Бриар

Листья дрожали, словно ярко окрашенная черепица, и их сияние выцепляло тропинки. Какое-то время я бродила по мостам и переходам, иногда задерживалась на смотровых площадках и вглядывалась вдаль, словно могла видеть сквозь густые кроны.

А затем шла дальше, размышляя о людях, которые когда-то здесь жили. Хотя в ту древнюю эпоху далеко не все из них были людьми.

Я рассуждала о том, как восстановить и сохранить эту гавань, вернуть ей былую славу, и если бы мне не нужно было осуществлять заговор против Лета и начинать крестовый поход за прирожденные души, я могла бы взяться за такой проект.

Что-то твердое и круглое вдавилось в подошву моей обуви. Сев на корточки, я подняла орех с земли и стала разглядывать его скорлупу.

Легенда гласила о нескольких желудях, дарующих темную магию; согласно преданиям, они могли находиться где угодно, на любой территории Осени. И нужно было знать, что именно искать.

В этом желуде не было ничего уникального. Покачав головой, я бросила орех на землю, и тут на мое запястье упала капля. Я посмотрела сквозь узкие просветы между деревьями: там скапливались серые тучи, источая мелкую морось, которая вскоре усилилась и перешла в ливень.

Дождь прорезал листву и барабанил по крышам домов на деревьях. Несмотря на прогулку и бодрящий климат, моя кожа отказывалась остывать от недавней фантазии, и в надежде исправить ситуацию я побрела к другой смотровой площадке — более открытой небу. Стянув сапоги и сбросив шаль, я запрокинула голову под ливень. А затем сделала то, чего члены королевской семьи Осени никогда бы не позволили себе в приличном обществе. Я широко раскинула руки и позволила потопу делать со мной все, что ему заблагорассудится.

Дождь забрызгал волосы и намочил пряди. Потоки воды просочились сквозь ночную рубашку, сделав ткань полупрозрачной и прилепив тонкий материал к моему телу. Капли слизывали путь вниз по моему горлу, груди и бедрам.

Принцесса ведет себя подобающе. Принцесса всегда предстает ухоженной и опрятной. Принцесса не выставляет себя напоказ подобным образом и не мокнет до нитки на публике.

Но это было неважно. Вокруг никого не было. Да и я больше не была принцессой.

И даже если буря не смогла потушить огонь в моих венах, я отдалась стихии. Мои губы изогнулись в улыбке, но когда я опустила голову, мое внимание привлекла вспышка красного. Я посмотрела в сторону этого насыщенного цвета, ожидая увидеть яркий лист, кувыркающийся по платформе.

Вместо этого моя улыбка дрогнула, а затем и вовсе исчезла. К одним из перил был привязан лоскут ткани, выкрашенный в густой алый цвет.

Мое сердце замерло. Руки бессильно упали вдоль тела, когда я, спотыкаясь, подошла к этому предмету, пока дождь размывал зрение так сильно, что я усомнилась в том, что вижу.

Замерев перед находкой, я почувствовала, как дыхание становится прерывистым. Потянувшись вперед, мои пальцы яростно задрожали, поглаживая тонкий шнурок. Наконец ко мне вернулся голос.

— Свой трон оставив, бросив дом, — дрожащим голосом процитировала я. — В ночи скитается тайком. И стала тьма ее плащом.

Стих сорвался с моих губ, рожденный из давнего воспоминания. Весенняя ночь, когда два врага встретились в уединенном коридоре замка.

Я провела большим пальцем по красной полоске.

— Увы, Принцесса, — выдавила я из себя. — Вы не одни.

Потоки воды стекали по моему лицу, но даже, несмотря на это, я почувствовала момент, когда это произошло — когда на поверхность проступила первая слеза.

Моя рука сжала ленту. С губ сорвалось его имя.

— Поэт.

12

Бриар

Моя голова резко вскинулась. Я чувствовала, как первые слезы проступают на моих глазах.

Увы, Принцесса. Вы не одни. Нет, я не была одна. Потому что он был здесь.

Мой шут был здесь.

Сдавленный звук застрял в горле. Не всхлип. И не крик. Это было нечто более глубокое, вырывающееся из самого нутра, то, что я так долго сдерживала, но теперь оно поднялось на поверхность. Мои губы дрогнули, превратившись в неровную линию.

Все еще сжимая ленту, я развернулась на непослушных ногах, бросаясь то в одну, то в другую сторону. Мой безумный взгляд прыгал с соседнего моста на нишу для костра, затем перескакивал на другие ярусы. За пределами ближайшей зоны потоп размывал большую часть домов на деревьях.

Поэт. Произнося его имя одними губами, я пронзала взглядом пейзаж. Ни тени. Ни силуэта. Но я чувствовала его присутствие так же отчетливо, как чувствовала этот ливень — эпичное, всепоглощающее, омывающее меня с ног до головы.

Хотя мой шут и любил устраивать спектакли, сейчас он сдерживался, а не показывал себя. И внезапно я поняла почему. Взглянув на промокшую ленту в своей руке, я знала ответ. Он обещал найти меня. И теперь была моя очередь найти его — если я этого хотела. Шут сделал меня своей мишенью, но эта лента не заявляла о своих правах. Она давала мне выбор.

Сердце колотилось, пульс бился так неистово, что, казалось, разорвет меня пополам. Он снова разобьет меня на части.

Я сжала ленту крепче. Клянусь Сезонами, я всегда чувствовала, когда он был рядом, могла измерить его дыхание, почувствовать силу его взгляда. И теперь я следовала за этой сверхчувствительностью, пока мой взгляд не остановился на еще одном красном пятне вдалеке.

Мурашки забегали по коже. Я смотрела на это зрелище, словно получив удар током.

Поэт. Мои пальцы дернулись, срывая первую ленту с перил. А затем я побежала.

Сорвавшись на спринт, я бросилась назад, откуда пришла. Обогнув крутой поворот, я пролетела по дорожке, усеянной мокрыми листьями, и добралась до следующей ленты. Эта обвивала поникшую ветку, качающуюся под напором бури. Я сорвала кусок ткани и продолжила путь.

Мои босые ноги шлепали по лужам. Тонкая ткань ночной рубашки прилипла к верхней части тела, как вторая кожа, а промокший подол бил по икрам, пока я мчалась от одного перехода к другому. Пока дождь лил сплошной стеной, я перелетала через мосты и миновала помосты.

Я шла по следу, пробиваясь сквозь шторм и выслеживая ленты, каждая из которых была прикреплена в новом месте. На дверной ручке дома на дереве. На петле оконной рамы. Вокруг перил. В конце моста. В начале лестницы. Я зажимала каждую ленту в кулаке, едва останавливаясь, чтобы перевести дух.

Тут и там я крутила головой и разворачивалась на месте. Мои глаза прочесывали пейзаж, отчаянно ища, яростно выслеживая.

Я найду тебя. Ветер усилился, швыряя капли дождя вбок. И все же мне не было холодно. Мое тело пылало от напряжения, когда я подбежала к винтовой лестнице, схватилась за перила и вскарабкалась на следующий ярус.

Каждая частичка меня вспыхнула пламенем.

Моя кровь. Мое сердце. Моя кожа. Мое дыхание.

Новые горячие слезы обожгли ресницы, грозя пролиться. Несмотря на это, я стиснула зубы. Будь проклят этот шут и его театральность.

Радость. Мука. Ужас. Голод.

Все смешалось, стало таким же бурным, как этот шторм. И все же я горела сквозь дождь, яростно и со слезами пробивая себе путь. В исступлении я промчалась по еще одному переходу, а затем замерла на месте.

Следующая лента трепетала на ветке, раскинувшейся над смотровой площадкой. Свободными пальцами я вцепилась в ближайший выступ. Затем проследила за панорамой, повернув голову к параллельному ярусу.

И мое сердце остановилось.

Ветер выл. Полумрак оплетал деревья, их ветви метались в суматохе. И сквозь этот хаос проступила высокая фигура. Дождь и лунный свет очертили его тело резким контуром — черная линия, подчеркивающая его рост и крепкое сложение.

Давным-давно я уже видела, как он вот так появляется в поле зрения. Не столько материализуясь из теней, сколько вальяжно выходя на свет. Вот что я тогда о нем подумала. Некоторые вещи не меняются.

Эти глаза разрезали расстояние, словно зеленые клинки. Его порочные радужки пронзали каждое препятствие, каждый переход, каждый дюйм, разделяющий нас. Этот проницательный взгляд ударил меня с силой молнии, пробудив меня к жизни.

Поэт. Через пропасть наши взгляды сцепились. Мы стояли под потопом, и вода насквозь прошивала нашу одежду. Подвешенные на этой высоте, далеко над землей, мы оказались там, где время перестало существовать.

Сделав еще один шаг, шут полностью вышел в сумерки. Это коварное лицо. Изгиб челюсти. Твердые рельефы тела, руки, налитые мышцами. Но больше всего — то, как он смотрел на меня.

С мукой. Как будто только что вскрыл себе вены.

В ярости. Как будто я нарушила каждое правило, которое он когда-либо создавал.

С голодом. Как будто он голодал целую вечность и только что нашел свою добычу.

Я представляла, как его зрачки клеймят меня. Чувствовала, как сжимаются его кулаки в намерении забрать то, что принадлежит ему. Ощущала призраки его прикосновений, разжигающие мою кровь.

Поэт! Я дрожала, как натянутая до предела струна, готовая в считанные секунды лопнуть. Сдавленный звук, который я сдерживала, комком подступил к горлу. Возможно, это был не один звук, молящий об освобождении. Возможно, это было все то, в чем я отказывала себе месяцами. Все это безостановочно давило и вырывалось наружу.

Одна секунда. Один задержанный вдох. Один пропущенный сердцем удар.

Мы смотрели друг другу в глаза. А затем сорвались.

Поэт сорвался с места и с грохотом помчался по настилу. В то же время я бросилась бежать к нему, лихорадочно выталкивая воздух из легких. Спрыгнув с короткого пролета лестницы и взбежав на другой, я пронеслась по платформе, яростно работая руками и ногами.

Шут летел на меня, словно торнадо. Он отшвырнул с дороги каменный стол на пьедестале, с грохотом повалив его на землю, но буря проглотила этот звук. Он перепрыгивал через перила вместо того, чтобы обходить их и сохранить больше времени. Он раскидывал руки, сметая со своего пути мусор и нижние ветви. С каждым новым его движений я замечала все больше и больше новых деталей: от прилипшей к торсу влажной рубашки до темных кожаных штанов и знакомого выражения лица.

Он выжигал путь по доскам. Я ускорила шаг, смахивая промокшие волосы с лица.

Опустошительные рыдания вырывались из меня. Близко. Так близко.

Мы обогнули последний поворот. Менее чем в тридцати футах от меня Поэт взорвался движением на самом верхнем мосту. Со своей стороны я неслась по платформе, словно дикий зверь, жаждая этого здесь и сейчас.

Его запах. Его руки. Его всецело.

Шут оказался на мне меньше чем за секунду. Я бросилась на него — «Поэт!» — выкрикнула я, — как раз в тот момент, когда он оторвал меня от земли и впечатал мое тело в свое. Мы столкнулись с такой скоростью, что едва ли я смогла стоять на месте спокойно. Чужой жар и сила окутали меня: одна рука обвилась вокруг моей талии, словно железная, а другая вцепилась в затылок, прижимая к нему.

Наконец, я смогла дышать спокойно. Поэт склонился надо мной, и чужие губы коснулись моих. Сминая и подставляясь под новые поцелуи. Ощущалось совсем дико. Как тысячи закаленных игл, пущенных под кожу. Едва ли нашлись бы похожие слова, чтобы объяснить, что я сейчас испытываю.

Мои пальцы вцепились в чужие промокшие волосы, притягивая его ближе и ближе к себе. Чтобы до боли. Чтобы до головокружения. Чтобы до сраных цветастых звездочек перед глазами.

Он пришел. Это было по-настоящему.

Сотни и сотни ночей скупой сдержанности и молчания прорвалась сквозь меня. Я взорвалась, задыхаясь и содрогаясь от слез. Кончилась как человек.

Поэт издал хриплый звук и отпустил меня. Я тут же упала на него, уткнувшись головой ему в шею, и мои рыдания стали бесконтрольными, пока он сжимал меня в стальных объятиях. Я чувствовала, как пульсирует его тело; его руки, его сердце, его мысли. Чувствовала как на себе.

— Я здесь, — прохрипел шут, отстраняясь и обхватывая мое лицо ладонями. — Я здесь, моя колючка.

Я кивнула, и мои крики стихли, когда Поэт посмотрел мне в глаза, а затем опустил голову. Он осыпал меня яростными поцелуями вдоль челюсти, вниз по чувствительной линии горла. Не останавливаясь ни на минуту.

Я застонала — ощущения накладывались друг на друга, от боли в сердце до возбуждения. Моя голова откинулась назад; дождь колотил по нам обоим, пока Поэт хрипло мычал, продолжая втягивать мою плоть между зубами, а затем мазнул языком по коже.

Обхватив мой затылок, шут торопливо провел губами вдоль изгиба моей челюсти и горла; его движения были быстрыми и хаотичными. Совсем бесконтрольными.

Совсем по-настоящему.

Я выгнулась навстречу, и мои хныканья затерялись в шторме. Шут дотронулся пальцами до моего лица. Чужой взгляд метался, скользя от моего рта к темным кругам сосков, торчащих сквозь промокшую ночную рубашку, и к тени волос, скрывающей мою киску. Из-за недавней фантазии и острой необходимости остыть, я не надела нижнее белье.

От выражения, омрачившего великолепное лицо Поэта, по мне пробежала дрожь. Что-то первобытное и нездоровое отразилось в его взгляде, за которым последовала еще одна, неизмеримая эмоция.

Наконец он покачал головой и простонал:

— Бриар.

А затем его рот опустился и снова захватил мой. Он впечатался в меня губами. Наши языки сплелись с безрассудством, поцелуй был диким, наша одежда скользила и терлась друг о друга. Контуры мышц Поэта перекатывались по моей груди; мои соски затвердели и царапали его торс. Искры вспыхнули вдоль позвоночника, так что я попыталась прижаться еще ближе, потому что этого было недостаточно. Да помогут нам Сезоны, но этого никогда не было достаточно.

Я хотела, чтобы он был разорванным и кричащим. Я хотела, чтобы он был сломленным и беспомощным. Я хотела, чтобы он нуждался и умолял. Я хотела чувствовать его внутри вечно. Я хотела обвить его ногами так крепко, чтобы никто больше не смог нас разлучить.

Я хотела его стонов. Я хотела его криков. Я хотела его всего и еще больше, больше, больше.

Я хотела, чтобы мы сгорели вместе.

Руки Поэта проскользнули сквозь мои мокрые волосы и сковали затылок, фиксируя меня на месте, чтобы лучше поглощать каждый изданный мной звук. Мой рот качался под его ртом, наши языки извивались. Он ловко проникал в меня языком во всё ускоряющемся темпе. Возбуждение покрывало мои бедра, а клитор терся о широкий ствол его члена.

Ночная рубашка прилипла к телу, сковывая движения. Хуже того, барьер его собственной одежды не позволял мне насладиться им сполна. Каждый дюйм ткани казался ограничивающим.

С некоторым затруднением я оторвала свои губы от чужих. Шут возмущенно заворчал, взбешенный так, будто я совершила преступление. Но затем хриплый звук одобрения вырвался из его груди, когда мои пальцы вцепились в застежки его рубашки. Поэт схватил меня за бедра и потянул назад по платформе.

Я поняла намек и пошла с ним в ногу. Удовлетворенный, он отпустил меня, уперся пальцами в мой вырез — и дернул. Судорожный вдох вырвался из моего горла. Ткань разорвалась посередине, расползаясь до самого пупка.

Мы были поглощены движением, спотыкаясь и набрасываясь друг на друга; движения были критическими, пока мы избавляли друг друга от каждого слоя одежды. Верхние застежки его рубашки уже были расстегнуты, открывая восхитительный вид на голую кожу.

Сгорая от нетерпения, я схватилась за края рубашки и резко дернула. Застежки лопнули и разлетелись по земле, а ткань разорвалась, распахиваясь и обнажая новые и новые участки голой кожи. Струйки воды сбегали по его бугристым мышцам и устремлялись к заниженному поясу кожаных штанов.

Пальцы так и чесались очертить каждую впадинку, но вместо этого мои руки нырнули к пряжке штанов. Тем временем шут делал сразу несколько дел. Его голова нырнула мне под челюсть, зубы впились в шею, а пальцы подцепили бретельки ночной рубашки и дернули ткань вниз.

Тонкие бретельки разорвались и опали на руки. Ночная рубашка сползла до талии, и моя грудь вывалилась наружу; дождь смывал капли с кончиков сосков, и их ареолы потемнели.

Поэт издал хриплый звук, после чего сгреб одну грудь в ладонь и захватил сосок губами. Я вскрикнула в дождь, звук получился отчаянным. Моя голова откинулась назад; шквал ощущений пронесся по венам, и удовольствие было настолько всеобъемлющим, что я не узнавала саму себя.

Жар его рта сомкнулся вокруг бутончика, и он начал сосать. Мои ноги грозили подкоситься. Словно неукрощенный зверь, я спешила расстегнуть его ремень, пока терпела тягучие рывки его губ.

Все это время мы, шатаясь, шли по мосту. Поэт в спешке сбросил сапоги. Мне удалось расстегнуть ремень и стянуть его с бедер. Нити трещали. Мокрый шлепок ткани эхом отдался в ушах, сопровождаемый несколькими дикими звуками, вырывающимися из легких шута. Вместе мы изорвали нашу одежду в клочья.

Напевая, Поэт переключился на другую грудь. Одной рукой обхватив мою задницу, свободной рукой он собрал подол ночной рубашки и стащил ее по моим бедрам. Сила его хватки разорвала муслин, превратив его в лохмотья, которые он швырнул на пол.

Лучи вечернего света осветили мои мокрые груди и промокшую киску. Поэт выпустил сосок, склонив лоб, чтобы насладиться зрелищем. Узкая полоска волос блестела, и мои стенки сжались под жаром его взгляда.

— Бриар, — снова пробормотал он; его пальцы дрожали, словно он сдерживал себя, чтобы не прикоснуться.

Мои колени тряслись, готовые вот-вот подогнуться. Мне хотелось остановить время, смотреть, как его глаза пожирают меня, наслаждаться этим. Но больше всего я хотела удовлетворить собственную жажду. Я тосковала по твердому бугру, упирающемуся в его штаны.

Поэт увеличил темп, медленно ведя меня по мосту. Я нащупала передние полы его штанов, распахнула их и застонала. Его член выскочил из разреза, эрегированный и высокий. V-образная линия его бедер спускалась вниз, обрамляя широкую головку; кожа налилась румянцем, а из щели на макушке выступила капля влаги. Поэт был прикован взглядом к моей киске, но он зашипел, когда я провела пальцами от основания его члена до самого кончика. Ствол утолщился и поднялся еще выше, а его мешочек тяжело отвис. Сезоны, даже в таком беспорядке он был ослепителен.

Пульсация в моей сердцевине усилилась. Вид его пропитал меня насквозь.

Окружающий мир расплылся. Дубы и листья бились под ударами ливня.

Из ниоткуда моя задница врезалась в фасад. Поскольку крепкий мост пролегал сквозь густые ветви и тянулся на пятьдесят футов, мы не успели пересечь его до того, как Поэт впечатал меня в край. Боковые стороны были сделаны из досок, а не из перил, и этот фасад был достаточно гладким и вертикальным, чтобы удержать меня. Мы тяжело дышали в губы друг другу, пока торопливо стягивали штаны, стаскивая их по его длинным ногам. Как только они упали на землю, Поэт отшвырнул их ногой и нацелился на меня, как раз в тот момент, когда я потянула его вперед.

Его рука поднырнула под мое бедро и рванула его вверх, закидывая мою ногу ему на бедро. Неистово я придвинулась ближе. По моей плоти пробежали мурашки, когда клитор потерся о ствол его члена, и моя смазка испачкала его.

Скуля, я вжалась в шута. Мои груди сплющились о его грудную клетку, а тело вибрировало от потребности. Я вцепилась в его волосы, потянула за корни и повернула его лицо к своему.

— Глубже, Поэт.

Со стоном он прижал свою талию к просвету моих бедер, раздвигая меня шире.

— Дальше, Бриар, — процедил он.

Мы повиновались: мои ноги раскрылись для его бедер, а головка члена ткнулась в стык моей пизды. Мои стенки разошлись и присосались к кончику. Несвязный стон сорвался с моих губ, когда Поэт прикусил мою нижнюю губу и вклинил свое твердое тело между моих ног; наши мышцы дрожали от предвкушения. Жар от его члена переполнял мои складки, и этот дразнящий контакт осыпал меня мурашками до такой степени, что я могла упасть в обморок.

Переполненные напряжением, в котором нам так долго отказывали, мы стояли на краю света, на самом верхнем мосту анклава, зависнув над пустотой. Мы не ждали, не могли ждать и никогда больше не будем ждать.

Мне нужно было это сейчас. Мне всегда было это нужно.

Удерживая член у моего входа, шут отстранился и приковал свой взгляд к моему. Дождь бил по его телу, мощный порыв ветра растрепал волосы, а в глазах сверкал блеск.

Мои руки скользнули от его волос к упругим ягодицам. Я вцепилась в обнаженную кожу, прижимая его тело к своему и вталкивая его фаллос еще на дюйм в мою щель. При этом контакте жалобный скулеж сорвался с моих губ, а зрачки Поэта расширились.

Я удержала его взгляд, и требование сорвалось с моего языка.

— Трахни меня сейчас же. — И для ясности предупредила: — И не смей быть нежным.

Шут зашипел. Никакой порочной ухмылки. Никакого дерзкого ответа. В тот момент я увидела его: растерянного и поглощенного тем же самым импульсом.

Одним плавным движением Поэт зафиксировал мои бедра и резко дернул тазом. Его член вонзился между моих стенок, проникая жестко и высоко.

Вскрик сорвался с моих губ.

— Ох!

Я схватилась за него, чтобы удержать равновесие; от удара меня подбросило вверх, а из легких выбило воздух. Моя пизда сомкнулась вокруг его члена, принимая каждый дюйм, обволакивая его до самого основания.

Поэт зарычал, его мышцы напряглись. Мы тяжело дышали в губы друг другу и рванулись вперед. Быстро он вытянул член из моих складок и снова вбил его внутрь, выбив еще один стон из моего горла, на этот раз громче. И снова он толкнулся бедрами вперед, раздвигая меня округлой головкой.

Сезоны. Да.

Как же я помнила это. Как же мне этого не хватало.

Не было никаких пауз. Мой шут повиновался приказу и напал на меня. Потеряв голову в исступлении, Поэт вбивал свой член внутрь и наружу. Он выходил полностью, лишь для того, чтобы раз за разом вонзаться поршнем внутрь, ударяя в точку, которая заставляла меня кричать в воздух.

С каждым мастерским ударом его бедер удовольствие расходилось от позвоночника до кончиков пальцев ног. Он поддерживал мой затылок и закинул мое бедро еще выше — это движение заставило вздуться его бицепс, пока его ловкие движения впечатывали меня в мост, а глубина его эрекции заставляла темнеть в глазах.

Я не забыла его размеры. Невозможно было забыть, каким длинным и твердым он был. И все же я почувствовала это заново и закричала верхушкам деревьев.

Несмотря на стимуляцию, пробирающую до костей, я жалобно заскулила.

— Поэт, я…

— Куда, Бриар? — хрипло спросил он. — Скажи мне, куда.

Я повернула таз, указывая на ноющее место. Поэт зашипел, нашел эту точку и начал толкаться тазом быстрее. И я сошла с ума. Его толчки стали резче, преследуя мои стоны, которые разносились сквозь бурю.

Поощряя его, я сжала его ягодицы — подтянутую и скользкую от дождя плоть. С каждым рывком его таза его задница напрягалась от усилий. Он трахал так хорошо, так глубоко проникая в меня.

Но я была еще не там. Мне нужно было больше его.

Амбиции и жадность побудили меня к действию. С кряхтением я выгнулась навстречу доскам моста и сжала его задницу для равновесия, а затем использовала это, чтобы навалиться на него. Я закружила тазом, скользя пиздой по его члену и трахая его в ответ.

Мышцы Поэта сдались. Эта сексуальная челюсть отвисла, рот приоткрылся, и хриплый стон вырвался наружу. Его пальцы впились в меня, прижимая ближе, пока он ускорялся, вталкивая свой член внутрь… наружу… внутрь.

Я сжалась вокруг него, увлажняя его член. Я ловила каждый плавный выпад этой эрекции и отвечала тем же, резко двигая бедрами. Мы сталкивались, наши промокшие тела выбивали яростный ритм.

Поэт схватил мое второе бедро, закинул его себе на талию и вонзил член глубже, жестче, быстрее. Мой открытый рот прижался к его. Наши дыхания сталкивались так же, как и тела. Дождь сделал все скользким, усиливая ощущения: мои груди терлись о его грудные мышцы, мои ноги обхватили его талию.

Давление достигло пика. Мои стенки затрепетали, по складкам пробежали мелкие предвестники оргазма. И все же я вонзила зубы в нижнюю губу, подавляя оргазм, потому что можно было получить еще. Гораздо больше.

На грани мольбы я вцепилась в ягодицы Поэта и заерзала. Он прочитал мои лихорадочные движения и зарычал. Все еще находясь глубоко внутри моей пизды, он оторвал меня от реечных перил, прижал к себе и зашагал к скамье в форме полумесяца, встроенной в мост на полпути. Скамья находилась под единственным крытым участком платформы: этот полумесяц выдавался дальше над пропастью, а его двускатная крыша поддерживалась столбами и была усыпана листьями.

Шут опустился на мягкое сиденье, где осторожно и ловко повернул меня спиной к себе, не вынимая члена из моего тела. Я вскрикнула от шока, ошеломленная этим движением и теми чудесными ощущениями, которые оно вызвало.

Потоки дождя стекали по навесу, создавая вокруг нас стену воды. Кончик толстой дубовой ветви проникал внутрь и тянулся вдоль потолка. Бордовые листья свисали, как украшения, и дрожали на черенках.

Оседлав колени Поэта, я сидела спиной к его влажной груди; мы оба капали друг на друга. Мои ягодицы вжимались в его таз, а конечности были раскинуты по обе стороны.

Возбуждение пронзило меня. Мой пульс екнул, когда он схватил меня за бедра и дернул на себя. Его губы скользнули по мочке моего уха, и этот голос пролился, как черный шелк — глубокий, резонирующий звук, обжигающий мои вены:

— Возьми то, что твое, и трахни это.

Мое тело отреагировало. Смазка хлынули из центра моего тела, покрывая его член. Поэт замурлыкал, чувствуя, что его слова сделали со мной.

Я последовала за этой стимуляцией, схватилась за его бедра и начала тереться тазом о его колени. Поэт зашипел, и этот звук разрезал воздух. Это подействовало на меня, как наркотик, придав смелости развести бедра шире — и я завыла от того, насколько великолепным оказался этот угол, как глубоко он проникал в меня. С открытым ртом я прижалась к нему и начала скакать пиздой на его члене, а моя задница терлась о его живот.

Стоны Поэта обжигающе скатывались по моим позвонкам. Его ногти впивались в мои бедра, подталкивая меня двигаться взад-вперед быстрее. Сезоны, я чувствовала, как луковичная головка его эрекции ударяется о невероятную точку.

Я вскрикнула, откинула голову ему на плечо и потянулась назад, чтобы схватить его за затылок. Используя его тело для опоры, я приподнялась и в быстрой последовательности опускалась на его стоящий хуй. Поэт подстроился под ритм и начал подбрасывать таз вверх, проникая в меня глубже, жестче.

Все стало скользким. Все болело самым чудесным образом — так близко и в то же время так недосягаемо. Каждый раз, когда мое тело приближалось к крещендо, Поэт менял темп или атаковал другую выемку внутри меня, продлевая блаженство.

Как пытка может быть такой восхитительной? Как она вообще может ощущаться такой мощной?

В этом он всегда преуспевал. Никогда не упускал случая поразить меня.

Шут вгонял свой член в мою киску, каждый удар был извилистым. В спешке я отвечала на его толчки, подпрыгивая пиздой, мои стенки растягивались вокруг головки и опускались до самого основания.

Поэт утолщился еще больше, его обхват стал таким широким, что это раздвинуло мои складки и выжало еще больше смазки из моей сердцевины. Искры плясали по коже, пока я скакала на Поэте, оседлав его член. Щель между моими бедрами раскрывалась для него, конечности расползались шире с каждым грубым ударом его задницы, а тугие соски торчали в воздух.

Поэт отпустил мои бедра и откинулся назад на ладони, позволяя мне взять контроль. Я подпрыгивала вперед и назад, бросая свой таз на него сверху, терзая его член, пока его стоны не стали хриплыми.

Он принимал то, что я давала, позволяя доминировать над собой. Я дорожила тем, что он предлагал, раздувая пламя. Мои губы дрожали, и я двигалась с нетерпением, преследуя его удовольствие, неистово пытаясь вырвать каждый возможный звук из нас обоих. И все же стоны нарастали и сплетались, пока я уже не могла отличить его голос от своего.

Пока я металась тазом, Поэт обхватил мою грудь и сжал соски. Мое существо разлетелось на осколки. Громкость моих криков росла, как и скорость.

— Восхитительно, — пропел он мне в шею. — Великолепно.

— Больно, — всхлипнула я в дождь. — Невыносимо.

— Неправда. — На мгновение он прихватил мочку моего уха зубами. — Ты можешь вынести что угодно, моя колючка.

— Не без тебя.

Этот ответ разорвал меня пополам — от боли в сердце и радости. Тело Поэта дернулось, словно мой ответ ударил его ножом. Издав ругательство, он вбил таз мне в задницу, а его член начал быстро двигаться, как поршень. Шут вложил в эти движения весь свой вес, вталкивая член в меня до тех пор, пока кислород не покинул мои легкие.

— И не без тебя, — эхом отозвался он; его тон был благоговейным, свирепым и одержимым.

Я закричала в шторм:

— Поэт!

— Бриар, — выдавил он.

Руки Поэта вытянулись и сплелись с моими, а затем подняли их к нависающей ветке. Зафиксировав наши руки таким образом, он обхватил нашими пальцами подвешенный отросток и использовал его в качестве опоры. А затем мой шут вскинул бедра вверх, в меня, и его налитая кровью плоть проникала в мою киску с бешеной скоростью, лишая меня дара речи.

Я закричала. Моя пизда расплавилась на нем, кожа пылала, как растопка, и я выгнулась назад так сильно, что кончики моих волос касались его паха. Несмотря на темп, змеиные движения Поэта были щедрыми — быстрыми и грубыми, но в то же время извилистыми и страстными.

Складки моей пизды конвульсивно сжимались вокруг его члена; мои стенки захватывали и пропитывали его. Мы скакали друг на друге, окруженные потопом, отдавшись его силе. Плотские звуки улетали в воздух, гортанные и сырые, первобытные и настоящие.

Я бросилась в это чувство с головой, отдала себя ему. Больше ничего не существовало за пределами этого темного, проливного уголка мира. Никто другой никогда не обезоружит меня так, как это делал он.

Мой шут. Мой равный.

Тот, от кого я никогда не смогу сбежать, кого никогда не забуду, никогда не покину, кого никогда не перестану желать и кому никогда не перестану сдаваться. Тот, кого я ждала.

Я найду тебя. Везде. Где угодно.

К центру этого континента. На край этой земли.

— Я люблю тебя, — плакала я от удовольствия. — Я люблю тебя.

Тело Поэта вспыхнуло жаром. Мучительный, голодный звук вырвался из его горла. Я вскрикнула, когда он вытащил свою длину из меня, развернул мое тело к себе и снова нырнул в мою пизду.

Я сидела верхом на члене шута, теперь лицом к лицу с ним. Мои глаза заскользили по его лицу и столкнулись с этими сверкающими глазами. Изумрудный цвет прорезал ночь; в его зрачках вспыхнула тысяча эмоций, а на лице появилось суровое выражение.

Капли сбегали по торсу Поэта и опускались к его узкой талии. Каждый дюйм фигуры этого мужчины был подтянут и налит мышцами. И все же величайшим совершенством оставался восхитительный кривой зуб, выглядывавший из-за его губ.

Не прошло и секунды, как он молча схватил меня за задницу и притянул к себе, насаживая на свой хуй. Мой рот приоткрылся, и порывы воздуха вырывались из меня с каждым кругом его таза. Я схватилась за его плечи для равновесия, пока каждый толчок раздвигал меня шире.

Живот Поэта напрягся от усилий. Брызги дождя стекали с его тела и падали на мое. Мой клитор задел его таз, и это трение заставило нежную плоть набухнуть и запульсировать еще сильнее.

Шут достиг новой глубины, наклоняя член и двигая моими бедрами в унисон. Да помогут мне Сезоны. Я застонала, звуча как страдалица, и держалась. И держалась. И держалась.

— Скажи это снова, — хрипло произнес он, хотя это прозвучало в равной степени и как мольба, и как требование.

Мои веки затрепетали, отчаянно желая закрыться, чтобы прочувствовать форму и жар его члена. И все же я собрала волю в кулак, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Я люблю тебя, — твердила я. — Я скучаю по тебе, и я хочу тебя, и я люблю тебя.

Поэт утолщился между моими складками.

— Снова, — взмолился он. — Скажи это снова, пока я трахаю тебя.

— Я люблю тебя!

— Снова.

Снова. Снова. Снова.

Каждый раз мой голос становился громче, признание — тверже. Каждый раз он вбивался в меня глубже, жестче, быстрее.

Я придвинулась ближе; его свободная рука обвилась вокруг моей талии, а другая легла на ягодицы. Моя грудь вздымалась напротив его груди с каждым прерывистым выдохом. Вот так Поэт двигал своим голым членом, а я врезалась в его тело.

Ветер свистел. Дождь бился о мост.

Глаза Поэта слились с моими, когда он закинул мои ноги себе на плечи, а затем вытянул их дальше за перила, так что мои икры повисли в сотне лиг над землей. И он безжалостно вбивался в меня, его мышцы сокращались, и я чувствовала всю силу его толчков между своих складок.

Неземной звук сорвался с моего языка. Поэт притянул меня к себе, его рот врезался в мой, пока его бедра выбивали неистовый темп. Мои ноги разъехались, моя пизда затопила его длину, а мои стоны полились в его рот.

Мой шут целовал меня, проглатывая звуки, которые я издавала. А я чувствовала вкус его собственного рычания — звуков алчных и в то же время собственнических.

Так долго я мечтала об этом. И еще дольше — тосковала.

Мы летели друг в друга, гонясь за небытием, так долго лишенные этого блаженства. Ни нежные, ни милые. Ни терпеливые, ни сдержанные. Но не менее решительные и не менее сильные. Эта потеря контроля была бесстыдной, безрассудной и греховной. Это было дико и свободно, как скандальная байка для посиделок у костра.

Вот и все, что было. И это было всем.

Жертва. Ожидание. Награда.

Ради него я бы сделала это снова. Ради этого я бы сотню раз отказалась от своего трона.

Мои складки пульсировали. Я бросилась на Поэта; моя пизда сомкнулась на его длине, наслаждаясь тем, как она подергивается внутри моих стенок. Я влажно сжала его, сомкнула свою внутреннюю плоть вокруг его твердой плоти, и он резко рванул меня вперед, глубоко вонзаясь головкой своего члена.

Его язык хлестал мой, наши рты раскачивались в такт движениям. Угли трещали в моих венах. Мои рыдания сузились, набирая скорость по мере того, как нарастало удовольствие, от клитора до пальцев ног.

Поэт нашел потайную точку и атаковал. Со свирепым мычанием шут повернул таз и бросился на это узкое место, пока я не начала извиваться на нем, вытянув ноги над краем моста. Ощущения сошлись на вершине моего тела. Я сделала паузу, замерла и вцепилась в Поэта, пока жар раскручивался внутри меня.

А затем я взорвалась. Мои кости задрожали, киска сжала его эрекцию, и я закричала ему в рот. Я вибрировала на его коленях; спазмы прошивали меня, пока я кончала на члене моего шута.

Поэт застонал в знак одобрения. Он проглатывал мои беспорядочные звуки, словно они имели вкус вина.

А затем он продолжил толкаться.

Прежде чем я успела полностью прийти в себя, его бедра рванулись между моих ног. Удар окатил меня новой волной жара; мои губы оторвались от его лишь для того, чтобы выпустить новый шквал криков. Я никогда не была такой раскрытой, такой промокшей, но Поэт наклонил свой член под невозможным углом и вонзился в меня, создавая новую волну трения.

Я снова начала двигаться. Только на этот раз я обхватила его затылок и прижалась к нему, прикоснувшись своим лбом к его. Мои глаза приковались к его глазам, цепляясь за этот магнетический взгляд. Пока он вбивал свой член в мою пизду, я не отводила взгляда и никогда больше не отведу.

Мои стоны вырывались, как битое стекло, осколками и жгуче. Не потому, что было больно, а потому, что то, как он занимался любовью, могло разрушить человека, а то, как он трахался, могло разжечь костер. И я хотела, чтобы он чувствовал то же самое. Мне нужно было, чтобы он чувствовал, как я его люблю.

Поэтому, когда я резко крутнула бедрами, стоны Поэта усилились, а его лицо обмякло. Этот знойный голос зашуршал сквозь мои промокшие волосы. Я брыкалась, пока не потеряла всякое понимание чего-либо за пределами этого укрытия.

Поэт вонзил член в меня и зашипел:

— Я люблю тебя больше.

Во второй раз я разлетелась на части. Оргазм разорвал мое тело; полосы удовольствия множились по плоти. Я сжалась вокруг члена Поэта в тот самый момент, когда он вонзился в мои стенки быстрыми, неглубокими толчками. Он бил в меня, в меня, в меня.

Наконец его глаза напряглись и вспыхнули. Мой шут замер — а затем зарычал в верхушки деревьев, когда его член дернулся, изливая семя между моих складок. Он кончал громко, и эта сила сотрясала его мышцы и размыкала челюсть. Беспомощные звуки вырывались из его горла, заливая мои уши самыми прекрасными, хаотичными звуками.

Как же я помнила это. То, как он выглядел в момент оргазма.

Мышцы Поэта сдались, содрогаясь, словно упавшее дерево. Его стоны слились с моими, а остатки удовольствия долго не желали угасать. В конце концов, какофония стихла, наши влажные тела тяжело ловили кислород, а рты сомкнулись. Мы рухнули друг на друга, пока эхо дождя со свистом врывалось в пейзаж и барабанило по моим пальцам ног.

Обессиленный, Поэт снял мои ноги с перил и впечатал меня в себя. В тандеме я бросилась в его объятия и обвила руками его шею. И все это время его член оставался твердым и находился внутри меня.

Неконтролируемо дрожа, я уткнулась лицом в его горло и растворилась в его объятиях. Его сердцебиение колотилось о мое. Пока ливень омывал нас, мой шут зарылся пальцами в мои волосы и нащупал ту самую заплетенную прядь, где в слои были вплетены маленькие дубовые листочки.

Наконец он заговорил. Его благоговейный голос сорвался, словно он задерживал дыхание целую вечность.

— Бриар.

Наконец последний узел между нами развязался. Я подняла голову, чтобы обхватить его челюсть и провести губами по его губам, а уголки моего рта поползли вверх. Тут же его грудь загрохотала, и моя улыбка стала шире. А затем мы захихикали — все еще постанывая, но в то же время смеясь.

Спрятавшись в этой клоаке, я сделала самый глубокий вдох в своей жизни. Выдыхая, я прошептала так тихо, что даже дождь не мог услышать. Только мы вдвоем уловили звук его имени, когда оно сорвалось с моих губ.

— Фениен.

13

Поэт

Вот оно. Мое настоящее имя.

Давным-давно в Весне, когда я впервые открылся ей и сделал ее своей, я прошептал это имя. Признание сорвалось с моего языка, как стон, и этому искушению было невозможно противостоять.

Ради безопасности я всю жизнь прятал эту часть себя, скрывая правду за пресловутой маской. Но она появилась слишком резко и неожиданно. Забрала все то, что всецело принадлежало мне, и разделила на нас двоих. И довериться ей стало гребаной неизбежностью.

Было ли это имя удивительным? Неподходящим или невыразительным? Когда-то я так думал, но теперь, слетев с ее губ, оно обрело иной вес и смысл. Заиграло совсем другими краскам. Стало источником тепла в этом мире.

Гортанный звук вырвался из моих легких и растекся по губам Бриар. Ее придыхания — тихие хныканья, свидетельствовавшие о том, насколько основательно я ее оттрахал — пробудили мой член к жизни. Кровь прилила к головке через считанные секунды после достижения зенита. Ее обнаженное тело прижималось к моему, грудь трепетала, и я собирал каждый ее вдох и выдох.

Она обмякла, растворяясь в моих объятиях. Я наслаждался ароматом терпких яблок и свежего пергамента, смешанным с запахами пота и недавнего секса. Она кончила на моем члене так неистово, что мои чувства практически ощущали вкус ее оргазма.

Вскоре я тоже это сделаю — пройдусь языком по ее щели и поймаю этот прелестный маленький клитор губами. Да, я сделаю это и многое другое. Ведь нам нужно было наверстать уйму упущенного времени.

Пульс Бриар колотился в бешеном темпе, и она тяжело дышала мне в губы. Я притянул ближе; от этого движения ее ноги еще шире раздвинулись на моей талии, а член вошел глубже. Принцесса ахнула, и возбуждение заблестело в ее зрачках.

Это, а еще ликование. Ее радужки сверкали, как фейерверки. Она явно была рада меня видеть.

Сердце колотилось в грудь, как после дикого спринта. Пока дождь свирепствовал, заливая окрестности и промачивая платформу, я пожирал Бриар глазами. Мои пальцы скользили сквозь ее волосы, обрамлявшие лицо темно-рыжими прядями. Раскрасневшаяся кожа подчеркивала веснушки на носу. Блядь, я хотел слизать каждую из них.

Но еще больше я хотел четко видеть каждую деталь. Хватит с меня этой промокшей насквозь чепухи. Я видел ее в лунном свете, на фоне блеска бури. Теперь я увижу ее в свете огня.

Должно быть, вид у меня был ненасытный, потому что ее дыхание участилось, а этот блестящий пульс забился в два раза быстрее. Мы смотрели друг на друга, наши взгляды сцепились, пока я медленно вытаскивал свой член, намеренно затягивая движение, чтобы она прочувствовала каждый дюйм.

В то же время она напрягла свою пизду и приподняла бедра, чтобы высвободить меня. Ее ресницы затрепетали, а мои веки стали такими же тяжелыми. Трахаться под дождем было божественно, но это ничуть нас не насытило.

В спешке Бриар сползла с моих коленей и вскочила на ноги. Я сорвался со скамьи и протянул руку, чтобы схватить ее, но она первой поймала мои жадные пальцы. Потянув меня за собой, она произнесла:

— Сюда.

Потоки дождя лились по навесу моста. Она вела нас, пока мы пробивались сквозь стену воды и неслись по мосту. В какой-то момент она остановилась и крикнула сквозь грохот:

— Подожди. — А затем двинулась, чтобы наклониться и собрать нашу выброшенную одежду свободной рукой.

К этому времени мое тело гудело. После трех месяцев бездействия со мной шутки были плохи. Едва ли я позволю ей наклонить эту задницу перед моим взором без последствий.

— Брось их, — прорычал я, поднимая Бриар и таща ее по мосту.

Конечно же, позади меня раздался благоразумный протест:

— Одежда…

— К черту одежду.

Смех Бриар просочился сквозь ливень, пока я шел с ней по переходам. Однако, в конце концов мои ноги замешкались, а взгляд заметался по бесконечной сети домов на деревьях, лестниц, помостов, мостов, балконов, подвесных конструкций и смотровых площадок. Пейзаж был чудом, за исключением одной проблемы: я понятия не имел, куда, блядь, я нас веду.

Позабавленная, Бриар взяла инициативу в свои руки и бросилась вперед, сжимая мои пальцы.

— Это недалеко.

Каждые несколько шагов я тяжело дышал и разворачивал ее к себе. Мои руки то и дело касались ее тела, а ненасытный рот обрушивался вниз, чтобы захватить ее губы.

Я с размаху ударил ладонью в дверь дома на дереве. Она распахнулась, дождь забарабанил по коврику, когда я втолкнул Бриар внутрь и с грохотом захлопнул створку. В изолированной темной гостиной наше громкое дыхание заполнило пространство. Я прижал Бриар к двери и зафиксировал там; наши мокрые тела с шлепком столкнулись.

Восторженный свет переполнял ее глаза, когда я уперся одной рукой возле ее головы, загоняя в ловушку. Она ахнула, когда моя вторая рука обхватила ее задницу, я практически всем своим телом вжимал ее в фасад.

Мои губы смяли ее, поглощая вздох наслаждения Бриар. Я замычал ей в рот; мой язык боролся с ее языком. Господи, просто великолепно. Скажи кто угодно, что это всего лишь сраный сон, я со стопроцентной вероятностью снесу ему башку.

Бриар заскулила и потянулась ко мне, ее руки искали, за что уцепиться. Тем не менее, мой голос остановил ее движения.

— Я буду наслаждаться тобой всю ночь напролет.

Бриар вздрогнула. Но вместо того, чтобы раствориться в этом обещании, внезапная мысль нахмурила ее брови. Дерьмо. Я знал это выражение и сделал предсказание еще до того, как она подняла палец и очертила линию моей челюсти:

— Но сначала…

Проклятье. Теперь моя колючка нуждалась во мне иначе, и мои инстинкты откликнулись. Я склонил голову в знак поражения, мои мышцы вибрировали от желания.

Мне потребовалось мгновение, чтобы, блядь, успокоиться, а затем я поднял голову. Наши взгляды встретились. Черт, восхитительно.

Я прижался к ней и слушал чужое дыхание. Поскольку гостиная, столовая и кухня находились внизу, было логично предположить, что спальня и ванная найдутся на втором уровне. Я пересек небольшое жилище, потратив мгновение, чтобы отметить кресла для чтения в клетчатой обивке, приютившиеся среди книжных полок, и крошечные горшочки с травами, растущими на подоконнике.

Поднявшись по лестнице, я вышел в лофт с гобеленом в виде лисы, висящим над каминной полкой; бра обрамляли зеркальный комод, а в изножье кровати стоял сундук. Помимо этого, было легко заметить индивидуальные штрихи, которые Бриар добавила для себя: спасенная ткань, которую она превратила в шторы, обложки старинных книг, выставленные на видном месте на полке, и заново выкрашенная скамеечка для ног, на которой стояла ваза с цветами.

Взяв полотенце из ванной, вытерев нас обоих и зажегши бра, я уложил Бриар на кровать и забрался следом; я крепко прижал ее к себе, пока она натягивала одеяла. Снаружи буря била в оконные стекла. Я перекатился на бок и смотрел, как свет свечей просачивается сквозь пледы, освещая веснушки, рассыпанные по ее носу.

Вот так. Теперь я мог сосчитать каждую восхитительную веснушку.

Какое-то время мы обнимались и смотрели друг на друга, будто запоминая этот момент. Рассеянно ее пальцы очерчивали мое лицо, а мои руки выжигали дорожку по ее бедрам и копчику.

Ее голос дрогнул:

— Ты пришел за мной.

— Ты сама привела меня к себе, — прохрипел я, вспомнив ту самую последнюю книгу из ее любимой серии. — Твоя печально известная героиня сбежала в изолированное место из фольклора. — Я провел черным ногтем по одной из ее упругих грудей, наслаждаясь тем, как ее плоть покрывается мурашками. — А я знаю свою колючку. Вполне логично, что ты отправилась туда, что напоминает ту обстановку, как бы сильно ты ни предпочитала реалистичные тексты вымыслу. Неспроста эта серия была твоей любимой.

На самом деле я забрал книги из Королевского Убежища и привез с собой, чтобы сделать ей сюрприз, что я и сделаю, когда придет подходящий момент. А пока мой голос поплыл в темноту.

— В глуши священной воцарится она.

— В тайных деревьях — ее сторона, — закончила Бриар с улыбкой. — Ты запомнил эту часть.

— С тобой я помню все. И учитывая, что ты только что прочитала мне этот отрывок после сеанса хорошего траха, как я мог забыть? Кроме того, я считаю себя хорошо осведомленным о каждом твоем мотиве. Моя жизненная цель — в совершенстве овладеть всем, что касается Бриар. И, смею сказать, пока что я справляюсь весьма неплохо. Когда-нибудь ты больше никогда не сможешь от меня спрятаться, даже если окажешься посреди бушующего океана Лета или на вершине какой-нибудь богом забытой горы Зимой.

— Я делаю одно краткое заявление, а тебе, естественно, требуется монолог для ответа, — притворно упрекнула Бриар. И это несмотря на то, как ее губы изогнулись вверх, нежность смягчила тон, а глаза заблестели.

Я отплатил за ее притворное неодобрение собственным дразнящим заявлением:

— Неужели ты и вправду ожидала от меня чего-то меньшего, чем излишество?

— Твоему тщеславию будет приятно узнать, что я зачастую возлагаю весьма высокие ожидания на твои поступки. И даже в этом случае ты превосходишь их на регулярной основе.

— Превосходно, — злорадствовал я, проводя пальцем вверх и вниз по этой груди. — Только посмотри, на какие муки я пошел, чтобы организовать это воссоединение. Я использовал каждую хорошую ленту в своем арсенале, чтобы проложить этот след. — Мои губы скривились в дьявольской ухмылке. — Чтобы лучше видеть, как ты охотишься за мной, словно за сокровищем.

— А я-то думала, это потому, что ты даешь мне выбор, возвращаться ли к тебе.

— Так и было. Твой шут просто приукрашивал.

Бриар изобразила серьезное выражение лица, подыгрывая мне кивком:

— О, ну конечно.

Ее внимание скользнуло с моих глаз на губы, а затем опустилось к талии.

Я провел достаточно времени, любуясь своими достоинствами в зеркале, чтобы знать, что она видит. Секс под дождем оставил меня таким же растрепанным, как простыня после ночи метаний. Мои волосы были взъерошены, а сурьма, подводившая глаза, размазалась. И все же мой неряшливый вид оказал самое опьяняющее воздействие на лицо Бриар. Оттенок розового залил ее щеки, а пульс на шее забился, как приманка, готовая меня поймать.

Как, черт возьми, мне удалось просуществовать хоть секунду без этой женщины? Если бы не то электричество, которое пронзило меня в тот момент, когда наши взгляды столкнулись сквозь бурю, я бы назвал эту ночь миражом. Одним из многих за последние месяцы.

Мой голос огрубел, опьяненный запахом принцессы и температурой ее тела.

— И все же, мне было нелегко удержаться от того, чтобы не пронестись через все это место и не схватить твое тело в тот самый миг, как ты появилась в поле зрения. — Я дотронулся до ее волос. — Ты так меня завела, что я мог бы снести этот богом забытый анклав. Поэтому мне следует отдать должное моей сдержанности. На что только не пойдешь ради драматизма и широких жестов.

— Как… — произнесла она. — Как ты узнал… что я буду там?

Мой палец замер.

— Я не знал.

Ее дыхание изменилось. Эти дразнящие вдохи остановились, словно балансируя на внезапном краю пропасти. Настоятельность овладела ее чертами: следующий вопрос был жизненно важным. Я мог догадаться о теме и обожал эту женщину за это еще больше.

— Как он? — взмолилась она, сжав мою руку и переплетя наши пальцы. — Расскажи мне все.

— Нику в безопасности, — заверил я ее. — В наше отсутствие он находится под строгим наблюдением, за главного — Эйр. К тому же, две определенные дамы помогают присматривать за Нику. Физически он здоров. Увы, эмоционально… — Я замолчал, вспомнив ночь, когда нашел сына в гардеробной Бриар, когда ему снился кошмар. — Он скучает по тебе.

Ее подбородок задрожал.

— Я думала о нем каждую секунду. — Она поцеловала костяшки моих пальцев и прошептала: — Так же, как и о тебе.

Я зажмурился и потерся носом о ее ладонь, пока она продолжала:

— А матушка? Все остальные?

Дерьмо. Что сказать.

Рассказать ей о боли и ужасе, через которые проходила Авалея, о том, как женщина страдала в тишине, играя роль королевы в первую очередь, а родителя — во вторую, и все это ради своей нации? Если бы какой-нибудь двор сотворил с Нику то, что сделали с Бриар, я бы содрал кожу со всех жителей заживо. В этом плане у матери Бриар было куда больше стойкости, чем у меня.

Я не знал милосердия с тех пор, как Бриар ушла. Это была еще одна сложная тема для разговора.

Я никогда не солгу ей. Моя своевольная колючка могла выдержать тысячу бурь и пожаров, но прямо сейчас моей задачей было разгладить этот сморщенный подбородок. Со всеми тонкостями жизни нашей семьи она сможет разобраться позже, когда выспится в моих объятиях.

Но если я не буду осторожен, Бриар раскусит мою чушь. Тщательно подбирая слова, я сказал:

— Твоя матушка боится твоего возвращения так же сильно, как и жаждет его.

Бриар впитала мой ответ и содрогнулась. Что касалось остального, она слушала, пока я излагал ей сокращенную версию положения дел в Осени, отвечая на каждый вопрос с тактом шута, который знал, что лучше не оскорблять свою принцессу фальшивыми любезностями. От скептицизма среди двора и совета до общественных волнений и продолжающегося бесчеловечного обращения с прирожденными душами — я преподнес это Бриар начистоту. Это она могла вынести и без подготовки.

Ветер толкал тонкие ветви в окно, яркие листья блестели сквозь темноту снаружи, а дождь барабанил по карнизам дома на дереве. Внутри скрипел фундамент, и этот звук напоминал мне о том, как, блядь, высоко мы находились.

Судя по тому, что я ей рассказал, я чувствовал, как в голове Бриар крутятся шестеренки. Несколько минут назад она была удовлетворена и расслаблена, но теперь она бросится в бой, загоняя себя за пределы возможного. Если она не даст своим мыслям передышку, время на то, чтобы все обдумать, этот стресс принесет больше вреда, чем пользы.

Нет. Только не пока я здесь.

Я вмешался, проведя пальцем по одинокой косичке, вплетенной в ее распущенные волосы; плетение было украшено миниатюрными золотыми дубовыми листочками. Ее локоны отливали красно-золотым в приглушенном свете.

— Мне по вкусу это маленькое изменение. Дикие земли Осени тебе к лицу. — Обхватив ее за талию, я приподнял обнаженное тело Бриар и проворковал: — А теперь доставь мне удовольствие и расскажи о том, как ты продолжала покорять этот Сезон. Похоже, ты основала здесь неплохую заставу. Дикий замок из деревьев, подходящий для непокорной наследницы.

В течение следующего часа Бриар рассказывала мне о своем путешествии. Долгая и опасная поездка. Бродячие мясники и плотоядная фауна, которых ей и нашим друзьям удалось избежать. Затерянные Дома-на-Деревьях и тот мудрый дуб, который даровал ей частичку себя.

Было бы преуменьшением признать, что у меня отвисла челюсть, когда я впервые проскакал галопом сквозь туман и увидел это место. Вид хижин, подвешенных на высоте бесчисленных футов в воздухе, спрятанных среди богатого гобелена листьев, которые блестели, как витражи, был необычайным. Панорама помостов, винтовых лестниц, мостов и столбов, затейливо вырезанных из дерева, могла соперничать с талантами величайших художников Весны.

И все же. Все это меркло по сравнению с тем, как я увидел рыжие волосы и потрясающее лицо Бриар под дождем.

— Затерянные Дома-на-Деревьях — это сокровище, — сказала она; ее дыхание скользило по моим губам, а пальцы выжигали дорожку по моей челюсти. — Это скрытая жемчужина моей земли, и все же о ней знают повсюду. Говорят, это родина сказок, во всей их мрачности и жути. — Она улыбнулась. — Но также и в их очаровании и притягательности. Это место показывает лучшее и худшее в себе, в зависимости от того, кто осмелится переступить его границы.

Я заправил прядь волос ей за ухо.

— Но ведь именно Греховная Весна является центром творчества в Темных Сезонах. Можно было бы предположить, что этот регион будет находиться именно там.

— Только не когда дело касается историй. Они универсальны и процветают повсюду. Твой Сезон может лидировать в нашем мире по части стихов, эпических баллад, пьес и большинства вымышленных романов, но у каждой нации есть свое влияние на книги и их содержание. — Пальцы Бриар скользнули по моей шее. — Этот анклав был построен ремесленниками — не Мастерами, а мизантропичными строителями с огромным талантом, предпочитавшими жизнь в одиночестве. Они объединили усилия с теми, кто обладал магией, когда такие существа еще ходили по этому континенту, и жили здесь, пока все эти культуры не вымерли. В детстве эти сказки не давали мне покоя. — Ее глаза опустились на мою грудь. — Тогда я была другим человеком.

Я подвел палец под ее подбородок и поднял ее взгляд к своему.

— Будь это правдой, ты бы не влюбилась в распутного шута и его сына.

Уголки губ Бриар поползли вверх, гордость согрела ее лицо.

— Иногда я опасаюсь этого места. А иногда чувствую себя польщенной тем, что оно позволило мне найти здесь убежище. Чтобы получить этот доступ, нужно понимать лес. Во многих отношениях это действительно замок. Крепость из леса.

— Восстановленная наследницей Осени.

Вместо того, чтобы воодушевить ее, комплимент бросил тень на лицо Бриар.

— Единственное условие для обитателей — уважать это место. И если не считать этого требования, я верю, что Затерянные Дома-на-Деревьях приняли бы любого человека, кем бы он ни был.

И прирожденных душ тоже. Вот что она имела в виду. Это объясняло благоговейные и мрачные нотки в ее голосе. По сравнению с этим она возмущалась неспособностью своего собственного замка принимать всех людей так, как это делало это место.

Бриар говорила с благоговением. Но когда она замолчала, я подтолкнул ее:

— Но?

Она сжала мою шею, и ее глаза вцепились в мои.

— Без тебя ни одно место не будет домом.

Наклонившись, я провел губами по ее губам.

— Теперь я здесь, моя колючка. — Затем я отпрянул и приподнял бровь. — И никаких отчитываний? Значит ли это, что ты не жалеешь о моем весьма откровенном появлении, несмотря на риски?

Дыхание Бриар обдало мои губы.

— Я никогда не пожалею о том, что ты у меня есть. — Она запнулась. — Но я боюсь. Мои поступки причинили боль Нику. Они причинили боль тебе и всем, кто мне дорог. Я не смогла их защитить. — Этот непоколебимый голос надломился, словно кто-то перерубил его топором. — Я потерпела неудачу.

Я схватил ее за щеки и прошипел:

— Никогда, блядь, не говори так.

— Я потеряла отца, я потеряла королевство и чуть не потеряла тебя. И каждый раз это была моя вина.

— Тише. — Я прижал палец к ее губам. — Ты сохранила моего сына в безопасности. Ты не дала использовать всех прирожденных душ в том подземелье в качестве пешек, не дала убить невинных граждан в рамках чьего-то хитроумного плана по твоему свержению. Тебя предали, преследовали и ударили ножом.

— И все же вот она ты, все еще живая, со стальным бьющимся сердцем и частичками этой земли, вплетенными в волосы. Ты, моя сладость, как клены этого королевства — выносливая, рожденная противостоять стихиям сквозь течение времени. — Я провел большим пальцем по ее щеке, а затем запустил пальцы в ее влажные волосы. — Ты — клинок Осени и ее щит. Я знаю этот решительный изгиб подбородка. Он никогда не бросал тех, кто ей дорог. — Моя хватка ослабла. — Нет. Это я подвел тебя.

Шок вспыхнул в зрачках Бриар. Поморщившись, она покачала головой.

— Поэт, нет.

— Думаешь, я не виню себя каждый день за то, что с тобой случилось? Моя ненависть к Ризу — это вторая натура. Но в большинстве дней я ненавижу себя еще больше.

— Поэт. — Она схватила меня за затылок и прижалась своим лбом к моему. — Не смей.

— Я знаю. Какой позор. Мое тщеславие уникально в своем роде. — Мой взгляд приковался к принцессе; вид того, как она разрывает мои слова на части. — Прости, Бриар.

— Хватит, — потребовала она. — За что прощать? Ты — это грех и жертва. Твои слова могут заставить человека истекать кровью сильнее, чем оружие. За это не нужно просить прощения.

Ответ Бриар воскресил мою претенциозную сторону.

— Продолжай, — пригласил я.

Короткий смешок сорвался с ее губ, прежде чем она стала серьезной.

— Ты — отец, который разрушил нацию ради своего сына. Ты открыл принцессе страсть и жизненную силу.

— Да. Я и вправду наслаждался, открывая тебя. — Теперь я одарил ее озорной ухмылкой. — Причем весьма глубоко.

Она яростно закивала.

— И я ожидаю, что ты будешь делать это целую вечность. Но, кроме того, ты дал мне силу, о которой я даже не подозревала.

— Ах, но я лишь разжег то, что уже было внутри тебя.

— Это не умаляет того, что ты сделал.

— Как и отсутствие короны не умаляет того, кто ты есть.

Бриар снова коротко кивнула.

— Тогда решено. — Затем проницательная женщина уставилась на меня. — Твоя очередь. Что ты от меня скрываешь?

Время уклоняться. Я закатил глаза и пошевелил пальцами.

— Чепуха. Я ангел.

— В дьявольском обличье.

— Разве я не могу носить обе личины? В кружевах и коже я выгляжу весьма съедобно.

К сожалению, Бриар лишь молча смотрела на меня, пока я не вздохнул:

— Возможно, я пытался убить Риза.

Вздох принцессы разрезал комнату. Она спрыгнула с матраса, одеяло упало с наших голов, пока она смотрела на меня сверху вниз. Ее груди тяжело и великолепно покачивались, под стать выражению ее лица.

Я схватил ее за руку.

— Шуты никогда не извиняются, так что не жди этого от меня. Лето забрал у тебя Осень. А потом он забрал тебя у меня, — озвучил я. — Ты имеешь свойство пробуждать в этом жонглере как этическое, так и жестокое. Если кто-то нанесет тебе хотя бы порез бумагой, моего языка будет недостаточно. У меня появилась привычка превращаться из греховного трикстера в защищающего альфу. Короче говоря, в твое отсутствие я был плохим шутом и плохо себя вел.

Бриар потребовалось мгновение, чтобы обрести дар речи.

— Как будто в моем обществе ты когда-либо вел себя иначе.

— Верно. Моя непослушность требует больших усилий.

— Поэт.

— К сожалению, он все еще жив, хотя и несколько деформирован. — Я не стал отказывать себе в удовольствии произнести это вслух. — Я его поджег.

Еще один вдох Бриар. Я склонил голову, но мой тон был каким угодно, только не раскаивающимся или игривым.

— Ты наконец-то возмущена моими выходками?

Сквозь тень она смотрела на меня. В тусклом свете комнаты силуэты дождевых капель скользили по ее лицу. Она выдохнула, сотня мотивов и последствий пронеслась в ее голове, прежде чем она призналась:

— Только тем, что меня не было рядом, чтобы помочь.

Ответ повис между нами. Ярость и стыд выжгли эти слова, потому что однажды она сама бросилась на Риза, одержимая желанием разрубить его на куски после кровопролития во дворе. Именно я не дал ей отнять жалкую жизнь этого говнюка. Не потому, что не хотел, чтобы она преуспела, а потому, что это закрепило бы за Бриар еще более ужасную участь. Участь, ради предотвращения которой я бы стер замок в порошок.

Секунду спустя я увидел перемену в моей колючке. Ее черты обострились от убежденности; наши мысли слились воедино: была разница между искушением, которое придает сил, и тем, которое ослабляет. Быстрое и безрассудное убийство Риза стало бы мимолетным приливом эйфории, как наркотик — дешевым и недолговечным удовольствием. В то время как на самом деле этой принцессе и ее шуту нужно было поддерживать определенные стандарты.

— Но мы должны быть умнее этого, — сказала Бриар. — Мы умнее этого. — Одеяла зашуршали, когда она сжала наши руки в кулак. — Давай никогда не будем такими, как он.

Мои губы изогнулись в дьявольской усмешке.

— Как ты и сказала. Мы хитрая парочка.

— Больше никаких бессловесных отступлений.

— Больше никаких безрассудных ударов.

Словно соблазняя, принцесса облизнула губы.

— Когда мы сделаем это, мы сожжем его.

Я обвил рукой талию Бриар и усадил ее на себя.

— Игра огнем против огня, — прохрипел я. — С удовольствием, Ваше Высочество.

Она поморщилась и покачала головой из стороны в сторону.

— Я больше не…

— Ты всегда будешь ею, — процедил я. — Ты рождена, чтобы творить историю, а не быть стертой из нее.

Чтобы пресечь любые дальнейшие протесты, мой рот метнулся и впился в изгиб ее шеи. Ошеломленный крик сорвался с языка Бриар. Ее сочное тело выгнулось, груди вжались в мое тело, когда следующие слова скатились с моего языка, как жидкий шелк.

— Моя колючка. — Я прижал ее к себе и приник к пульсирующей венке, втягивая ее между зубами, отрываясь лишь для того, чтобы произнести: — Моя равная.

А затем я снова нырнул, вылизывая и покусывая ее шею, пока она держалась за меня как за спасательный круг.

— Моя одержимость. — Я обхватил ее за бедра и прочертил клыками дорожку по ключицам, пока ее суставы не задрожали. — Моя любовь. — Словно пьяный, я перевел взгляд на нее и поклялся: — Моя принцесса, — прежде чем захватить ее рот.

Мой язык проник в нее, слизывая ее стоны. Расплавленный жар вытек из нее и смочил головку моего члена.

— Моя.

— Твоя, — отозвалась она, и еще один стон вырвался из нее, когда я подтолкнул свою твердую головку между ее складок; это движение выдавило еще больше влаги из щели. Сквозь ее скулеж я промурлыкал: — Ты скучала по мне, Сладкая Колючка?

— Сезоны, — всхлипнула она. — Да.

— Как сильно? — скомандовал я, прощупывая ее стенки дюйм за дюймом, вытягивая кончик, как дразнилку. — Покажи мне, как сильно было больно.

Дождь выбивал беспорядочный ритм по оконным стеклам. Внутри температура росла, пока я продолжал раздвигать ее ленивыми толчками своего члена. Бриар вскрикнула, обвив мое тело своими обнаженными конечностями и мягко покачивая бедрами на мне.

Я застонал.

— Как же я жаждал тебя, — проворковал я, прежде чем провести языком вверх по ее горлу. — Если бы не мой сын, я бы сошел с ума. — Моя голова склонилась к ее грудям, и я мазнул языком по одному соску. — Не мог ни есть, ни спать, ни думать.

— Пожалуйста.

Да. Хорошая маленькая принцесса.

Я поднял голову и прошипел ей в губы:

— Ты успокаивала мои кошмары и разжигала мои сны. Каждый раз, когда я сжимал свой член, я слышал эхо твоего стона. — Быстро поцеловав ее, я промычал: — О, какие порочные вещи я заставлю тебя почувствовать. Как я собираюсь наказать тебя за то, что ты меня покинула.

Бриар извивалась у меня на коленях. С растрепанными волосами она раскинула вокруг меня свои ноги, словно подношение.

Я буду трахать тебя всю ночь напролет. Вспомнив, что я сказал, когда мы только ворвались в дом, она обожгла мои губы своим ртом.

— Тогда сделай это. Сдержи свое обещание.

14

Бриар

Глаза Поэта сверкнули. Я знала это чувство, эту первобытную потребность в нем.

Расплавленный звук сорвался с горла шута, пролившись сквозь меня, словно карамель. Он сжал мои ягодицы, рывком притянул к себе и захватил мой рот своим. Я вздохнула и обвила руками его крепкие плечи, готовясь принять на себя всю тяжесть его поцелуя. Язык Поэта скользнул по линии моих губ. Он прижал меня к себе, и я практически слышала его сердцебиение. Я чувствовала его каждой клеткой своего тела.

Он всегда был таким. Напористым, грубым, игристым. Был сраным торнадо, сносящим на своем пути все, что прибито и не очень. Шут целовал так, словно это было в первый и последний раз. Страстно. Собственнически. Он подстроил свой рот под мой, и этот ритмичный рывок утянул меня в лихорадочный сон.

Мой язык дрожал, сплетаясь с чужим. Жаждая большего, я зарылась пальцами в его волосы. Черт. Ему наверняка это нравилось.

Еще одна вещь, которую я так хорошо помнила. Он никогда не брал меня нежно, словно я могла сломаться. Даже когда все происходило медленно и томно, он сражал меня наповал своей энергией и выносливостью. Мой шут трахал и целовал так, словно я была неуязвима — способна принять все, выдержать что угодно. В каждом прикосновении, ласке и оргазме мы были равны по силе, прочны, как любая крепость. Именно так ощущалось слияние с ним.

Всхлип вырвался из меня, приглушенным звуком пролившись в комнату. Спровоцированный этим звуком, Поэт нежно замурлыкал. Он обвил руками мою талию и перевернулся, увлекая меня на кровать. Потолок перевернулся, моя спина ударилась о матрас, а одеяла упали на пол.

Мои бедра раздвинулись вокруг ширины его таза, ноги закинулись по обе стороны от его упругой, голой задницы. Поэт навис над моим телом, опираясь на руки. Черные пятна сурьмы подводили его глаза, которые сверкали, глядя на меня сверху вниз.

Его член, тяжелый и горячий, прижался к моей щели. Вид и ощущение его пропитывали меня насквозь, так что я плавилась на его головке. Веки Поэта полуопустились, но его мышцы напряглись, сдерживаясь.

Вместо того чтобы поддаться, он наклонился вперед и провел кончиком языка по раковине моего уха. Затем прошептал:

— Не двигайся, Ваше Высочество. Иначе этот шут заставит тебя пожалеть об этом.

Гусиная кожа покрыла мое тело.

— Что ты собираешься…

Его палец прижался к моему рту.

— И никаких жалоб.

Но когда я издала недовольное кряхтение, он ответил гортанным смешком.

— Упрямая наследница.

Быстрее, чем я успела осознать, шут поднялся с кровати, двигаясь по-змеиному плавно. Я едва успела выдать еще один протест, как он растворился в тенях и отошел. Рельефные мышцы задницы Поэта перекатывались в такт его шагам, и это зрелище лишило меня дара речи. Высшие Сезоны, эти ямочки.

Он вальяжно спустился вниз. Однако прежде чем шут исчез, он слегка повернул голову и приложил палец к губам, напоминая мне. Ни слова, ни движения. Если я нарушу это правило, он узнает. Даже не будучи здесь, он все узнает.

Я услышала, как открылась входная дверь; шум дождя ворвался в хижину, а затем створка снова захлопнулась. Он вышел на улицу? Зачем? Я нахмурила брови; предвкушение столкнулось с раздражением. Я лежала, раскинувшись на кровати, разгоряченная его наглостью и видом его ягодиц, которые теперь были так недосягаемы. Этот мерзавец просто оставил меня здесь.

Что он сделает, если я ослушаюсь? Эта мысль вызвала легкую, будоражащую дрожь на моей коже.

Вздернув подбородок, я уперлась локтями в матрас и подтянулась поближе к изголовью. Маленький бунт, достаточный, чтобы спровоцировать его. С моим театральным шутом для этого редко когда требовалось много.

Мои губы изогнулись в улыбке. Но затем улыбка сползла, когда я услышала шум внизу. Щелчок засова заставил меня вздрогнуть; сердце забилось где-то в горле. По какой-то причине этот звук показался намеренным и решительным. Финальным, словно шут приближался к своей цели.

Звук шуршания пронесся по дому на дереве, за ним последовал мокрый шлепок какого-то узла. Должно быть, он собрал нашу брошенную одежду. Но это не могло быть единственной причиной. Нет. Он вышел наружу за чем-то еще.

Внезапно я уже не могла решить, было ли умно или глупо не прислушаться к предупреждению шута. Тяжелые шаги загрохотали по лестнице. Я заерзала, а затем заставила себя замереть, когда он появился, словно инкуб.

Это зрелище лишило меня дыхания. Он стоял там, мокрый и неземной; струйки воды сбегали от его ключиц. Тени скользили по лицу и телу, тщательно подчеркивая гладкие и твердые участки.

Точеные черты лица. Сверкающие зрачки.

Спортивное телосложение, высеченное из камня. Гладкий панцирь из кожи и жил.

Этот вид был слишком великолепен, чтобы быть реальным. Я поджала губы; будь проклято тщеславие этого мужчины. Никому не должно быть позволено выглядеть так, как он, хотя мой шут не согласился бы и назвал бы это своим правом.

Тем не менее, эгоистичный импульс завладел моими мыслями. Этот мужчина принадлежал мне. Он был моим, и только моим.

Взгляд Поэта пронзил комнату и выжег дорожку на моем теле. Его глаза поглотили меня, от пальцев ног до лица, прежде чем остановиться на щели между моими бедрами. Он изучал каждый дюйм моей пизды, как фанатик, как если бы это я не могла быть реальной. Масштаб его внимания превратил меня в насквозь промокшее месиво; жар согрел мои складки и залил щеки румянцем.

— Божественно», — пробормотал он. — Ты богиня Осени.

Черт. Никто никогда не говорил со мной в таком тоне. Даже после всего, что слетало с его губ, я к этому не привыкла.

— Я не знаю, как принимать такие комплименты.

— О, ты знаешь. Мне напомнить?

Я открыла рот, чтобы… по правде говоря, я не могла постичь, что собиралась сказать. В любом случае, слова покинули меня в тот момент, когда Поэт заметил, что я изменила положение на кровати. Его глаза закипели, радужки приобрели цвет озорства.

Он поцокал языком.

— Уже плохо себя ведем, моя колючка? — Уголок его рта искривился. — Как же я тобой горжусь.

Такая же гордость пронзила и меня. Однако я предупредила себя не недооценивать это потворствующее выражение лица. Этот шут намеревался искать возмездия.

Опять же, это было либо умно, либо глупо с моей стороны. Умно — потому что я хотела, чтобы он ошеломил меня удовольствием. Глупо — потому что он будет затягивать экстаз до тех пор, пока это не станет пыткой. Мы уже играли в такие игры раньше, но этот опыт всегда казался новым, а результаты часто были непредсказуемы.

И ни разу я об этом не пожалела. Поэтому я сдержала ухмылку и вздернула подбородок еще выше.

Принимая вызов, Поэт вальяжной походкой направился ко мне. Мой взгляд скользнул с его порочного лица и наткнулся на красные ленты в его руке. Значит, он выходил за ними, но не только. Я заметила среди алых полосок еще один предмет. Что-то сужающееся, не такое длинное, как палка, но и не такое маленькое, как свеча.

Мое сердце пропустило еще один удар. Нервозность и искушение заискрились на коже.

— Что это?

Губы Поэта лишь скосились набок. Вместо ответа он остановился у изножья и положил предметы на сундук перед кроватью.

— Я бы хотел, чтобы ты держала эти роскошные ножки раздвинутыми для меня.

Подцепив одну из лент, он растянул ее горизонтально.

— К сожалению, ты настаиваешь на игнорировании моих правил, — сказал он, разглядывая промокший под дождем шнурок. — Давай убедимся, что это больше не повторится, хорошо? — Терпеливо он обернул ткань вокруг моей лодыжки, завязал узел на столбике изножья и потянул.

Я ахнула, мои мышцы напряглись, пока он переходил к противоположной лодыжке, раздвигая меня шире. Небрежно шут прошел к изголовью и проделал те же действия, привязав меня еще несколькими лентами к столбикам. Моя грудь вздымалась и опускалась, но я не просила его остановиться, потому что доверяла ему.

Поэт вернулся к краю матраса, где наклонился вперед и положил ладони по обе стороны от моих раздвинутых икр.

— Удобно, сладость?

Мои нервы затрепетали. Я смогла лишь кивнуть.

— Отлично. Хотя ты скажешь мне, если будешь недовольна. Сделай это, и я развяжу тебя в ту же секунду, как ты попросишь. А пока, обещаешь ли ты вести себя как принцесса с хорошими манерами?

Еще одна беспокойная улыбка грозила прорваться наружу. Я облизнула губы специально для него.

— Только если ты обещаешь удовлетворять каждый каприз своей леди.

— Как пожелаете. Я заставлю тебя почувствовать всё, о чём ты так долго мечтала. — Затем его озорное выражение лица потемнело. — Закройте глаза, Ваше Высочество.

У меня внутри все перевернулось. Это напомнило мне весеннюю ночь, когда он провел чем-то похожим на перышко по моей коже, пробуждая мое тело к жизни и шокируя меня стимуляцией. Тогда мое зрение скрывала повязка, но сегодня шут просто полагался на мое послушание.

Покорно я позволила векам закрыться. Инстинктивно я вытянула конечности, подставляя свои влажные складки под его взгляд.

Вздох пронесся по спальне. Его тембр стал хриплым:

— Шире, любовь моя.

Я подчинилась, разведя ноги еще шире. На что он промурлыкал:

— Блядское совершенство.

Желание скопилось внизу живота.

— Считать себя безупречной — это дерзость. Меня учили считать это верхом легкомыслия.

— Возможно, но это не меняет того, что я вижу.

— Я бы предпочла быть смиренной, чем совершенной. Это путь Осени.

— И все же тебе понравился комплимент. Маленькая лгунья, потому что я вижу это по румянцу, заливающему твои прекрасные щеки, и по тому, как изменилось твое дыхание.

— Это похоть, а не эго.

— Да, — протянул он так, что я почувствовала его взгляд на своей коже. — Это я тоже вижу.

Спустя мгновение я покачала головой и призналась:

— И мне нравится, как ты меня видишь.

Потому что, как бы я ни придерживалась своих слов, Поэт определял совершенство менее традиционным, непростительным образом, и он знал, как сделать такие нежности привлекательными. Я чувствовала в его голосе, как он характеризовал совершенство не как человека без недостатков, а просто как человека настоящего. И то, как этот кто-то очаровывал его.

Мне не нужно было быть идеальной ни для этого мира, ни для этого мужчины. Наоборот, он заставлял меня чувствовать себя настоящей, честной и обнаженной — и оттого еще более сияющей. С ним мне не нужно было притворяться или сопротивляться, а тем более — бояться неизвестного.

И поэтому я раскрыла свое тело.

— Я доверяю тебе.

Шершавый звук сорвался с губ Поэта, казалось, исходя из какого-то очень глубокого места. Кровать прогнулась под его весом, когда он расположился между моих раздвинутых бедер; его близость опьяняла.

Испарина выступила на моих ладонях. Мысленным взором я видела, как он стоит на коленях — мокрый, обнаженный и эрегированный.

Бабочки запорхали внутри, предвкушение разлетелось до самых краев моей плоти. Поэт оставался неподвижным, возможно, наблюдая за мной. Его безмолвное внимание, казалось, усиливало все, что делало мое тело, каждую его реакцию. Оно увеличило звук моего сглотнувшего горла и усилило пульсацию в клиторе. Неугомонность нарастала, пока я ждала, не зная, где он прикоснется ко мне в первую очередь, что он будет делать с этим длинным инструментом.