — С этими словами он пожал плечами. — Мертвые родители. Лишение наследственных званий. Так называемая «безумная» принцесса. И обещание короля-соперника, что в его нации с ними не случится подобных катастроф. Не в последнюю очередь, они, вероятно, не были заинтересованы в том, чтобы умереть так же, как их матери и отцы. Предложение было слишком хорошим, чтобы от него отказаться.

Хотя теперь перестроить гильдию будет проще, их уход означал еще один сбой в системе Осени. Сбежав, дети Мастеров отомстили, не подвергая себя риску. И, тем не менее, хотя мне должно было быть больно, когда Поэт нанес этот удар прошлой ночью, это ничуть меня не задело.

Но факт оставался фактом. Если не преемники Мастеров, то кто же сейчас работает с Ризом?

Мы обсудили детали, выдвигая теории о том, что замышляло Лето и с чьей помощью. Но главное — когда мы должны быть к нему готовы.

— Ну же, дети мои, — сказал Поэт, когда остальные замолчали. — Признаюсь, это дошло до меня с опозданием, но поверьте опыту Весны. Есть только одно славное время, когда враг может успешно совершить набег на замок, и это когда люди слишком пьяны и оттраханы, чтобы что-то заметить.

Я напряглась.

— Праздник Жнеца.

— Уф. — сокрушалась Каденс. — Этот мудак собирается испортить такую хорошую вечеринку.

Элиот потер лицо.

— Ничто так не заглушает крики людей, как громкое, массовое гулянье. Все примут это за веселье или публичный секс.

— В Осени я бы усомнилась в последнем, — заявила я. — Но в остальном, да.

По словам Поэта, матушка отложила ежегодные гуляния и бал с кострами из уважения к павшим. Весенний двор вместе с Летом отбыл вскоре после этого объявления; Бэзил и Фатима были угрюмы, а наши отношения стали еще более натянутыми, чем до того, как король и королева изгнали меня из своего двора.

Теперь, когда период траура подходил к концу, матушка считала, что настало оптимальное время для проведения гуляний. В условиях высокой напряженности веселье было меньшим из двух зол. Если подождать еще немного, это могло привести к гражданским беспорядкам. И дворяне, и простолюдины ежедневно враждовали. По крайней мере, на словах. Проведение праздника могло бы смягчить удар до того, как дело дойдет до насилия.

Тем не менее, это была бы идеальная возможность для Риза начать действовать, когда все будут уязвимы. Но что именно он замышлял, все еще оставалось предметом дискуссий. Мы не узнаем этого, если не сунем туда нос.

Ярость закипела во мне. Эта игра еще не окончена. Лето продолжит строить козни против этого королевства, Риз продолжит подвергать прирожденные души жестокости, и каким-то образом он теперь угрожал крепости Осени.

Наряду с гневом, в мой разум закралось предчувствие.

— Риз не стал бы ввязываться в полномасштабную бойню, — констатировала я. — Осада королевства без провокации была бы расценена как предательство против Сезонов. Это нарушило бы многовековой мирный договор и потребовало бы от каждого двора взяться за оружие против преступника. Развязывать войну такого масштаба было бы глупо. Действия Лета втянули бы в конфликт Весну. А главное — Зиму.

Элиот и Каденс заерзали. Поэт пристально смотрел на меня.

С силами Осени Лето могло бы справиться. Возможно, и с Весной тоже. Но если и был один двор, который мог бы уничтожить Риза одним ледяным взмахом руки, так это ледяной двор Зимы. Этим он рисковать не станет.

— Даже вспыльчивый Риз не стал бы разбазаривать свои силы, а тем более провоцировать континентальную бойню, не будучи доведенным до предела. Это не может быть его целью. — Я посмотрела на смертоносное выражение лица Поэта. — Должно быть что-то еще.

— Что-то менее заметное, что к тому же не укажет на него пальцем. — Он искоса взглянул на меня сквозь яркий свет и прочитал мое выражение лица. — Но сначала он подождет и посмотрит, как долго мы продержимся порознь.

— И какой шаг мы сделаем после этого, — закончила я. — Сколько у нас времени?

— Как же мне нравится, как звучит слово «месть» на твоем языке, — проворковал он, а затем его тон стал плоским. — Праздник Жнеца через четыре недели.

Четыре недели на то, чтобы вернуть свое место, отстоять союз между мной и Поэтом, узнать о следующем шаге Риза и сжечь планы этого человека дотла, прежде чем у него появится шанс начать действовать.

Принцесса не отступает.

Принцесса выжидает, восстанавливает силы, а затем восстает из пепла.

Это время пришло. Это была не только моя битва; она была нашей общей. И я не стану нападать на Риза в одиночку.

Поэт ждал меня. Затем он пришел за мной. Несмотря на то, что меня лишили титула и двор отвернулся от меня, мы знали лучше. Это не было концом для нас, как и для нашего крестового похода. Он понимал, что я бы никогда не ушла, не имея намерения вернуться к нему, Нику или матушке. Или к моему дому, моему народу. Мы с Элиотом и Каденс выжили, тренировались и строили планы именно для этой цели.

Пора зажечь спичку. Пора домой.

— Этот человек не начнет действовать, пока не будет уверен, что не понесет за это ответственности, — заявила я группе. — Пока у него не будет гарантий, что Весна и Зима останутся на его стороне.

Сквозь свет костра мы с Поэтом молча посоветовались друг с другом. Затем, спустя мгновение, я сделала укрепляющий вдох.

— И пока мы его не остановим.

Медленно губы шута поползли вверх.

17

Поэт

Гениальная, своенравная женщина. Как я мог не наслаждаться тем, как Бриар клянется вернуть то, что принадлежит ей? И уж тем более видом этих стальных радужек, отражающих сумерки и свет костра. В один миг она могла быть наследницей, в следующий — искусительницей. Будь мы одни, мои жадные пальцы сорвали бы одежду с тела принцессы, и я бы трахнул ее прямо там, пока она не начала бы кричать на весь лес. Вместо этого я заставил свой член вести себя смирно и бросил на нее взгляд, обещавший анархию позже.

Несмотря на нашу насыщенную сексуальную историю, Бриар залилась таким густым румянцем, который мог бы соперничать с нашими алыми браслетами, а также с пламенем, бьющимся в очаге. Совокупная температура нашей крови обдала помост совершенно иным жаром. Признаю, в ярости был свой соблазнительный бонус.

Мы смотрели друг на друга так долго, что на периферии моего зрения скользнула гибкая тень, и кто-то еще забавно прочистил горло. Мы с Бриар вынырнули из оцепенения, обернувшись, и обнаружили, что Каденс и Элиот смотрят в нашу сторону с тем самым снисходительным ликованием, на которое были способны только граждане моего Сезона.

Проклятье. С каких это пор планирование государственной измены меня заводит? С того самого момента, как я зажал Бриар в углу темного коридора весеннего замка. Вот, блядь, с каких пор.

Увы. Задумчивость менестреля и леди была недолгой, как и красочный румянец на лице Бриар, и подъем моего члена. Принцесса первой взяла себя в руки, расправив плечи, пока я сцепил клыки. Вернемся к плану, черт возьми. Остаток ночи мы держали себя в руках. Разработка нашего следующего шага стала главной задачей — как обеспечить возвращение Бриар так, чтобы это не привело к публичному требованию ее казни. В этом случае мне пришлось бы устроить серию убийств. Мы ничего не добьемся, если не сможем провести ее через главные ворота, не говоря уже о том, чтобы загнать королеву в политический угол.

Как и я, Авалея продала бы душу за Бриар. Однако народ мог не дать нам обоим такого шанса. Я ни за что не позволю принцессе оказаться на острие хотя бы одного клинка или стрелы, не говоря уже о целом расстрельном отряде. Далек от мысли когда-либо недооценивать эту женщину. Но чтобы уберечь ее, я бы сначала приковал Бриар цепью к ближайшему дереву — подвиг, стоящий каждого проклятия и сердитого взгляда, которые она бы в меня бросила.

Мы работали над этой вероятностью, строя козни всю ночь, тщательно и скрупулезно планируя тактику. После этого наш клан потратил еще несколько часов на оттачивание навыков владения оружием. Элиот и Каденс оказались на удивление быстрыми учениками, осваивая его удавку и ее нож, тем более что они сами научились нескольким изящным маневрам. И менестрель, и леди в прошлом имели любовные связи с рыцарями Весны, что принесло им несколько уроков рукопашного боя. Тогда это было исключительно ради забавы, но Элиот и Каденс запомнили инструкции, даже если те давались им в обнаженном виде.

То, чего Элиоту не хватало в скорости, он компенсировал силой. То, чего Каденс не хватало в мускулах, она компенсировала скрытностью.

Мы скрестили оружие на нижнем уровне, на поляне между дубами, регулярно меняясь противниками. Мы сошлись в спарринге с Бриар: ее шипы против моего посоха и кинжалов. Мы кружили друг вокруг друга, наши ноги шуршали по траве.

В ту же секунду, как мы остановились, Бриар прищурилась, и эти веснушки сдвинулись в тандеме. «Не сдерживайся».

Мои хитрые губы изогнулись. «Не будь нежной», — пробормотал я, напоминая ей о прошлой ночи на самой высокой точке колонии, когда она скулила мне. Хотя про себя я добавил к этой просьбе собственную пошлость.

Не будь, блядь, нежной. Ее дыхание прервалось. Мои собственные вдохи скрутились в рычание.

Мы бросились друг на друга. И так оно и пошло — ее скрупулезная дальновидность против моей импульсивной ловкости, ее сосредоточенная хмурость против моей радостной ухмылки — пока пот не пропитал мою одежду. Сезоны, помогите мне, блядь.

Где-то после полуночи Элиот и Каденс удалились в свои хижины, несомненно, чтобы отрубиться.

Мы с Бриар молча разоружились. Все это время я намеревался причинить еще больший хаос ее телу — размять ее ноющие мышцы, принять вместе с ней душ в одном из тех восхитительных наблюдательных пунктов, которые когда-то оборудовал какой-то древний гений ушедшей эпохи, а затем с помощью языка вытрахать из принцессы все напряжение. Еще до всего этого я подумывал закинуть ее на плечо и помчаться вверх по ближайшей лестнице. Прогулка, подкрадывание, широкие шаги или что-либо, считающееся средней скоростью, было бы недостаточно быстрым.

Но прежде чем я успел прижать ее к себе, Бриар положила ладонь мне на грудь.

— Прогуляешься со мной? — прошептала она.

Эта мольба подействовала на мои рефлексы, как механизм. Я сплел свои пальцы с ее, а свободную руку зарыл в ее влажные волосы, заплетенные в пучок на затылке.

— Куда угодно, — произнес я. — Я пойду с тобой куда угодно.

Застенчивая улыбка озарила ее лицо.

— Даже сквозь бурю?

— Да. Тайфун. Муссон. Это не имеет значения.

— Даже сквозь горящее здание?

— Даже тогда. Инферно недооценивают. Только подумай о том, какой там свет.

Его улыбка стала шире, а затем резко увяла, свернувшись внутрь себя.

— Даже на войну?

Нависая над ней, я обхватил подбородок Бриар.

— На тысячу войн, сладость.

Все это время, от костра до тренировки, она не дрогнула и не потеряла самообладания. Как хорошо воспитанная королевская особа, Бриар держала себя в руках и играла свою роль. Но когда Элиот и Каденс ушли, она сделала то, чего я от нее ждал. Моя колючка отпустила контроль.

С дрожащим вздохом она прильнула ко мне. Мои руки обвили ее, фиксируя Бриар на месте, пока она утыкалась лицом в мои ключицы.

— Я умру завтра? — спросила она.

Моя душа вспыхнула, и я прижал ее к себе еще крепче.

— Пока жив я, будешь жить и ты, — прошипел я. — Было много случаев, когда любой из нас мог погибнуть, но этого не произошло, и это нас не остановило.

— Мы не знаем, сработает ли этот план.

— Тише, — отмахнулся я, говоря ей в волосы. — Мы никогда не узнаем, сработает ли хоть один план. И все же мне нравится думать, что у нас неплохой послужной список.

— Шуты слишком самоуверенны для их же блага.

— Это потому, что ты балуешь мое эго, — съязвил я. — Это все твоя вина.

Бриар усмехнулась, но веселье переросло в испуганный звук.

— Наш последний план закончился кровопролитием.

— Но при этом ты стоишь на ногах, а Нику в безопасности, — напомнил я ей.

Она кивнула, еще больше тая в моих объятиях. Больше мы об этом не говорили, и когда ее выдохи снова стали ровными, я скинул свой камзол и накинул ей на плечи.

— Идем, Ваше Высочество, — пробормотал я. — Вы обещали мне прогулку.

Отвлечение сработало. Вооруженная целью, Бриар укуталась в камзол и приняла мою руку. Мы поднялись к верхушкам деревьев и шли по лабиринту мостов, платформ и хижин, спрятанных в ветвях. Глубокие насыщенные оттенки просачивались сквозь темноту, проливая яркие лучи света на доски и перила. Внизу величественный олень с латунными рогами гордо вышагивал по колонии. Наверху росистая паутина блестела на ветвях, словно сети. Хотя Бриар была проводником, я сжимал ее пальцы и шел немного впереди, как щит.

В полумраке деревья вызвали на поверхность еще одно воспоминание. Я вспомнил того маленького подростка, который работал на Мастеров — девочку, называвшую себя Кем-то. Несмотря на то, что большую часть ее лица скрывал огромный плащ, я заметил зернистые узоры на ее коже, напоминающие кору.

После битвы во дворе Кто-то так и не вернулась, и ее местонахождение теперь оставалось загадкой. Как я тогда сказал Бриар, если мы увидим ее снова, это будет выбор самой девочки.

Бриар стала более оживленной. На одном из переходов она развернулась и прислонилась спиной к перилам.

— С самого детства я всегда хотела увидеть это место. Разумеется, при других обстоятельствах.

— Вот как? — задумчиво произнес я, взявшись за перила по обе стороны от бедер Бриар, заключая ее в клетку. — Хочешь сказать, ты никогда не планировала стать скандальной, совершившей преступление наследницей? Какая жалость.

С нежностью она покачала головой.

— Дерзкий дьявол. Думаю, твоей скандальности хватит на нас двоих.

— Теперь ты просто щедра.

— А ты даже отдаленно не скромен.

Я поморщил нос от отвращения.

— Упаси Сезоны.

Она подняла взгляд, восхищаясь.

— Я впервые вижу чудеса этого леса. Я думала, что знаю об Осени все. Но чтение о королевстве, эпизодические поездки по нему и сбор урожая не дали мне всей картины. Я никогда не взаимодействовала с дикой природой таким образом. Только не за пределами замка». Бриар вытянула руку над головой и потянулась пальцами к листьям. — Возможно, мне нужно было быть изгнанной, — размышляла она. — Хотя бы для того, чтобы стать осязаемой частью моего дома.

— Возможно, — рассеянно ответил я, очарованный ею.

Из ниоткуда Бриар ахнула. Этот звук отвлек мое внимание от ее профиля, и я повернул голову к источнику. Одна из веточек — всемогущие Сезоны — потянулась к ней, словно палец.

Мы замерли, наблюдая, как побег коснулся кончика ее пальца.

— Если бы я не знал лучше, — начал я, а затем приподнял бровь. — А по правде говоря, прохвост во мне редко знает лучше, но я бы сказал, что это реакция на твою речь.

Бриар склонила голову. Ее горло дернулось, словно она проглотила ком камней.

— Прошло много времени с тех пор, как я чувствовала, что заслужила что-то, а не верила, что разрушила это. Но с тех пор, как я покинула замок — с тем дубом, вплетающим листья в мои волосы, и теперь вот с этим — первое затмило второе.

Принцесса понизила голос, ее тон стал таинственным, пока она обращалась к ветке.

— Я пришла сюда в более позднем возрасте, чем следовало бы, и исключительно в поисках убежища. Я искала и брала то, что вы мне давали. Хотя на самом деле мне следовало подумать о том, что я могу дать вам. Поэтому со смирением я выражаю свою благодарность и прошу у вас прощения. Спасибо за вашу защиту. И клянусь своей Королевской клятвой, я буду чтить вас так же, как вы почтили меня.

Спустя мгновение веточка обвилась вокруг ее пальца. Когда это произошло, Бриар улыбнулась.

— Сладкая Колючка, — пробормотал я, а затем наклонился сзади и призраком выдохнул ей в ухо. — Если тебе когда-либо нужны были доказательства того, кто ты есть — мои губы скривились, — теперь они у тебя есть.

Она выпрямила спину. Я чувствовал, как она запечатлевает эти слова и этот момент в памяти.

В последние часы перед рассветом мое тело кричало о ней, жаждя заставлять Бриар кончать снова и снова, пока не взойдет солнце. Вместо этого вскоре после этого ее суставы обмякли, как замазка, а веки затрепетали от изнеможения. И вот, желание дать ей больше, чем оргазм — или дюжину — перевесило другие потребности. В доме на дереве я раздел принцессу, вымыл нас обоих в душе и подарил ей последнюю книгу из ее серии, которую она прижала к груди. Прочитав вместе одну главу, я укрыл Бриар одеялами и провалился в беспамятство под ритм ее сна.

На следующее утро я позаботился о том, чтобы первое, что она почувствовала на рассвете, были наши сцепленные тела и оргазм, вырывающийся из ее горла.

Перед тем как мы покинули колонию, Бриар написала записку и привязала ее к той самой ветке со вчерашней ночи. Это послание предназначалось следующему гостю анклава, кем бы он ни был.

— Это может им помочь, — вот и все, что она сказала.

Всегда инстинктивно заботится о своих людях. В этом вся моя принцесса.

Мы вооружились, собрали самое необходимое и оседлали лошадей, пока свинцовые тучи плыли по небу. Мы вчетвером насладились еще одним долгим видом на Затерянные Дома-на-Деревьях, а затем пустили лошадей в галоп.

Да, поэты имели склонность к преувеличениям ради красного словца. Как бы то ни было, путешествие пролетело за секунды и растянулось на десятилетия. На удивление, оно было менее насыщенным событиями, чем путь туда, как для меня, так и для их группы. Преступников, размахивающих ножами, смертоносных растений и бешеных животных нигде не было видно; дни и ночи проносились мимо нас в монтажной склейке.

Каденс поддерживала болтовню, Элиот играл для нас по ночам, а я читал несколько откровенных стихов, чтобы оживить обстановку. Все без толку. Чем ближе мы подъезжали к месту назначения, тем тише становилась Бриар.

На самом деле, единственное время, когда она издавала звуки, было ночью, когда я прижимал ее к деревьям вдали от наших лагерей и вгонял свой член в ее влажные тиски. Занятия любовью, в дополнение к тем моментам, когда мне удавалось вызвать у нее смех, стали исключениями.

Наконец лес расступился, уступив место панораме пшеницы и кукурузы под куполом звезд. Блуждающие Поля раскинулись по холмам; стебли блестели и колыхались на ветру. Остроконечные крыши нижнего города теснились друг к другу, а величественные клены устремлялись в небо. Окутанные густым туманом, материализовались коричневая каменная кладка и плоские башни замка, чьи бронзовые вымпелы хлопали на ветру.

Остановив лошадей на кирпичной дороге, ведущей через поля, мы стали изучать крепость. Каденс склонила свою зеленую голову.

— Я знаю, что это должно напоминать огромную библиотеку, но, может, в следующий раз стоит покрасить замок в более веселый цвет.

— Розовое золото, — мягко пошутил Элиот. — Как моя душа.

— Мне весьма нравится коричневый, — похвастался я. — Контраст подчеркивает мои глаза.

В идеальном мире мы бы посмеялись. К сожалению, даже у таких искусных шутов, как я, бывали неудачные дни.

Прядь рыжих волос коснулась щеки Бриар. Ее голос пронесся над нашей группой.

— Оранжевый, — прошептала она, глядя на твердыню. — Счастливый оранжевый.

Любимый цвет Нику. Когда лицо моего сына проступило сквозь ответ принцессы, мое черное сердце взорвалось. Принцесса попадет внутрь. Она воссоединится с ним, даже если мне придется расчленить каждого дежурного солдата.

Мы привязали лошадей на границе леса и достали из мешков сшитую вручную одежду. Одно из преимуществ Весны. В нашей культуре творчески подходили к нарядам, и не только для ролевых игр. Как нация искусства, наш двор преуспел в представлениях так же хорошо, как в грехе и сексе.

Разбивая лагерь прошлой ночью, мы принялись за лоскуты старой брошенной одежды из домов на деревьях, переделывая их, пока они не стали похожи на мантии советников низшего ранга. Тем не менее, я дулся на эти блеклые, лишенные украшений куски замши, каждый ярд которых был цвета свежего дерьма.

— Если кто-то хочет остаться со мной в хороших отношениях, вы никогда не упомянете об этом после сегодняшнего дня, — предупредил я.

— Говорит человек, который отлично выглядел бы, даже надев на себя грязь, — заметила Каденс, завязывая пояс на талии.

Бриар застегнула пуговицы-клеванты на моей груди. Вопреки себе, она подавила внезапную улыбку.

— Ты же понимаешь, что она права.

Леди могла быть права в чем угодно, если это облегчало тревогу Бриар. На самом деле…

Принцесса с шумом выдохнула, когда я притянул ее к себе.

— Ты же понимаешь, что позже сам будешь это с меня снимать.

— Тогда перестань жаловаться, негодница.

— К вашим услугам, Принцесса. — Я провел горячей дорожкой по ее губам. — К тому же, я уже надевал на себя грязь ради тебя.

Тот первый поцелуй. Тот весенний луг. Вся эта блядская слизь, покрывавшая нас. Сезоны, я никогда в жизни так сильно не любил грязь.

Мы пешком перешли на Блуждающие Поля. Бриар шла впереди, ее шаг был уверенным — она делала это бесчисленное количество раз. Не нужно было беспокоиться о том, чтобы быть поглощенным бредом и заблудиться здесь навсегда, ведь поля ловили в ловушку только тех обитателей, чьи намерения были злыми. Одно только это должно было сыграть нам на руку перед двором. Первая часть плана. Чтобы поля — образцы природы и Сезонов — поручились за характер Бриар.

Мои губы дрогнули, потому что чем больше расстояния мы преодолевали, тем увереннее становились шаги принцессы. Ее темп увеличивался; вид замка подавлял ее страх. Судя по прямым плечам женщины, я бы назвал это мужеством.

Не останавливаясь, Бриар схватила один из стеблей. Она провела пальцами по зернам, собрав их в ладонь, и бросила в карман шерстяных брюк под мантией.

За бахромой горизонта из кукурузных метелок и пшеничных колосьев силуэт замка вырисовывался все выше, его зубцы походили на оскаленные зубы, а дымоходы изрыгали дым. Мы вышли с полей невредимыми, хотя я не выпускал из рук посох, а под моей одеждой была спрятана дюжина лезвий.

Несмотря на маскировку, Бриар выдвинула требование. В случае если наша группа столкнется с враждебным приемом, мы должны стремиться обезвредить, а не убить. Меньше всего ей нужна была кровь Осени на руках — в таком случае народ потребовал бы смертного приговора.

Я скорее зарежу себя, чем позволю этому случиться. Хотя моя сдержанность продлится ровно до тех пор, пока ее никто не тронет.

В любом случае, в какой-то момент мои шаги замедлились. Мой взгляд скользнул по крепостным валам, не в силах отыскать ни единого силуэта. Мы рассчитали время смены ночного дозора, но тем не менее. Не обнаружить там никого было странно. Более того, невероятно.

Я ловко сманеврировал, встав перед Бриар. В этот поздний час в нижнем городе было спокойно — жители Благоразумной Осени рано ложились спать. И хотя вероятность быть выпотрошенным или оттраханным во время блуждания по переулкам была куда меньше, чем в Весне или Лете, я не рисковал ни на йоту.

Затем мы подошли к кленовому пастбищу. Медные и рыжие лисы носились по роще, их пушистые хвосты мелькали, а рыжеватые глаза сверкали, как ограненные драгоценные камни. В остальном все было тихо и пусто.

Но в тот самый момент, когда мы нашли нужное дерево с замаскированным входом, Бриар замерла.

— Нет.

В унисон мы втроем обернулись к ней как раз в тот момент, когда принцесса рывком стянула с себя сфабрикованную мантию. Под ней обнаружилась длинная вязаная рубашка и узкие брюки, заправленные в сапоги. Она распустила волосы; рыжие пряди водопадом рассыпались по ее плечам, словно красный флаг. «Нет. Я не буду».

— Не будешь, блядь, что? — Я схватил ее за плечи, останавливая ее движения. — Бриар…

— Я не буду прятаться.

— Это не прятки. Это как раз, блядь, наоборот.

Бриар немного отстранилась и накрыла ладонями мои напряженные костяшки.

— В анклаве домов на деревьях, когда тот листок прицепился к моему пальцу, ты сказал, что это доказывает, кто я есть. Я должна помнить об этом и предстать перед Осенью такой, какая я есть на самом деле. Здесь мы ценим честность. — Подбородок моей колючки приподнялся, ее взгляд задержался на моем обезумевшем. — Поэт, я не войду в свой дом в маскировке, как преступница. Я войду с высоко поднятой головой, как правительница.

Мои зубы сверкнули, но она мягко положила пальцы мне на рот, заглушая сотню ругательств и протестов. Ее глаза следили за моими, и осознание смягчило эти радужки от чистого серебра до ртути.

— Ты больше меня не потеряешь. Я обещаю.

Со стоном я захватил рот Бриар, поглощая звук, который сорвался с ее горла. Мои губы раздвинули ее губы, язык метнулся внутрь. У нас едва хватило времени, чтобы я провел по ней один, два раза, прежде чем с усилием отстранился.

— Невыносимая женщина, — прохрипел я ей в губы. — Какая же невыносимая женщина.

Чужое фырканье прервало нас.

— Итак, либо это превращается в порнографию ради меня, либо мы двигаемся дальше, — протянула Каденс, выпутываясь из собственной мантии советника, которая была надета поверх рубашки с воланами и брюк. — Я три долгих месяца жила в грязи среди сумчатых и насекомых, и у меня нет всего дня, чтобы совершать государственную измену, так что…

Бриар оторвалась от меня и бросилась на шею леди, заставив ее замолчать от шока. Руки Каденс замерли в воздухе, неловко застыв. Тем не менее, принцесса крепко обняла ее.

— Спасибо.

Эти слова несли в себе вес большего, чем просто сегодняшний день. Когда Бриар отстранилась, Каденс силилась что-то сказать. В конце концов, леди взяла себя в руки и неловко кивнула.

Затем Бриар и Элиот бросились друг к другу. Я отвел взгляд, чтобы дать паре момент, благодарный за то, что их дружба осталась нетронутой после того, что случилось в Весне.

После этого Бриар раздвинула пальцы и прижала их к созвездию крошечных узлов на стволе клена. С пыльным кряхтением в фасаде образовалась трещина, и дверь распахнулась внутрь. Мы с Бриар однажды уже проходили через подобный вход в Запретную Нору, чтобы встретиться с Мастерами.

Вспомнив то время, я встал перед ней.

— Шуты первые.

Потому что, как бы мне ни нравилась идея наблюдать, как она крадется передо мной, и как ее задница обрисовывается в этих восхитительных штанах, ее жизнь была важнее моих низменных инстинктов. Проигнорировав возражения Бриар, я выхватил кинжал, перехватил посох и вальяжно спустился по ступенькам. Остальные последовали за мной; каждый из нас бросил свою маскировку на кирпичный пол туннеля.

Тьма окутала коридор. Извилистая полость уходила в землю, корни вплетались в стены, а сырой запах почвы пропитывал воздух. Целую вечность спустя земля пошла на подъем, к еще одной скрытой двери. Мое плечо толкнуло перегородку, и мы вывалились на небольшую лужайку. Я узнал этот сектор солдатских общежитий и тренировочных площадок; последние пустовали и освещались факелами.

Итак. Прибытие в то место, которое можно было счесть наихудшим из возможных, было намеренным. Но вот что не входило в план, так это сделать один осторожный шаг — а затем замереть, когда десятки видов оружия вынырнули из теней.

18

Бриар

Они окружили нас. Мое королевство, этот двор и его солдаты. Они взяли нас в кольцо, словно преступников, изгоев и предателей.

Мой дом не приветствовал меня. Скорее, он пытался взять меня в плен.

Лучи звездного света лились на лужайку. Ветер свистел в высокой траве, когда из каждого угла выскочил легион вооруженных людей; бронзовые мантии развевались вокруг рыцарских кольчуг. Какофония звенящей стали, натянутых луков и лязгающего железа наполнила воздух. Топоры, стрелы, алебарды, молоты, серпы, пилы и мечи были направлены на нашу группу.

Большинство из них целились в меня. Армия направила свое оружие мне в грудь, туда, где билось мое сердце. Сложные косы украшали их волосы, а на лицах отражалось множество эмоций.

Презрение. Предательство. Недоверие. Изумление. Обида.

И неуверенность. А также замешательство. Даже раскаяние.

Последнее исходило по крайней мере от горстки людей. Эти мужчины и женщины изгнали свою принцессу, но они никогда не поднимали на нее оружия, никогда не угрожали ее жизни.

Половина меня разбилась вдребезги, как фарфор. Другая половина истекала кровью от тоски.

С убийственным рычанием Поэт пришел в движение. Со скоростью призрака он метнулся вперед, заслонив меня от каждого клинка, чьи острия замерли в сантиметрах от его груди. Но это не помешало ему раскрутить свой посох, как мельницу, поднять его над головой одной рукой, а другой перехватить кинжал.

Члены отряда дернулись на месте — движения шута были слишком быстрыми, чтобы они успели среагировать. Как бы свирепо они ни были обучены, мало кто мог сравниться с ловкостью Поэта. И мало того, что бой был неравным, несколько рыцарей нацелили свои топоры на Элиота и Каденс, которые тоже обнажили оружие. Шнур удавки натянулся в хватке моего друга, а запястье Каденс дрожало, когда она выставила вперед нож.