7

Бриар

— Нет, — прошипела я, лихорадочно ощупывая себя.

Лента могла только что соскользнуть и упасть где-то поблизости. В карман юбки, возможно. Или на носок сапога. Но ощупывание каждого стежка моей одежды ничего не дало.

Моя грудь втягивала воздух, а пот ручьем катился по позвоночнику под изумрудным хлопковым платьем. Резко обернувшись, я пронзила взглядом поганки и узловатый подлесок. Я сканировала каждый отросток и лиану, ища проблеск заветного красного цвета.

Когда я видела ее в последний раз? Когда в последний раз проверяла узел?

Как далеко позади?

Спотыкаясь, я раздвигала рыхлый кустарник. Паника стремительно перерастала в истерику.

— Нет! — закричала я достаточно громко, чтобы разбудить каждого спящего хищника в радиусе мили. — Нет, нет, нет!

Это было единственное, что у меня от него осталось. Это было единственное, что теперь связывало нас.

Упав на колени, я поползла по лесной подстилке; хрупкие багровые листья хрустели под моим весом. Мои ладони разгребали лесной мусор: я искала, рылась, обыскивала лес.

Мне нужно будет вернуться. Мне нужно будет пройти по своим следам.

В этот момент один тревожный звук разорвал лес.

— Бриар! — проревел настойчивый мужской голос с расстояния в несколько лиг. — Бриар!

В этот миг живая изгородь зашуршала. В поле зрения вклинилась мужская фигура: его яростные голубые глаза сверкали, в руке была зажата удавка. Элиот замер, натурально выпал в осадок, остановившись на месте, запривидев меня.

— Бриар?

— Она должна быть здесь, — в исступлении прохрипела я. — Она обязана быть здесь!

Осознание расслабило его черты лица. Я неотрывно и безудержно продолжала свои поиски. В какой-то момент Элиот все же заметил отсутствие моей ленты. И, кажется, отбросил собственное оружие.

Однако я не подняла глаз, чтобы проверить. Я продолжала карабкаться среди гальки и комьев грязи, даже когда Элиот снова позвал меня по имени.

Пожалуйста. Пожалуйста. Я почувствовала, как мои глаза стекленеют. Я протянула руку к очередному участку густого папоротника — когда чьи-то пальцы преградили мне путь. Я мгновенно остановилась. Шнурок из алой ткани лежал на пальцах моего друга.

Кислород покинул мои легкие. Я моргнула, глядя на ленту, а затем взяла ее дрожащими пальцами.

Поэт. Его имя дрожало на моих губах. И все же я сжала рот, удерживая имя где-то внутри себя, отказываясь выпускать его наружу. Если я произнесу это имя, я сломаюсь.

Судорожно сглотнув, я легким движением погладила браслет и осторожно обернула его вокруг запястья. Когда я закончила завязывать двойной узел, то заметила, как по земле расползается чужая широкая тень. Я вытянула шею и посмотрела, как Элиот садится передо мной на корточки: золотистые волны волос спадают на его лицо, щетина затеняет подбородок, а нежность переполняет зрачки.

Я открыла рот, чтобы заговорить, чтобы извиниться за то, что напугала его, но не смогла произнести ни звука. Вместо этого Элиот взял мое лицо в ладони, сказав, что мне не нужно произносить ни слова.

— Я здесь, — прошептал он.

Скуля, я бросилась к нему. Мой друг поймал меня и обвил своими мощными руками дрожащую фигуру, крепко прижав к груди. Ровный стук его сердца синхронизировался с моим, пока сухие рыдания вырывались из моего тела.

— Все хорошо, — хрипло пробормотал он. — Все в порядке.

Нет, это не было хорошо. Ничто из этого не было в порядке.

Его большие пальцы прошлись по моим щекам, когда я слегка отстранилась. Наши лбы соприкоснулись, и мы замерли так, пока другое теплое тело не прижалось к моему боку. Цветочный аромат духов Каденс убаюкал мои чувства, когда она обняла нас с Элиотом. Потерявшись в моменте, мы оба не услышали приближения леди. Мельком я увидела в нашей толпе лицо Каденс. Вечнозеленые волосы, под стать ее глазам, и редкое, сочувствующее выражение.

Повернувшись, она прислонилась подбородком к моему плечу и сплела свои пальцы с пальцами Элиота; мы втроем окуклились в единое целое. И это… эта часть была в порядке.

Гораздо позже, когда вечер скрыл лес в глубоких синих тонах, я смотрела на костер, рассеянно поглаживая браслет. Растопка шипела и трескалась, языки пламени выбрасывали в воздух искры. Огонь мог быть такой разрушительной силой — смертоносный, но очаровывающий, гипнотический и ошеломляющий.

Подойдешь близко — и он согреет тебя. Подойдешь еще ближе — и он причинит боль.

Боже. Какая мелодрама. Я начинала думать и говорить, как он.

Несмотря ни на что, мои губы изогнулись в грустной улыбке.

Мы — байка для посиделок у костра. Вот и все. Это — Всё, — произнесла я, и слова были тонкими, как струйки дыма, поднимающиеся от поленьев.

Тоска сжала мое сердце — задумчивый момент, который появился и исчез. Казалось, я не переставала испытывать боль с тех пор, как покинула замок. Мне следовало бы к этому привыкнуть, но навряд ли я когда-нибудь смогу.

Сидя на бревне, я обхватила колени руками. Вот так я притворялась, что мое прикосновение — это его объятие, мои пальцы — его руки, которые удерживают меня. Заставляют гореть от потребности. Вот так я вспоминала и считала каждое пламя, существовавшее между нами.

Свеча, в которой он однажды мне отказал. Камин в его покоях, где он впервые скользнул своим обнаженным членом по моей влажной сердцевине, подарив мне эротическое знакомство с сексом. Сотня костров, которые горели, пока он заставлял меня кончать рядом с ним. Байка для посиделок у костра.

Испытаем ли мы эту привилегию снова…

Все ли с ним в порядке, как он поживает, думает ли обо мне…

В безопасности ли его сын и счастлив ли…

И матушка. И так много других, ради которых я не могла быть рядом, которым никогда не смогу служить, с которыми никогда не построю будущее.

Проклятые слезы окаймили мои ресницы. Я попыталась не расклеиваться на пустом месте, затем выпрямилась и притворилась, что вожусь с выпавшей ресницей, когда приблизился чужой силуэт. Элиот пробрался сквозь подлесок; его широкое телосложение раздвигало ветки, и он опустился рядом со мной на бревно. Его ладони держали кружку чая, струйки пара несли ароматы яблок и осенних специй.

Элиот молча протянул кружку. Я моргнула, глядя на подношение, а затем на его черты лица. Проницательная, нежная улыбка скользнула по его губам.

— Твой любимый, — сказал он.

У нас были средства, но путешествовать незаметно означало, что остановки для пополнения припасов были редкими, что делало каждую унцию чая драгоценной. Ни разу за последние три дня мой лучший друг не налил чашку для себя, в то время как мы с Каденс стонали и ахали от облегчения с каждым новым глотком.

У меня во рту будто бы образовалась целая пустыня. Когда сумерки прогнали холод сквозь деревья, ароматная жидкость поманила меня.

Я отвела взгляд.

— Я не хочу пить.

— Ты уверена? — искушал Элиот. — Сегодня чертовски морозно.

— Мне тоже не холодно.

— Вот же врунья.

Моя голова резко повернулась к нему.

— У меня Осень в венах…

— Ты уже напоминала мне об этом. Много раз.

— …и мне не требуются земные блага. Как гражданка этой нации, я могу справиться с погодой. Потребуется нечто большее, чем ветерок, чтобы вывести меня из строя.

— Бриар. — Элиот посмотрел на меня понимающим взглядом, выпустив изо рта облачко морозного воздуха. — Тебе не нужно обдумывать каждое решение. Это всего лишь чашка чая. Просто возьми, блядь, эту штуку и скажи «спасибо».

Я изучила выражение его лица. Скрытое в нем намерение. Желание позаботиться обо мне. Мое нахмуренное лицо разгладилось, и я одарила его смущенной улыбкой, принимая кружку.

— Спасибо.

Когда я наклонила сосуд, ароматная жидкость проступило знакомыми вкусами. Я вздохнула, расслабляясь в этом маленьком комфорте.

Прижимая чашку к рукам, я наблюдала, как Элиот присел на корточки у костра и подбросил в него хвороста. Отблески пламени очертили татуировку лютни на боку его шеи — рисунок искажался от его движений, а мышцы под свитером перекатывались. Мой друг был наделен подтянутым телом, но он стал более суровым с тех пор, как мы в последний раз виделись в Весне. Грубая челюсть и длинные светлые волны, которые он собрал в пучок на затылке, шли ему. В отличие от его обычно ухоженного вида, теперь на его облегающей одежде были полосы грязи, сапоги покрывала засохшая жижа. Ему шел этот образ.

Кроме того, удавка, которую он положил рядом с ямой для костра, стала мне нравиться.

— Твоя техника улучшается.

Бревно содрогнулось под весом Элиота, когда он вернулся на свое место рядом со мной. Кривая усмешка изогнула его губы, не тщеславная и не скромная.

— Из твоих уст я с радостью приму комплимент, даже если на самом деле я не воспользовался этой штукой.

— Но твоя стойка и то, как ты обращался с оружием, — поручилась я. — Ты сделал это, не задумываясь, как будто это твоя вторая натура.

— Когда дело касается тебя, мой друг? Это всегда вторая натура.

— Я обожаю тебя за это. И это чувство взаимно.

Элиот поднял мою руку и поцеловал костяшки пальцев. Отпустив меня, он обвил рукой мои плечи и прижал к себе.

— Прости, что я не добрался туда достаточно быстро, чтобы найти ленту до того, как ты запаниковала.

Я прижалась головой к изгибу его шеи.

— Никогда не извиняйся за то, что не можешь контролировать.

— Скажу тебе вот что, — признался он. — Овладеть оружием так же сложно, как научиться играть на лютне, на что ушла большая часть моей жизни. Не то чтобы я стал выбирать между ними, и не то чтобы кто-то задавался вопросом, стал бы я, но мне нравится идея добавить свирепость и убийственную меткость в мой список навыков, и если то, что ты говоришь, правда, я, должно быть, способный ученик. — Прежде чем продолжить мысль, он остановил себя и повел плечом. — Или у меня просто амбициозный учитель.

Элиот явно и красочно преувеличивал. Я не сделала ничего выдающегося, кроме того, что научила его определять цель и бить точно. В этом все же у меня был некоторый опыт.

В любом случае я печально усмехнулась.

— Если я и была строга с тренировками, то только потому, что мы спасаемся бегством.

— Да. Это проблема, — поддразнил он. — С другой стороны, ты всегда была отличницей. Не то чтобы я когда-либо возражал, знаешь ли. Но прошло три дня, а я едва могу пошевелить руками.

Я открыла рот, намереваясь ответить, когда кусты затряслись. Женское: «Дерьмо!» и последовавшее за ним «Блядь!» просочились на поляну.

Каденс вышла из кустов со всей грацией тролля в бальном зале. Из ее локонов торчали веточки, за рифленую юбку зацепилось еще больше лиан, а подол был испачкан грязью. Леди шумела громче, чем бьющаяся посуда. Она кряхтела, изрыгала ругательства, проклинающие природу, а затем хлопнула себя по руке, будто невидимый слизняк решил обосноваться на ее рукаве.

— Уф. — Каденс пробиралась через бугорок обнаженных корней, потряхивая пальцами, словно тоже коснулась чего-то липкого, например сока. — Клянусь, это последний раз, когда я писаю в кустах.

Я сложила руки на коленях.

— Я предупреждала тебя не приседать рядом ни с чем, напоминающим цветочные клумбы.

— И не есть яблоки с зелеными листьями на черенках, не трогать неспелые корнеплоды или клюкву, не гладить восьмифутовых оленей, не покупать хлеб на закваске у разносчиков, не флиртовать с прохожими — я чертовски возбуждена спустя почти полнедели, но я вряд ли близорука — не идти на запах имбиря и уж точно не носить платья в густых зарослях. Не делай то, не делай это. Я все поняла с первого раза, Мисс Совершенство. Если придется, я буду терпеть до следующей деревни. Меня не интересуют жуки, заползающие мне в задницу, пока я сижу на корточках.

Галантно Элиот поднялся и устроился на земле напротив нас. Это позволило Каденс плюхнуться рядом со мной.

Усевшись, леди принялась дуться на свой маникюр.

— Мои гребаные ногти. — Не глядя, она указала на меня. — И если тебе дорога жизнь, не читай мне нотаций о том, что мне следовало подстричь их, когда мы только отправились в путь. Как будто у нас было на это время.

Я плотно сжала губы. Тем не менее, мои черты лица растаяли в веселье.

— Вот, — сказала я. — Позволь мне.

Дотянувшись, я вытащила веточки из ее локонов, а затем импульсивно собрала их в пушистый хвост. Каденс замерла от удивления, пока я не закончила работу и не вытерла руки. После неловкого момента она потеребила волосы.

— Спасибо. — Но прежде чем я успела ответить, она поманила меня поближе. — Ладно. Повернись.

Ошеломленная, я сделала, как она просила. Каденс расплела мою растрепанную косу и заплела ее заново, воссоздав хитрое плетение, которому меня научила матушка. Как только леди закончила, она отодвинулась назад.

— Идеально.

Я провела рукой по косе, глядя на нее в изумлении. Такие стили вряд ли осваивали в Весне.

Каденс прочитала мои мысли и дерзко пожала плечами.

— Я обращаю внимание.

Давным-давно мы начинали как соперницы. Несмотря на это, по моему телу пробежало удовольствие от того, что леди с нами. В прошлом товарищество между нами было непостижимым. В эти дни я была благодарна за то, что ошибалась.

Звездный свет усыпал лесную подстилку. Бронзовая сова вела дозор над головой, ее оперение мерцало. Моя лошадь паслась в нескольких футах от нас вместе с двумя другими скакунами.

Каденс порхнула пальцами в сторону пламени костра.

— Я не эксперт, но разве костер не верный способ быть растерзанными?

— Не здесь, — сказала я. — Мы называем эту территорию Дикими Туманами. Туман — постоянное явление в Осени, но здесь он настолько густой, что даже пламя не проникает сквозь него. Видимость ограничена, поэтому единственный способ путешествовать по этому району — знать географию. Шансы на то, что нас случайно обнаружат, невелики.

— И именно поэтому ты лидер, — похвалил Элиот.

Я поморщилась от этого слова. К счастью, мои друзья этого не заметили.

Хотя замечание Каденс было точным в отношении убийц и воров — открытое пламя вполне могло стать приглашением, — туман защищал нас от людей и фауны. Я применяла эти знания с каждой милей, разделяющей нас и замок. Зачастую тонкости этой дикой местности оказывались опаснее всего остального. Мы были в пути всего несколько дней, а я уже сбилась со счета, сколько раз исследования спасали нам жизни.

— Итак. — Каденс подтянула колени к груди. — О чем еще поговорим?

— Бриар хвалила мое мастерство владения оружием, — услужливо ответил Элиот.

— Эй. — Каденс бросила на меня притворно сердитый взгляд и указала на нож на своем бедре. — А как же я?

Покорно я похлопала ее по бедру.

— У тебя врожденный талант к острым предметам, и из тебя вышел бы прекрасный убийца невинных.

— Оу. Я ценю это.

— Я знаю.

Мы засмеялись, но едва ли улыбка надолго задержалась на моих губах. Ничто из этого не было забавным, и я не имела права веселиться. У нас едва хватало подготовки, и хотя я держала в голове пункт назначения, за каждым углом таились подстерегали препятствия и опасности.

Что еще хуже, я заметила полоску засохшей крови, проступающую сквозь рукав рубашки Элиота.

— Ты ранен, — забеспокоилась я, торопясь найти кусок ткани.

— Бриар, все в порядке, — настаивал он. — Это просто царапина. Одна из веток задела меня, когда я бежал тебя искать.

— Тебе нужно это промыть, — я перебила его заверения, неловко пытаясь оторвать подол своей юбки, чтобы использовать в качестве импровизированного бинта. — И тебе нужно перевязать ее. И…

— Бриар, — повторил он, и его интонация заставила меня замолчать. — Все в порядке.

Я замерла, чувствуя тяжесть внимания Элиота и Каденс. Мой лучший друг был прав; это всего лишь царапина. Но здесь все могло быть хуже. И все потому, что я согласилась взять его с собой.

Будто прочитав мои мысли, Элиот пробормотал:

— Это не твоя вина, Бриар.

— Какая именно часть? — сглотнула я комок в горле.

Прирожденные души, запертые в осеннем подземелье, включая безумцев из Лета, которых Риз использовал как пешек против меня и Поэта. Предательство Мастеров и резня во дворе замка.

Положение, в которое я поставила матушку, когда она лишила меня титула. Мои друзья, которые рисковали собой, присоединившись ко мне в этом походе.

Маленький мальчик, который не знал, увидит ли он когда-нибудь снова свою Колючку. И его отец, который был вынужден смотреть, как я ухожу.

Какая именно часть была не моей виной?

— Всем, кто находится рядом со мной, причиняют вред, — сказала я костру. — Я принесла разрушение в Осень.

— О, ради всего святого, — фыркнула Каденс. — Ты обвела вокруг пальца каждого члена королевской семьи на этом континенте; столкнулась лицом к лицу с Королем Лета; выдержала пристальное внимание своей нации; защитила ребенка от мира осуждения; поставила шута на колени — и не в одном сексуальном смысле; спасла его от Мастеров, которых ты тоже перехитрила; и повела своих солдат в бой против них. — Она выдохнула. — Теперь, если ты закончила причитать, я бы хотела поговорить об ужине, который мы еще не приготовили.

— Напомни мне, зачем мы ее взяли, — пошутил Элиот.

— Вы меня любите, — заявила Каденс.

Вместо того чтобы улыбнуться, я покачала головой.

— Почему вы это сделали? Почему выбрали это?

Снова леди замолчала. Спустя мгновение она уже симулировала интерес к костру. Пытаясь напустить на себя непринужденный вид, она сказала:

— Всю свою жизнь меня воспитывали служить правителям, лелеять их убеждения и мораль. — Далекие воспоминания затуманили ее выражение лица. — Но я никогда не могла выразить собственные. Не то чтобы обдумывать их, не говоря уже о том, чтобы действовать в соответствии с ними. Пока я не увидела Поэта с другой стороны.

Вздрогнув, леди украдкой взглянула на меня.

— Черт. Ничего, если мы…

— Это всегда нормально, — мягко заверила я ее.

Упоминание о моем шуте было более чем нормальным. Оно было необходимо.

— Как я уже говорила, — продолжила Каденс. — Пока я не увидела другую сторону этого восхитительного мужчины. Пока не познакомилась с его чертовски милым сыном. — Она взглянула на лесную подстилку, и ее тон стал чрезмерно беспечным. — И пока не познакомилась с тобой.

Где-то внутри меня разлилось тепло. Я бы озвучила это чувство, но это только заставило бы Каденс ерзать и, возможно, забрать все свои слова обратно.

Тем не менее, меня переполняло стойкое смирение. Они предали своих суверенов ради этого дела, подвергли себя опасности только ради того, чтобы жить в изгнании рядом со мной.

Я заломила руки.

— Я в долгу перед вами обоими…

— В последний раз повторяю, — настаивал Элиот. — Ты нам ничего не должна.

— Говори за себя, милый, — возразила Каденс, а затем посмотрела на меня. — Когда все это закончится, я бы хотела новый гардероб. И твой блестящий рубиновый пояс. Тот, что в форме листьев. Я видела его на тебе на приветственном пиру в твой первый вечер в Весне, и с тех пор потеряла покой.

Я усмехнулась сквозь невыплаканные слезы. Затем взяла себя в руки и кивнула.

— Договорились.

— Ты помнишь этот пояс? — задумчиво спросил Элиот у Каденс. — Бриар носила его целую вечность назад.

— Это драгоценности. — Каденс нахмурилась, словно Элиот был лишен рассудка. — Королевские драгоценности. Конечно, я его помню.

Помимо ограниченного запаса одежды и припасов, которые мы купили на различных заставах, у меня не было с собой бесценных нарядов. Ничего, кроме моих сережек. Как бы то ни было, Каденс получит все, что попросит. Как-нибудь я отплачу ей и Элиоту, что бы они ни говорили.

В ту ночь мы прижались друг к другу; наши конечности сплелись под грудой шерстяных одеял. Пока Каденс спала, Элиот коснулся носом моего.

Шепча между нами, он признался:

— Я выбрал это, потому что ты для меня — все.

Я позволила этим словам впитаться в мою кожу.

— Я тоже тебя люблю.

Этот менестрель был моей семьей, как и многие другие. Утешительная мысль увлекла меня в сон, но передышка была недолгой. Я проснулась в полночь, укрывшись между друзьями, но поглощенная глубокой болью в костях. Потерей, которую невозможно было восполнить.

Как бы я ни была благодарна за то, что они со мной, я могла мирно отдыхать только в объятиях одного человека. Я представила, как его сильное тело обвивает мое, и снова и снова прокручивала его голос в голове, его тембр, читающий мне слова, пока я снова не погрузилась в сон.

8

Бриар

К концу недели окружающий пейзаж разительно изменился. Мы ехали осторожной рысью, когда я внезапно натянула поводья кобылы, привлекая внимание Каденс и Элиота.

Вздох застрял у меня в горле, а глаза жадно впитывали открывшийся вид, будто до этого я никогда не видела красок. Впереди возвышались соборы из дубов и деревьев тупело, чьи колонны устремлялись в небо, словно шпили, а хитросплетение листвы раскрашивало мир в невероятное множество оттенков и полутонов. В ветвях примостились домики с остроконечными крышами; стволы оплетали лестницы, а сквозь кроны тянулась паутина мостов, соединенных между собой укрытыми на высоте помостами.

Внизу колодец примыкал к ручью, а сквозь траву пробивались тропинки. Чуть дальше, в густых зарослях, стояла пустая карета без одного колеса, сквозь которую вились густые блестящие ленты тумана.

Затерянные Дома-на-Деревьях — наше убежище, но, возможно, и наша погибель.

Несмотря на величественное буйство красок и нависающие над нами деревенские домики, внешние границы территории окутывала темная дымка, а деревья, казалось, наблюдали за нами. Я крепче сжала поводья, вспоминая предания об этом заброшенном крае, пока в груди смешивались и сливались восторг и трепет. При всей своей неземной красоте, у сказок были и жуткие стороны, и здесь присутствовало и то, и другое. Именно поэтому никто не отваживался заходить в эту часть диких земель, огромные риски. Но все же это должно мало-мальски, но помочь.

До тех пор, пока мы будем проявлять уважение к этой земле, она ответит нам тем же, но главным испытанием будет понять то, как именно это сделать.

У моих друзей отвисли челюсти, когда они поравнялись со мной.

— Нихрена себе, — пробормотал Элиот.

— Сезоны, — воскликнула Каденс. — Что это за место?

Мои губы дрогнули, прошептав:

— Это наше новое королевство.

9

Поэт

Пламя ширилось и ползло вверх, поглощая стены замка; кирпич и стекло плавились, раскинутые кленовые деревья вспыхивали, их кроны пылали, как факелы. Инферно поглотило крепость, превращая её в тлеющий пепел, и на фоне этого разрушения ко мне вернулись слова короля.

Мы создали огонь.

Крики разрывали дымку, но ни одного тела так и не появилось, хаос оставался невидимым для моих глаз; сквозь расстояние я видел только ее. Погребальный костер извивался между нами, воздвигая барьер, но к черту все это, ведь если нам суждено сгореть, принцесса и шут сделают это вместе. Я сорвался с места и бросился сквозь пламя, ровно так же, как и она; пока огонь щелкал зубами, мы пробирались сквозь жар и дым, пробивая путь друг к другу.

Когда нас разделяло всего несколько дюймов, она бросилась ко мне, а я вытянул руки, готовый поймать ее. Но вместо того, чтобы обхватить свою колючку, из ее пальцев что-то вылетело и опустилось в мои.

Дюжина игл вонзилась в плоть, и в моей хватке оказалась роза: она расцветала так же ярко, как ее волосы, как алые ленты на наших запястьях и как моя багровая кровь. Шипы кололи кожу, но цветок блестел в свете костра, невосприимчивый к пламени.

Словно оружие. Словно щит.

Нас было двое, но роза — лишь одна.

Мой взгляд метнулся к принцессе, которая кивнула, когда огонь полностью поглотил ее — упрямая женщина, вечно приносящая себя в жертву. Ее имя почти вырвалось из моей груди, но я не издал ни звука; она рассыпалась пеплом, пока я стоял там, защищенный единственной розой, пронзающей мою кожу своими шипами.

Жгучее ощущение усилилось — и вырвало меня из бреда.

Мои глаза распахнулись, когда я рывком сел на кровати: грудь судорожно качала кислород, изо рта вырывалось тяжелое дыхание, а пот покрывал мое обнаженное тело. Откинув голову назад, я уставился на обшитый панелями потолок и ждал, пока замедлится пульс.

Очередной кошмар. Я потер лицо одной рукой, а затем вздрогнул, когда что-то острое неожиданно кольнуло другую ладонь; взглянув перед собой, я обнаружил розу, зажатую в моей мертвой хватке. Единственный шип впился в большой палец, и из ранки сочилась капелька крови.

Та самая Весенняя роза, которую я положил на подушку Бриар. Моя голова дернулась, заново осматривая покои с балконом и обилием книжных полок, хранивших бесчисленные тома и иллюминированные рукописи, и, словно мне нужны были дополнительные доказательства, от белья исходил аромат яблок.

Я приплелся сюда и уснул, что объясняло, почему на мне все еще были кожаные штаны; будь я в своих покоях, я был бы голым, но разгуливать по коридору, выставляя задницу и член на всеобщее обозрение, означало бы оскорбить скромность осенних стражников, ведь, в конце концов, это была не Весна. Вместо всего этого я вломился сюда измученным, без рубашки и босиком, и в таком состоянии забрался в ее запах и, похоже, отключился.

Мой язык слизнул каплю крови, выступившую на пальце, стирая ее и пробуя на вкус метку, которую она на мне оставила. Должно быть, я схватил розу во сне, однако цветок не выглядел помятым, а его лепестки оставались безупречно гладкими. Растения жили в Весне дольше, чем в любом другом Сезоне, и у этого конкретного экземпляра шипы с возрастом становились лишь более отполированными и острыми, не говоря уже о других его прекрасных свойствах.

Я покрутил розу за стебель.

— Именно поэтому я выбрал тебя.

На другом конце покоев из гардеробной Бриар донесся приглушенный шум, и я резко повернул голову на звук суетливых движений — глухих ударов и падения какого-то груза на пол.

Стражники патрулировали фойе королевского крыла, но, тем не менее, я нажил при этом дворе достаточно врагов. К тому же, Осень, как правило, была куда более изобретательной, чем жители Весны, которые привыкли заявляться ко мне на порог ради взяток или секса.

Мои пальцы скользнули к икре и сжали рукоять кинжала; лезвие блеснуло, когда я вытащил его из ножен, и, бесшумно соскользнув с кровати, боком подкрался сквозь тени.

Дальше по коридору двери в гардеробную Бриар стояли распахнутыми — то самое убежище, где я однажды одел свою принцессу в платье цвета слоновой кости, а затем сорвал промокшую ткань с ее тела. Лунные лучи освещали пол, а ковер смягчал мои шаги, хотя я вряд ли в этом нуждался, потому что они все равно не услышат моего приближения.

Замерев на пороге, я покрутил кинжал в пальцах, пока мои уши улавливали новые стуки — крошечные и… маленькие.

Какого хуя?

Я заколебался, но когда до моих ушей донесся тихий мальчишеский плач, кинжал выпал из пальцев, и я рванул в гардеробную. На подиуме, окруженное несколькими зеркалами в полный рост, в куче разбросанного по полу кашемира корчилось тщедушное тельце; запутавшись в тканях, маленький фейри кричал, дергаясь взад-вперед.

— Нику, — прохрипел я, опускаясь рядом с ним и сдергивая одежду.

Из-под вороха показалась копна темно-каштановых волос; мой сын метался во сне и пищал, словно птица, попавшая в сеть. Он ударил меня в грудь, когда я склонился над ним и взял в ладони его влажные, залитые слезами щеки.

— Нику, любовь моя, — настойчиво позвал я. — Нику, тише.

Глаза сына распахнулись. Хрипя, он дрожал в моей хватке, а его зрачки расширились от замешательства и ужаса, пока он пытался осознать происходящее.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш, — торопливо вторял я. — Все хорошо. Все хорошо, родной.

Его тело обмякло, пот проступил пятнами на его оранжевом халате, и чужое лицо притерлось ко мне, когда эмоции прояснение и узнавание овладели его чертами.

— Папа, — горько заплакал он, бросаясь с подиума.

Нику швырнул свое худенькое тельце ко мне, и в то же мгновение я поймал сына и крепко прижал к груди: одна рука обвилась вокруг его талии, а вторая легла на затылок. Нику забрался ко мне на колени и с удивительной силой вцепился кулачками в мои волосы, уткнувшись лицом мне в шею, пока его фигурку сотрясали новые рыдания.

— Тише, любовь моя, — пробормотал я ему на ухо. — Теперь я здесь. Папа здесь.

Нику заскулил, и его слова приглушенно отдавались на моей коже; я гладил его по спине, пока он не обмяк, его плач не перешел в шмыганье носом, а дыхание не выровнялось.

— Я хочу Колючку Бриар, — захныкал он, и эта мольба пронзила мою грудную клетку. — Я пытался освободить ее корни из земли, но не смог.

— Ты пытался спасти ее? — перевел я, говоря в его макушку.

Нику чуть отстранился и, опустив голову, проговорил мне в грудь:

— Я думал, она здесь и не может выбраться, и поэтому ее так долго нет.

Это имело бы смысл, если бы моим ребенком был кто угодно, кроме Нику, но он не был способен осознавать расстояния и местоположение.

— Нику, — осторожно спросил я, не уверенный, поймет ли он вопрос. — Откуда ты узнал, где…

Тамбл мог привести Нику сюда, ведь хитрый хорек моего сына знал планировку этого замка даже лучше меня. Однако проказливого фамильяра нигде не было видно, а значит, он отправился на исследования.

И когда Нику указал на ленту, протянутую под потолком, я вспомнил: несмотря на сонную одурь, мне следовало бы вспомнить о лентах, которые мы с Бриар натянули между нашими покоями. И хотя он не прошел бы мимо Эйра — солдат ни за что бы не позволил Нику пробраться сюда в одиночку, — рыцарь сейчас был на дежурстве со своими войсками. Как бы Эйр ни приклеивался к покоям моего сына большую часть времени, он не мог бросить свою армию.

Отсутствие Эйра, должно быть, дало моему сыну лазейку: Нику проскользнул мимо сменных стражников и пошел по следу из лент к покоям Бриар, отчаянно желая унять боль от ее отъезда. Он не понимал, почему двор заставил ее уйти, почему королева не смогла это предотвратить и почему мы не ушли вместе с Бриар. Но больше всего он не понимал, почему она не вернулась, и никакие осторожные объяснения не могли унять его боль. С тех пор Нику стал сам не свой, и его обычно возбужденное поведение увядало с каждым днем.

Попав в покои Бриар, мой сын, очевидно, не заметил меня в ее постели, отвлекшись на догадку о том, что принцесса могла застрять в своей гардеробной.

Я склонил голову к его поникшей макушке.

— Ответь мне, любовь моя. Почему ты решил, что она заперта здесь?

Нику взглянул на гору бесценной одежды.

— Я почувствовал ее запах.

У меня в груди все оборвалось. Ориентация в пространстве была проблемой для моего сына, но запахи несли в себе воспоминания, и так же, как постель Бриар, ее аромат пропитал и гардеробную. Нику пошел за лентами, а затем за ароматом терпких зеленых яблок. Он рылся в одежде, и разум предал его, заставив предположить, что принцесса каким-то образом оказалась внутри одного из нарядов. Отсюда и эта лавина тканей, в которой он, должно быть, в конце концов, уснул, свернувшись калачиком в ее запахе до того, как на него навалился кошмар.

Каков отец, таков и сын.

Нику вытер глаза рукой, но его лицо исказилось.

— Я обещал Колючке Бриар, что буду героем, поэтому пытался ее спасти. Но нигде ее не нашел. Я проверил все. — Он указал на пальто, платья и юбки, разбросанные по полу. — И мне приснилось то же самое. Даже тогда я не смог освободить ее корни.

Я подцепил пальцем подбородок Нику и нежно приподнял его голову.

— Мне тоже снятся кошмары.

Он нахмурил брови.

— Но ты же Папа.

Что означало, что я никогда не пугался; люди боялись меня, а не наоборот. Но Нику не знал, насколько это было далеко от истины. Мой сын доводил меня до ужаса, так же, как и Бриар, с той лишь разницей, что они делали это безусловным образом.

Я хмыкнул.

— Да уж, я тот еще загадочный идеал. Но, несмотря на это, на мою долю тоже выпадает предостаточно дерьмовых ночей.

— Дерьмовых ночей, — повторил он, кивая. — Значит, мы одинаковые.

— Но есть один секрет, как бороться с этими демонами. — Нику придвинулся ближе, запоминая это, закрепляя слово в слово, как он делал с большинством разговоров. — Главная хитрость вот в чем: то, что твой разум завел тебя в плохое место, еще не делает его реальным. Когда мы, смертные, спим, иногда мы видим свои желания, а иногда — страхи. Но проснувшись, мы сами решаем, что из этого правда, а что ложь. Выбор за тобой.

Я не стал спрашивать, понял ли он это и осознал. Несмотря на свои проблемы, Нику был куда умнее и обладал более богатым воображением, чем принято было считать.

— Ты и есть герой, — сказал я ему. — Потому что ты пытался. Ты, мой прекрасный фейри, бросил вызов тьме, чтобы помочь Бриар. Важна сама попытка.

Когда до него дошел смысл, глаза моего сына смягчились. Когда-нибудь он будет быстрее меня, мудрее Бриар и сильнее любой нации на этом континенте. Как сказала принцесса перед отъездом, возможно, Нику станет тем, кто однажды спасет нас всех. Случится это или нет, я потрачу свою жизнь на то, чтобы он верил в эту возможность.

Когда он был младенцем, чтение стихов было единственным способом заставить сына снова уснуть. Помня об этом, я уложил нас на бок так, чтобы мы оказались лицом друг к другу, но вместо простого стихотворения я пробормотал отрывок из любимой книжной серии принцессы, часть из последней книги цикла, за которой она охотилась годами. В конце концов, я отыскал эту книгу и подарил ей во время нашего укрытия в Королевском Убежище неподалеку от Тыквенного Леса, и по сей день этот том оставался в том доме, где мы его оставили до того, как из-за Мастеров разверзся весь этот ад.

Я запомнил один поразительный отрывок — единственный стихотворный фрагмент на ее страницах.

В глуши священной воцарится она. В тайных деревьях — ее сторона…

Глаза Нику закрылись, и умиротворенное выражение проступило на его лице. Я никогда ему не лгал и не собирался начинать сейчас. На протяжении всей своей жизни мой сын то и дело что терял слишком много людей: свою мать, старую Джинни, а иногда и отца — всякий раз, когда я оставлял его в коттедже, вынужденный возвращаться во дворец Весны. А теперь и Бриар. Но это ненадолго; где бы она ни была, я дойду до края земли, если это поможет воссоединить их.

Между нами покоилась груда одежды Бриар; Нику сжал свою ладонь в моей, пока я бормотал последние строчки стихов, чувствуя, как мои собственные веки тяжелеют, а тело сдается. И все же, прежде чем мы оба погрузились в благословенный покой, я обхватил его лицо и прошипел:

— Она вернется.

Грудь моего сына поднялась и опустилась, и он тихо прошептал в ответ:

— Я знаю.

С таким же успехом он мог бы приказать мне действовать. Прямо как еще одна королевская особа, которую я боготворил.

Увы.

Дни стали неделями. Недели превратились в месяцы.

За это время — ни-че-го, блядь. В перерывах между воспитанием Нику, встречами с Авалеей по поводу Риза и секретных ходов замка, совещаниями с советом по тысяче других вопросов, целованием принципиальных задниц двора и контролем за обращением с прирожденными душами, вдобавок к безумцам Лета, я прочесывал каждый акр и каждый квадратный фут этого комплекса. Я перевернул вверх дном каждую полку и изучил каждую карту в библиотечном крыле, а затем просмотрел книги в покоях Бриар; я манипулировал разговорами в тронном зале, преследовал придворных по коридорам и допрашивал королевских советников.

Мягко говоря — а я никогда не говорил мягко — я сделал все, разве что не разобрал эту крепость до последней ебаной петли. Только одна женщина в этом проклятом мире могла успешно ускользать от Придворного шута, заставляя его бегать кругами и сводя с его кровавого ума.

Я сказал Бриар, что найду ее, но так ли это? Хочет ли она этого?

Только сейчас я вспомнил один важный факт — одну важнейшую деталь того момента, когда я произнес ей эти слова одними губами перед самым ее отъездом.

Я дал это обещание. Но она не ответила.

Ее пальцы обжигающей дорожкой скользнули к моему члену; кровь прилила к головке, окрасив кожу в румяный оттенок, эрекция налилась в объеме. Я выгнулся навстречу ее ладони, застонав, когда она обхватила член, а ее тонкий большой палец прошелся по блестящей щели на головке.

Лихорадочные вздохи вырвались из моих легких. Я сжал в кулаках простыни, осознав, что пара алых лент привязывает мои руки к столбикам кровати. Зашипев, я встретился взглядом с этими стальными глазами, чьи радужки переполняло желание.

Обнаженные бедра принцессы раздвинулись вокруг моей талии, ее промокшая насквозь киска задела мой член, словно изощренная пытка дразнением. Крепко удерживая меня, она опустилась, насаживаясь на меня до самых яиц. Черт. Просто восхитительно.

Мой контроль окончательно и бесповоротно рухнул. Я оторвал бедра от матраса и рванулся в нее, мой член шире раздвинул ее складки. Спина принцессы выгнулась так сильно назад, что рыжие локоны коснулись моих коленей; она схватилась за мою талию для равновесия, раскрываясь, пока я атаковал ее, затягивая меня все глубже, глубже, глубже.

Она вскрикнула, и ее стоны стали отчаянными, когда я начал вбиваться в новом темпе; лежа навзничь под принцессой, я смотрел, как ее обнаженное тело содрогается от ритмичных толчков моего члена, а волосы висят растрепанным огненным занавесом по обе стороны лица. Эти глаза пронзали темноту и сверкали от экстаза.

С рычанием мои губы приоткрылись, и ее имя задрожало на влажном кончике языка.

— Бри…

Мои глаза распахнулись, с губ сорвался стон; на этот раз я проснулся не от страха, а на грани блаженства. Испарина покрыла мою голую кожу, простыни запутались вокруг конечностей, а кровь прилила к головке моего твердого как камень члена.

Я сдернул одеяло, тяжело дыша в пустоту комнаты, пока похоть и тоска струились по моим венам; это, а еще раздражение, которое переросло в гнев. Я столько раз дрочил на мысли о ней, что оставалось лишь удивляться, как на моих ладонях еще не образовались мозоли.

Я зарылся пальцами в волосы и уставился в темноту.

— Где же ты, сладость? — скомкано пробормотал я.

Лето — твердое «нет». Зима — маловероятно. Весна — глупо.

Джинни могла бы предложить убежище, но пересечение границ королевства в Сезон, откуда Бриар была изгнана, стало бы ебучей катастрофой. Осень выселила принцессу за пределы замка, а не за свои границы, в отличие от Весны, которая сделала именно это. Нарушение этого приказа не понравилось бы Бэзилу и Фатиме, что обернулось бы катастрофой, если мы хотели заключить с ними перемирие.

Бриар была слишком умна, чтобы действовать предсказуемо, а тем более — безрассудно. Если я хорошо знал свою колючку, она чувствовала ответственность за судьбы всех, кто ее окружал. Даже если предположить, что Бриар избежала бы весеннего суда, она все равно не стала бы ставить нашу кампанию под угрозу, не говоря уже о том, чтобы тащить за собой Элиота и Каденс, которых их родной Сезон теперь считал предателями. Не поставила бы Бриар и Джинни в положение соучастницы, независимо от того, какой богатый опыт в государственных изменах имела эта пожилая женщина — и насколько ей было бы насрать на ужасные последствия.

Нет, совесть Бриар не позволила бы ничего подобного; следовательно, она находилась в Осени, ведь эта нация текла по ее венам, словно жизненная сила. Она бы отправилась куда-то, окутанное природой. Куда-то, что связано с писаным словом. В место, куда никто другой не осмелился бы пойти.

Нахлынувшая гордость за ее изобретательность столкнулась с несколькими раздражающими эмоциями. Мои кулаки сжались, когда я поддался новому витку одержимости: чем дольше она от меня ускользала, тем жестче становились эти порывы. О, но моя сладкая колючка заплатит за то, что заставила своего шута страдать.

Когда я найду ее, принцессе лучше быть целой и невредимой. Если же нет, я разорву в клочья любого, кто к ней прикоснулся, и заставлю их умолять о смерти. А если же с ней все в порядке, я направлю свою месть на нее саму: привяжу эту женщину дюжиной алых лент и заставлю ее спину так сильно выгнуться над матрасом, что кровь прильет к голове. Я воплощу свой последний эротический сон в реальность; я выебу ее так основательно и заставлю кончать так неистово, что она будет чувствовать меня внутри при каждом своем движении. С того самого момента принцесса не познает никаких иных ощущений, кроме первобытного, горячего блаженства.

Давление в висках нарастало, а по горлу проскрежетало рычание, но пока я сдерживался, отказывая себе в звуке ее имени, меня осенила мысль. Я вспомнил стих, который читал Нику — тот самый, из книжной серии Бриар. Он был о правительнице, которая потерпела крах, а затем пришла к власти, но в промежутке она выжидала, живя среди сказочных деревьев и превратив это место в свой собственный импровизированный замок.

В глуши священной воцарится она. В тайных деревьях — ее сторона…

Я порылся в памяти, возвращаясь к первой ночи на балконе Бриар, незадолго до того, как я подарил ей тот сногсшибательный оргазм. Моя колючка рассказывала о географии Осени, упоминая место, куда никто не отваживался заходить. Край, рожденный из преданий и мифов, словно страницы мрачной сказки, похожей на те, что она так любила читать. Анклав, имеющий историческое значение. Заброшенное место.

Мое сердце заколотилось, как от ударной волны. Я схватил одеяла и смял их в кулаках.

И тогда я понял. Я, блядь, понял, где ее искать.

10

Бриар

В детстве я обожала играть в прятки. Азарт от возможности скрыться где-нибудь, радостное волнение, когда забиваешься в тайную нишу, и утешительное осознание того, что я в безопасности, в каком бы укрытии ни находилась. Поскольку родители подыгрывали мне и шли искать, я любила бросать им вызов и перехитрять их, уверенная в том, что те, кому я небезразлична, всегда меня найдут.

Словно во время ночных экспедиций по коридорам, когда мы исследовали лабиринты замковых переходов, я наслаждалась тем, что терялась, а затем находилась. Какое-то время эти воспоминания сопровождались скорбью, но теперь, в этом скрытом от глаз лесу, я с радостью принимала их.

Сгорбившись, стоя коленями в грязи, я закрыла глаза и позволила видениям окутать меня: отец настоял бы на том, чтобы мы исследовали каждую нору в этих местах, матушка оценила бы предания и историю, Нику пришел бы в трепет от разноцветных листьев, а…

И трещина расширилась от моей груди до самых краев моего существа, но я позволила тоске завладеть мной, как позволяла последние три месяца. Я отдалась каждому яркому ощущению, которое сопровождало мысли о нем.

Я скучаю по тебе. Ты нужен мне. Я не могу это контролировать и не хочу. Приди ко мне. Но, пожалуйста, держись подальше.

Ради него я буду чувствовать боль не меньше, чем желание; ради него я выдержу каждую из существующих темных и светлых эмоций, и ради него я буду носить тысячу шрамов.

Ветерок просочился сквозь подлесок и зашуршал выбившейся из косы прядью моих волос; вместе с насыщенными древесными пряностями я вдохнула аромат янтаря и ветивера — запахи, которыми пропитался его гардероб. Мужская квинтэссенция греха и остроумия. О Сезоны, как же я обожаю его запах.

Наконец мои глаза открылись, и с воспрянувшим духом я вновь оглядела окрестности. Туман вился сквозь узловатые ветви дубов и деревьев тупело, колонны которых поднимались высоко, как башни, а некоторые пронзали облака; оливковый мох аккуратно покрывал стволы, а плотные навесы из оранжевых, бордовых и нефритовых листьев дрожали над головой.

История утверждала, что именно здесь впервые зародились сказки и басни. У каждой такой зловещей или мистической истории истоки находились именно в этом месте, и от жуткого до очаровательного — все начиналось в этом лесу. За каждым углом дикая природа могла быть потрясающей или жестокой, заслуживающей доверия или коварной.

Всемогущие Сезоны были божествами нашего континента, они обладали собственной необъяснимой силой и таинственной божественностью, и этот пейзаж не был исключением — он имел собственный разум, решая, кому позволено остаться, а кого необходимо истребить.

Пока все шло хорошо. Суть заключалась в том, что в этот анклав больше никто не отваживался заходить — уже много веков, не считая отчаявшихся душ или искателей приключений, охотящихся за утерянной магией. Я относилась к первой категории.

Густые заросли окружили меня гнездом из живой изгороди, оставив лишь крошечную щель, чтобы протиснуться. Не идеально, но на этом участке росли ценные съедобные стебли — сытные, питательные и вкусные. Я узнала их еще во время своей первой вылазки сюда. И хотя суеверия имели надо мной меньшую власть, я хранила веру в книги, которые подчеркивали одно важное правило этой среды: ничто не является тем, чем кажется. Приняв это во внимание, я проверила стебли, прежде чем счесть их безопасными.

Рядом стояла корзина. Грязь покрывала мои пальцы, когда я возобновила сбор урожая.

Позже в кронах просвистел ветерок. Зонтики листьев содрогнулись на верхушках деревьев, и воздух пропитался сыростью. Я взглянула на небо, разглядев несколько неспокойных туч; к вечеру собирался дождь.

Мои пальцы потянулись вперед, а затем инстинктивно замерли в миллиметрах от следующего стебля: с замиранием сердца я узнала растение, которого едва не коснулась. Трава с пушистой, закрученной внутрь головкой.

Ивовый Грош.

На всем континенте лишь немногие растения являлись универсальными природными ресурсами, и это было одним из них, действуя как снотворное, особенно полезное при болезненных медицинских процедурах, во время которых лучше было оставаться без сознания.

Проблема заключалась в том, что Ивовый Грош был панацеей не для всех. На самом деле, это прояснилось, когда я встретила Джинни, оказавшись в ее коттедже с раной от линикса. Она обрабатывала травму, пока я не упала в обморок. И хотя она предложила использовать Ивовый Грош, чтобы притупить боль, этот вариант убил бы меня быстрее, чем рана от зверя. В моем случае одно лишь прикосновение к траве имело бы фатальные последствия.

Мое запястье задрожало; я осторожно отдернула руку и повернулась к съедобным стеблям, зная, что если оглянусь, растение уже исчезнет.

Опять же, ничто не являлось тем, чем казалось. Я сомневалась, что стебель Ивового Гроша оказался здесь случайно, каким бы универсальным он ни был. Этот лес любил играть, испытывать и вознаграждать, и лишь те, кто заслужил свое место, кто мог видеть дальше уловок дикой природы, могли задержаться здесь достаточно долго, чтобы открыть для себя ее красоту.

Хотя моя корзина была полна, я подумывала срезать еще несколько стеблей. Я прошла три мили пешком, чтобы добраться до этого места, и нам не помешало бы собрать как можно больше припасов на случай, если погода испортится. Помня об этом, я приготовилась вытащить из земли еще один стебель.

Позади что-то застонало, звук напоминал треск раскалывающейся коры. Я резко обернулась, и мои пальцы уже легли на шип, спрятанный в косе. Глаза запрыгали по искривленному сплетению ветвей, не видя ни фауны, ни человекоподобных фигур, но по зарослям пронесся еще один стон, на этот раз похожий на скрип растягивающегося дерева.

Я повернулась в противоположную сторону, идя на шум. Трепет заставил мое сердце забиться быстрее, когда пальцы переместились с шипа в волосах на тот, что был привязан к лодыжке.

Снова ничего. И все же что-то…

Тень качнулась по траве, длинная и изогнутая под кривым углом. Мои глаза широко распахнулись; я перевела взгляд на ближайший ствол как раз в тот момент, когда почва разверзлась кусками, и из земли с усилием вырвался корень. Прямо передо мной дубовые ветви захрустели и затрещали, словно конечности сморщенного существа, ощетинившегося от обиды.

Листья потемнели до сажистого оттенка, а их кончики заблестели. Стон становился все громче. Клянусь Сезонами, это зрелище заворожило бы меня, не будь я его мишенью.

Не нужно было быть экспертом, чтобы догадаться, что сила этого дерева способна раздробить человеческий скелет, а одни только корни могли похоронить целую армию. И все же дуб ждал, оценивая меня и давая понять свои желания.

В памяти всплыло все, что я читала и изучала об осенних деревьях. Я никогда не видела, как они оживают, но знала, что это возможно. Внезапно мой взгляд скользнул к корзине со стеблями, и в голове пронеслась мысль о поучительных сказках и всевластии природы.

Этот дуб не был злым. Он был расстроен.

Смиренно догадываясь, почему, я опустила руки вдоль туловища. Бросив стебель, который собиралась сорвать, я вытянула руки в стороны и склонила голову; грудь колотилась, а изо рта вырывалось тяжелое дыхание.

— Прошу у вас прощения. И я к вашим услугам.

Корни замерли. Стон прекратился. Величественные размеры дуба нависали надо мной тенью.

Я отсчитала дюжину лихорадочных ударов сердца, прежде чем порыв воздуха прошелся по моей одежде. Подняв голову, я наблюдала, как ветви отступают, а корни втягиваются, погружаясь обратно в почву. Листья дуба затрепетали, словно удовлетворенные моим поведением.

Один урок, который я усвоила, собирая урожай на Блуждающих Полях в замке: никогда не бери от земли больше, чем тебе необходимо. Природе нужны были ее собственные дары, как и следующему собирателю, который рискнет прийти сюда, чтобы прокормиться.

Ветка развернулась и скользнула по моим пальцам, поднялась по руке и плечу, и, наконец, вплелась в волосы. К этому времени мой заплетенный пучок уже растрепался, и это позволило ветви вплести прядь крошечных золотистых листьев в рыжие локоны, образовав единую тонкую косичку.

Что-то отпустило в моей груди. Что-то, похожее на благодарность.

Я провела пальцем по косичке из листьев и взглянула на дерево. Я никогда не преклоню колен для своей коронации, но чувствовала, что этот опыт был бы похож на это. Чудесно и глубоко.

Я расчесала пальцами остатки пучка, позволив волосам свободно упасть, и одинокая косичка теперь болталась среди них. Я встала и кивнула дубу, мои губы растянулись в улыбке.

— Спасибо.

Я вернулась в наше убежище как в тумане. Лес расступился и раскинулся вширь, словно амфитеатр: дубы и ниссы стояли высоко, в основаниях некоторых из них были вырезаны полые залы, чьи окружности могли вместить целые армии.

На высоте теснились винтовые лестницы и домики с остроконечными крышами и ставнями. Мосты соединяли деревья, а помосты опоясывали колонны стволов. Вблизи можно было разглядеть облупившуюся краску, шаткие доски, остро нуждающиеся в ремонте, и строительные леса, оплетенные паутиной. И все же эта деревенская атмосфера служила столь желанным отвлечением; от запаха древесного дыма из близлежащего костра до мерцающей свечи в одном из окон дома на дереве и огорода, который я посадила на нижнем ярусе рядом с колодцем — этот край смягчал мою тоску по дому.

Ну, по крайней мере, это помогало в половине случаев.

Несмотря на мрачные легенды об этом месте, я восхищалась древним величием и суровостью, которые слились здесь воедино. Эта арена из древесины и домов на деревьях напоминала замок дикой природы, созданный исключительно из нее самой — даже открытые стыки и фурнитура были выкованы из дерева.

Настоящая лесная твердыня.

Перекинув корзину через плечо, я поднялась по одной из лестниц, огибавших ствол ниссы; к тому времени, когда я добралась до нижнего яруса в тридцати футах над землей, мой пульс уже бешено колотился.

— Ой, как здорово, — саркастично произнес женский голос. — Ты не умерла.

Я вздрогнула, едва ступив на платформу, когда Каденс из ниоткуда выскочила мне навстречу. Чужая лебединая фигура была облачена в пыльное хлопковое платье, а зеленые локоны были небрежно собраны макушке. Уперев обе руки в бока, она сердито уставилась на меня.

— Элиот места себе не находил от беспокойства.

Нет, не находил. Я вернулась раньше, чем обещала, из места, где уже бывала бесчисленное количество раз.

— Еще даже не закат, — напомнила я ей. — Я вряд ли опоздала.

— Скажи это ему. — Леди кивнула в сторону одного из больших помостов, где Элиот тренировался со своей удавкой; обнаженный торс моего друга перекатывался мышцами, когда он размахивал оружием, а его татуировка с лютней была видна даже отсюда.

Секунду спустя Каденс присвистнула.

— Черт, — отвлеклась она, любуясь горой мышц и загорелой кожей. — Я бы его трахнула. — Но прежде чем я успела смерить ее осуждающим взглядом, леди захлопала ресницами в мою сторону: — Если бы он мне позволил.

Я закатила глаза.

— Элиот не жалует женщин.

— И что? — спросила Каденс, очевидно, совершенно серьезно, напоминая мне, что некоторые граждане Весны не чурались экспериментов. — Вы ведь, по сути, как брат и сестра, верно? Ты знаешь парня. Есть хоть какой-то шанс, что он сделает это ради прикола?

— Можешь смело предсказать мой ответ.

Каденс вздохнула.

— Моя потеря.

Происхождение леди было явно написано на ее лице; несмотря на свои физические данные, Элиот не был в ее вкусе, хотя в данный момент это не имело никакого значения. После трех месяцев целомудрия Каденс жаждала интимного контакта.

Я сочувствовала этому порыву, за исключением того, что лишь один мужчина мог разжечь жар между моими бедрами. Мне бы хотелось сказать, что осенняя скромность наделила меня большей устойчивостью к этому голоду, однако я бы солгала самой себе.

Днем и ночью я жаждала того, кого здесь не было. Он испортил меня, разрушил для любого другого; теперь, когда шут показал мне такую степень наслаждения, оно постоянно кипело в моих венах. Каждое мгновение возвращало меня к этим зеленым глазам и этой коварной ухмылке, и даже в самые загруженные минуты я не могла перестать думать об этом мужчине. И не желала останавливаться.

— В любом случае, — отмахнулась Каденс. — Мне пришлось настоять на том, чтобы парень взял оружие и отвлекся от мрачных мыслей о твоем местонахождении.

Поначалу Элиот стал маниакально опекать меня, никогда не позволяя уходить из домов на деревьях в одиночку, но со временем, когда я доказала, что способна постоять за себя посреди моего собственного Сезона, он расслабился. Возможно, я также заставила его успокоиться, взяв за привычку уходить на рассвете, еще до того, как он проснется, но сегодня было исключение, и я ушла позже обычного.

Что касалось Каденс, я размышляла о том, как быстро она узнавала о моем прибытии, особенно когда огромная сеть деревьев и домиков уходила далеко вдаль. Она могла бы быть в миллионе других мест, кроме этой платформы, возвышающейся над неразмеченной тропой, ведущей в наше личное импровизированное королевство и обратно.

Я уставилась на нее.

— И ты совершенно случайно оказалась в этом районе, когда я вернулась?

— Совпадение, — Каденс пожала плечами, избегая моих приподнятых бровей. — Я же не то чтобы высматривала тебя. — Ее собственные брови сошлись на переносице. — Там все прошло хорошо? Ты кажешься измотанной.

Мой рот открылся, а затем сразу же закрылся; я хотела поделиться тем, что произошло, но кое-что удерживало меня от того, чтобы поведать эту историю.

Вместо этого я кивнула.

— Все прошло хорошо. — В подтверждение я подняла корзину, доверху набитую стеблями. — У нас есть ужин.

Каденс просияла и выхватила сосуд.

— Я разожгу костер. — Перед уходом она заметила мою косичку из листьев и щелкнула по ней пальцем. — Хм. Миленько.

Когда она уходила, Элиот заметил меня и перекинул шнуры своей удавки через плечи. Вразвалочку подойдя к ближайшим перилам, он схватился за край и крикнул через разделявшие нас сорок шагов:

— Остерегайся верить бреду миледи, — преувеличенно нараспев произнес менестрель; его тенор звенел в воздухе, словно он исполнял балладу. — Ибо в твое отсутствие она страдала от припадка истерики.

— Ладно, идите вы оба к черту, — проворчала Каденс, вышагивая по примыкающему мосту. — Я все отрицаю!

Элиот бросил на меня забавный взгляд, и я улыбнулась ему в ответ, прежде чем удалиться.

Миновав два подвесных моста, украшенных старыми фонарями, и поднявшись по еще одному винтовому пролету, я вышла на помост, окружавший дубовый дом на дереве. Парадное крыльцо домика выступало из ствола, само жилище сливалось с корой, а слуховые окна торчали со второго этажа. Поднявшись по ступенькам, я переступила через арочную дверь и рухнула.

Моя спина ударилась о фасад; сползая на пол, я зажала рот рукой, скрывая множество звуков.

Изумление. Благоговение. Тоску.

Запершись в комнате, я провела пальцем по гирлянде в волосах и еще раз поразилась ее присутствию. Было бы легко рассказать Каденс и Элиоту, как я заслужила этот дар от леса, но я не хотела им делиться. Как и каждое отдельное мгновение, скопившееся за последние месяцы, я берегла это чудо вместе с остальными, сохраняя его для одного-единственного человека.

Мои мысли переключились с лесного эпизода на другие желания, и когда я представила его черты лица, моя кожа покрылась мурашками, а конечности задрожали.

Как бы мне хотелось рассказать тебе, что произошло.

Как бы мне хотелось, чтобы ты это увидел.

Как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь.

В ту ночь мое тело дрожало по другой причине; тихий стон сорвался с моего языка, выскользнув, как грязный секрет, прежде чем я успела его остановить. Пока я извивалась на матрасе, шум эхом отдавался в темной спальне, и будь он хоть немного громче, звуки бы выплеснулись из открытого окна.

У моих друзей были свои домики на соседних ярусах, эти стены были толстыми, а надвигающиеся тучи рокотали. Они меня не услышат. И все же я вонзила зубы в нижнюю губу, пока не почувствовала вкус собственной крови.

Он всегда действовал на меня именно так: одни лишь упоминания о нем заставляли меня кровоточить, а мое тело — трепетать с такой яростью, что могли сломаться кости. И как же я наслаждалась этой мукой.

Изголовье кровати мягко стукалось о стену в такт движениям моей руки; широко раздвинув ноги, я изогнула пальцы во влажной щели своей киски и ритмично проникала внутрь. Мои стенки растягивались вокруг пальцев, которые входили и выходили, двигаясь плавно и извилисто.

Я прокрутила запястье над клитором, и трение пустило электрические разряды по коже; с каждым движением бугорок набухал. Моя складка выделяла все больше смазки, а ноющая пульсация нарастала так сильно, что я промочила руку до самых костяшек.

Пот струился между грудей, соски затвердели. Мои пятки сбросили одеяло на пол; я оторвала спину от кровати и плотно сжала рот, чтобы стоны не переросли в крик.

Его голос пропитывал меня насквозь. Его слова обжигали мою плоть.

Я позволила воспоминаниям соблазнить меня до исступления: разочарование, одиночество, боль и желание сошлись в щели между моими бедрами. Мои ягодицы вжимались в кровать, придавая мне импульс, пока я все глубже погружала пальцы в свои складки. Мышцы киски сокращались, приближая меня к затмению.

Разум растворился в фантазии. Его порочная рука накрыла мою движущуюся руку; коварные пальцы легли на тыльную сторону моих ладоней, и это запретное прикосновение пробрало меня дрожью. Я перевернулась на бок и подтянула колени к груди, чтобы зайти выше и еще глубже.

Сзади горячий, декадентский голос обдал раковину моего уха.

— Что тут у нас, — промурлыкал шут. — Наследница совсем одна?

Предательский скулеж сорвался с моих губ и превратился в судорожный вздох, когда его язык прошелся по краю моего уха. Мурашки разбежались до самых краев моего существа. Мои бедра раздвинулись еще шире, соски затвердели до боли.

Я заработала рукой быстрее, желая скорой разрядки. Он навис надо мной, его тень окутала мое тело, черт возьми, он не сводил с меня взгляда.

— А-а-а, — мягко промурлыкал он. — Никаких сдерживаний, своевольная принцесса. Дай мне услышать тебя.

— Я не могу, — прохрипела я. — Я не могу без тебя.

— Можешь, моя колючка. Ты можешь. — Его расплавленный голос лился по моему затылку. — Кричи для меня.

Пламя лизнуло мою кожу. Края моей киски задергались; оргазм подступил к горлу, и очертания его имени пронеслись по языку.

Беспомощная, я повернула голову через плечо, жаждая встретиться с его губами.

Но вместо этого бесстыдного рта мои губы коснулись хлопка, и этот контакт ударил по моим чувствам, как ведро ледяной воды. Мои глаза распахнулись и уставились на подушку, лежавшую на пустой половине кровати.

Грудь сжалась. Жар между ногами отступил, и я прекратила. Я пялилась на подушку так, будто не должна была удивляться, в то время как мой пульс пытался прийти в норму.

Я моргала сквозь окутанную похотью дымку. Хижина материализовалась; мебель поблескивала в полуночном свете. Напротив меня в стену был встроен незажженный кирпичный очаг, над каминной полкой висел короткий гобелен. Настенные подсвечники обрамляли комод и зеркало, а в изножье кровати стоял сундук.

Мои брови сошлись на переносице. Фантазии не становятся реальностью; в какой-то момент я просто забыла об этом.

Сев прямо, я убрала пальцы от просвета между бедрами. Тепло залило щеки. Сезоны, я была на грани того, чтобы завизжать. Элиот и Каденс, возможно, не услышали бы пару стонов, но полномасштабная звуковая атака затопила бы все это поселение.

Под ночной рубашкой моя грудь тяжело налилась. Разлом между бедрами все еще гудел от потребности, а конечности дрожали. И как бы часто это ни случалось, пламя редко угасало быстро.

Несмотря на уютный интерьер, казалось, что домик сжимается, и из-за оконных стекол меня манил благословенный свежий воздух.

С обреченным вздохом я свесила ноги за край. Босиком пересекая комнату, я накинула на плечи фланелевую шаль и поплелась вниз к парадной двери. Заплетать волосы было бы слишком долго, к тому же это скрыло бы дубовую косичку, а сегодня ночью я не хотела ни того, ни другого.

Мне нужна была прогулка. Приближался дождь, но, учитывая, что моя плоть все еще горела, возможно, это было и к лучшему.

А если я промокну до нитки — это неважно. Меня никто не увидит.

11