1

Поэт

Шуты опасны, но принцессы вдвойне, и этот урок она преподала мне очень хорошо.

Какая жестокая история, и как легко она намертво врезается в память.

Кажется ли вам эта сказка знакомой? Позвольте мне освежить вашу память.

Когда-то я тайком наблюдал за ней из теней, а после сделал своей мишенью для насмешек, издевательств и презрения. Ах, с каким наслаждением я упивался ее яростными взглядами, а позже — ее целомудренными стонами.

Я хотел заставить ее хмуриться, жаждая восхитительного жара ее гнева, и возвел в боготворство каждый ее неловкий румянец, каждую дрожь и каждый вздох.

В те времена мы были врагами, когда я, соблазнительный и красноречивый шут, до одержимости преследовал своевольную, упрямую принцессу. Было время, когда я играл на ее слабостях, ведь они меня невероятно забавляли. Прячась за бездушной маской, я изнывал от жажды каждой запретной частички ее тела, стремясь обмануть эту наследницу, но как же быстро она разрушила меня самого, и как жарко мы оба из-за этого сгорели.

Вы наверняка спросите, что было дальше? Разве не можете догадаться?

Моя маска спала, как и ее корона.

О, а затем мы стали чем-то совершенно неожиданным — несносной стихией, поглотившей два королевства, словно лесной пожар.

Всякий раз, когда ее губы уступали моим, ее вкус оставался со мной еще на несколько дней. Всякий раз, когда она раздвигала голые бедра, принимая меня в себя, ее срывающиеся крики разгоняли мой пульс. И всякий раз, когда я ощущал ее — горячую, шелковую — плоть на своем члене, ее наслаждение сводило меня с ума.

Каждое мгновение обжигало, разгоняло кровь и плавило тело. И вправду, пламя разгоралось все жарче и жарче, пока мы не начали дышать одним раскаленным воздухом на двоих. Мы стали сраной байкой для посиделок у костра, но не из тех, что согревают сердца. Наша история обращала в пепел саму душу.

Она правила, пока я соблазнял. Она гордо восседала на троне, пока я покорно властвовал над тенями.

Вот и все, что у нас было, но для меня это значило абсолютно все.

А затем она исчезла, вырвалась у меня из рук с такой легкостью, будто нас можно было так жалко и просто погасить. Но едва ли это всерьез потушило наше пламя; напротив — наши враги лишь раздули его еще сильнее. Оторвите шута от его принцессы, и он превратит этот проклятый мир в сраное пепелище.

Эта сказка еще не закончилась. Единственная существенная разница между прошлым и настоящим заключалась лишь в том, что во мне не осталось ни капли жалости и сострадания — впереди ждали лишь смерть и разложение.

Я найду ее, хорошенько трахну и буду сражаться за нее до конца. Все началось с одной жалкой ленты, и, видит дьявол, закончится огнем.

У меня было множество правил, но самое главное звучало так: когда шут боготворит свою принцессу, он готов за нее умереть, но когда шут теряет свою принцессу, он жаждет лишь убивать за нее.

2

Поэт

Стоя у кровати принцессы, я вдыхал дурманящий аромат зеленых спелых яблок, исходящий от подушек. Этот запах хлынул мне в ноздри, словно опиат, действуя мощно и мгновенно. Я опустился на колени. Мои суставы дрожали то ли от усталости, то ли от лишений, то ли от собачьего гнева, и, честно говоря, я не мог бы сказать наверняка.

Или, возможно, это было что-то иное, ирреальное — нечто большее, нечто худшее, как какая-то первобытная сила, глубоко взросшая и укоренившаяся в моем существе.

Блядь. Я почти ощущал этот аромат на языке. Ее вкус.

Сделав глубокий вдох, я втянул еще и еще в легкие, чувствуя, как расширяется грудная клетка, и, словно под кайфом, задержал дыхание, удерживая ее внутри себя.

Ты должна меня отпустить.

Нет. Это невозможно, сладость моя.

С другой стороны, мне вряд ли улыбался вариант задохнуться и посинеть — ведь ни то, ни другое не пошло бы на пользу цвету моего лица. Выпуская аромат, я шумно выдохнул, и мое тело обмякло как от ебучего обезвоживания.

Три дня. Прошло три дня с тех пор, как ее сорвавшийся голос прошептал мне на ухо, твердо приказывая отказаться от нее. Десятки часов минули с того момента, когда принцесса вырвалась из моих объятий и сбежала, и тысячи минут с того мига, как я в бешеной неконтролируемой панике прорубал к ней путь, отчаянно пытаясь добраться до своей колючки, прежде чем она бесследно исчезнет.

Но лишь для того, чтобы она остановила меня, чтобы я смотрел, как она уезжает прочь.

Она растаяла, словно снег — на глазах и мгновенно.

Исчезла, словно ее никогда и не было, как будто только что я не сжимал ее в мертвой хватке, неистово желая защитить ее, как будто бы не старался удержать ее рядом и уберечь от всего на свете.

Кто теперь будет это делать? Кто согреет ее, накормит, прикоснется к ней? Кто обнажит ради нее клинок? Кто заставит ее хмуриться и улыбаться? Кто подарит ей наслаждение, сорвет стон оргазма с ее губ, вырвет смех из ее упрямого рта?

Да. Прошло три гребаных дня с тех пор, как мои кости обратились в пыль, с тех пор, как мои пальцы в последний раз ощущали ее кожу, с тех пор, как рухнуло абсолютно все, что когда то имело для меня смысл.

Иногда, поворачивая за знакомый угол, я ощущал, как собственный пульс бьется словно барабан, как сердце пропускает удар, в надежде увидеть ее, ждущую с упрямым сердитым взглядом, с прищуренными серыми глазами и поджатыми губами, готовую обрушить на меня отповедь за какую-нибудь мою дерзость. В такие моменты я замирал как вкопанный, глядел на пустую комнату — библиотечное крыло, тронный зал, спальню, да везде, блядь, — и пустота на том месте, где должна была стоять она, отрезвляла меня и возвращала в реальность.

И тогда моя кровь закипала, а пальцы сжимались в кулаки.

Иногда, ворочаясь в постели, мои жадные пальцы тянулись вперед, чтобы схватить мою колючку, вырвать ее из снов и прижать к себе, чтобы я мог сорвать с нее ночную рубашку и забрать то, что принадлежит мне, дать то, чего она хотела, и уничтожить напрочь наш сон. Мои руки искали бы ее веснушчатые плечи, эту восхитительную грудь и влажную складочку ее киски. Мои прикосновения скользили бы к ее чопорному, правильному рту, к набухшему маленькому клитору и острым скулам.

Но вместо этого я хватался лишь за скомканные одеяла, и ко мне возвращался рассудок, а вместе с ним — животная ярость. В такие моменты тишина душила комнату, а от отсутствия ее дыхания у меня начинало незнакомо щипать в глазах.

У нее был совершенно особенный голос всякий раз, когда я вбивался в ее хрупкое тело, — порция характерных стонов, которые могли вырваться из нее лишь благодаря резким толчкам моих бедер. Она издавала такие уникальные пронизывающие звуки, и ровно каждый из них зависел от того, что именно и как я с ней делал: скользил языком по ее пизде, пробивался членом сквозь ее промокшие насквозь стенки или впивался в напрочь искусанные губы, утягивая в глубокий, пробирающий до костей поцелуй.

Теперь я чувствовал их отсутствие как зияющую пропасть, как нечто бездонное.

Естественно.

И все же больнее всего ранили непрошенные воспоминания о ее словах: ее праведные нотации каждый раз, когда она была со мной не согласна, и каждый миг, когда ее голосовые связки напрягались от раздражения или отчаяния из-за моего плохого поведения, колких насмешек или просто потому, что я был той еще неприятной занозой в заднице. Всякий раз, когда она выступала против несправедливости, размахивая словами, или возвышала свой властный голос над переполненным залом, эти воспоминания пронзали меня насквозь.

Клинки резали глубоко, но эта боль была временной.

А вот слова — о, они жили дольше, и их чертовски недооценивали, ведь они заставляли жертв истекать кровью вечно.

Она ушла. Прошло три сраных дня, а ее все еще не было. Тогда я уже не мог отличить утро от ночи. Каждый час, густой и удушливый, растворялся в следующем, и лишь одно удерживало меня на ногах. Лишь один человек давал мне дышать.

Этот человек спал по ту сторону коридора, и как бы мне ни хотелось, я не мог разбудить его глубокой ночью. Сны давались Нику с трудом — подвиг, который я прекрасно понимал, учитывая, как сам метался в собственной постели, бессознательно разрывая одеяла в клочья. Мой сын — наш сын — заслуживал каждой драгоценной минуты сна, которую ему удавалось вырвать.

Тем временем я возьму на себя полуночные страдания за нас двоих и пронесу это бремя.

За дверями покоев Бриар эхо шагов разносилось по гулким залам. Из дальних крыльев и коридоров замка доносилось бряцание доспехов и кольчуг — ночной дозор патрулировал эту крепость словно ястребы, особенно после всего того дерьма, что случилось за последние несколько дней. Все оставались на взводе в ожидании очередной кровавой бани.

Какая жалость, ведь на самом деле каждому придворному стоило бы беспокоиться о том, как бы не столкнуться со мной, потому что в моем присутствии никто не был в безопасности.

Лунный свет струился сквозь стеклянные двери, ведущие на балкон. Вечер покрыл стены спальни глазурью цвета индиго, напоминающим чернила из ее перьев, а эти гребаные простыни все еще хранили ее свежий и терпкий запах.

Мои челюсти сжались; я почти забыл, зачем вообще сюда пришел.

Сунув руку в карман камзола, я извлек оттуда нечто драгоценное. Давным-давно я уже проделывал подобное, только тогда это была лента на ее подушке — полоска ткани, призванная сделать ее мишенью из жестоких побуждений. Но сегодня ночью я предложу кое-что иное.

Сумерки бросили тень на розу, превратив ее декадентский красный в порочный алый цвет. Лепестки сморщились, еще не созрев для того, чтобы раскрыться, а вдоль стебля, словно иглы, проросли аккуратным рядом шипы.

Когда Весна прибыла на Праздник Жнеца, король с королевой привезли дары в знак доброй воли, несмотря на недавние события, связанные с Осенью. Если мой родной Сезон и умел чем-то хвастаться, так это своими природными богатствами, и, в частности, этим самым цветком.

Мои черные ногти мелькнули в темноте, когда я покрутил розу в пальцах. Какая нежность, и какая острота. Тот факт, что и то и другое сосуществовало в одном цветке, было напрочь удивительным открытием — именно такие комбинации я ценил больше всего. Этот бутон при необходимости мог стать надежным оружием.

Или же средством соблазнения, как кое-кто, кого я очень хорошо знал.

Сладкая колючка

Мои губы дрогнули, а свободная рука сжалась в кулак, отчего браслет из красной ленты на запястье натянулся, выдерживая давление. И в самом деле, чтобы разорвать эту нить, потребовалось бы нечто большее, чем простое натяжение.

Возвращаясь к розе: в Весне росли самые сильнодействующие цветы, которых не было ни в одном другом Сезоне, и они обладали собственной двуличной магией, варьирующейся от греховной до злой.

Некоторые сорта роз одурманивали людей до состояния сексуальной ненасытности, что могло быть как пикантной фантазией, так и смертельной опасностью, в зависимости от самообладания человека. В то время как другие обладали защитными свойствами, например, исцеляли разбитые сердца, или же давали еще более мощный эффект.

Принцесса не одобрила бы большинство весенних цветов, пропитанных греховной магией, но к этой прекрасной драгоценности она отнеслась бы иначе, будь она сейчас здесь.

Я положил розу на ее подушку, стараясь, чтобы шипы не прокололи ткань. Как ленты, маски и короны, этот цветок был оружием, ведь каждая из этих реликвий скрывала свою истинную природу, и с каждой из них приходилось считаться.

За балконными дверями над кленовым пастбищем рокотали тучи и ворчал гром. Молния рассекла небо тонким белым ножом, прорезав небосвод, пока над пшеничными полями висел туман, но земля оставалась сухой, как шелуха. Дождя не будет — по крайней мере, не этой ночью.

И хорошо, иначе это прервало бы все веселье.

С медленной решимостью я поднялся, вытянул руку и провел тыльной стороной пальца по стеблю розы, а затем зашипел, когда один из шипов вонзился мне в плоть.

Кровь пошла легко, выступив на поверхности кожи рубиновой каплей. Зачастую жители этого добродетельного королевства забывали о том, насколько изысканной может быть боль — все, кроме одной королевской особы, познавшей ее экстаз.

И все же, если не быть осторожным, эта жидкость капнет прямо на мою шелковую рубашку. Поднеся палец к губам, я слизнул кровь с раны. Пикантная соль растворилась на небе, и я закрыл глаза, представляя, как размазываю эту крошечную бусинку по ее нижней губе, а затем слизываю ее дочиста.

Как бы я насладился этой привилегией.

Снаружи вновь раздался грохот грома, и, словно удачно подобранная реплика, он стер эту фантазию, унеся с собой редкое мгновение блаженства.

На смену ей по моим венам потекла черная ненависть — достаточно сильная, чтобы заглушить боль. На скуле дрогнул мускул, и, склонив голову перед пустой кроватью, я прошептал:

— Простите меня, Ваше Высочество.

Хотя я сомневался, что она когда-нибудь это сделает. Какими бы ни были мои причины, и как бы яростно она ни чувствовала себя в ту ночь битвы во дворе, у моей принцессы было больше благоразумия, чем у меня. Она не простит мне того, что я собирался сделать, даже ценой безупречной розы.

Полы камзола ударили меня по икрам, когда я резко развернулся и зашагал к двери, а каблуки моих сапог бесшумно ступали по ковру. Я двигался едва ли без звука, без дыхания и без пощады.

За дверями ее покоев вечер укутал обшитый деревом коридор королевского крыла. Мой взгляд скользнул по переходам в поисках стражников или дворян, но никого не оказалось — ничего удивительного, ведь я выучил расписание патрулей наизусть.

Подобно шуту, я растворился во тьме, и бесшумно маневрировал, незаметно скользя по углам. Как человек, искушенный в измене, я крался к запретному, преступному месту.

Не было нужды беспокоиться о лишнем шуме — беспокойное, громыхающее небо и так создавало его предостаточно. А вскоре, когда все закончится и я расправлюсь со своей новой добычей, крики и вовсе заглушат мой скорый уход. Я вряд ли походил на глупца без плана, и ради такого жестокого финала поднимется настолько громкий гвалт, что никто не услышит, как я уйду. Ведь я намеревался заставить свою новую мишень кричать до тех пор, пока у нее не разорвутся легкие.

Мои обутые в сапоги ноги задвигались быстрее, перенося меня с одного конца королевского крыла в другой, где жили гости из прибывших Сезонов, крепко спящие и не подозревающие о моем приближении. Мчась по коридору, я опустил подбородок и прищурился, словно кинжалы, спрятанные под моим камзолом. На самом деле, это была лишь мера предосторожности, потому что на эту ночь у меня было припасено совсем другое оружие.

Ты мой, сука.

Эти слова, произнесенные несколько дней назад, вернулись ко мне словно инфекция — ядовитые и смертоносные. До того, как Бриар изгнали, я стоял у стола одного члена королевской семьи в гостевых покоях и дал это жестокое обещание.

Пришло время сдержать клятву. Пришло время заставить короля гореть.

3

Поэт

Я прижался спиной к соседней холодной стене и бросил взгляд на мезонин, расположенный рядом с гостевым фойе. Охрана Лета перекочевывала с одного конца крыла в другой, не в силах усидеть на месте. Это темпераментное отродье славилось своим беспокойным нравом, который зачастую делал их неосторожными. Поскольку в Темных Сезонах они отнюдь не отличались склонностью к безделью, то расхаживали по коридорам, словно глубоководные твари — постоянно в движении, несмотря на остекленевший взгляд. Даже в полночь эти идиоты были натянуты туже колючей проволоки, и было трудно сказать, то ли они боялись нападения, то ли сами нарывались на него.

С другой стороны, каждая живая душа в этом замке была на взводе. Битва во дворе между рыцарями Осени и Мастерами, не говоря уже о зрелищном отъезде Бриар, сделали самый минимум для того, чтобы успокоить нервы королевства. Придворные блуждали словно по битому стеклу, а обитатели замка бросали друг на друга подозрительные взгляды.

И все это не без помощи того жалкого уебка, решительно возглавлявшего мой список смертников. Он проделал превосходную работу, посеяв в умах общественности сомнения о том, кому следует хранить верность. Доброжелательная Осень оказалась не менее восприимчивой, чем любая другая нация, а доверие стало забытой добродетелью. Теперь каждый был потенциальным противником, и Придворный шут Весны — в первую очередь.

Тем больше причин для осторожности в ближайшие тридцать минут. Прежде чем пробраться в покои Бриар, я проверил Нику, чтобы убедиться, что он спит, но обнаружил, что он и Тамбл свернулись калачиком в постели между Пози и Вейл. Дамы быстро взялись нянчиться с моим сыном, одаривая его заслуженным вниманием в попытках отвлечь.

Что же касалось одного конкретного Первого рыцаря, то сейчас была не очередь Эйра нести вахту, и это позволило мне беспрепятственно входить и выходить из покоев Нику без лишних расспросов.

Возбужденные солдаты Лета продолжали стирать лак с деревянного пола; их блестящие плащи, отороченные кожей рептилий, хлопали как паруса, а изогнутые мечи поблескивали в темноте. Они регулярно покидали прилегающую территорию, и для меня так было даже лучше. Я был не в настроении ждать, а уж тем более — в худшем случае — заигрывать с этими ублюдками.

Рыцари протопали за угол. Один взгляд из королевских покоев, всего секунда невнимательности — и этого оказалось достаточно.

Я просочился сквозь их взгляды словно дым и призраком скользнул к входу. Быстро повернув незапертую ручку — какой же этот король, блядь, невежда, — я шагнул в прихожую. Покои встретили меня атмосферой склепа: огромные апартаменты тонули в сажистой тьме и смердели фанатизмом.

Стол Риза был завален бумагами, но красной ленты, которую я ему оставил, там больше не было. Поскольку Лето действовало скорее инстинктивно, нежели логично, я предположил, что он смахнул ее в мусорную корзину, решив, что прислуга обронила ее случайно. Риз смотрел на мир шире и редко придавал значение мелким деталям — таким, например, как сходство между этой лентой и моим браслетом.

Он не уловил связи, и я готов был поставить на это его собственный член.

И просто великолепно. Отсутствие короля означало его постоянство — как в зловонии, так и в привычках. Убедившись, что гостевые покои пусты, я изогнул губы в волчьей усмешке, метнулся из комнаты и выскользнул из фойе за секунду до того, как один из рыцарей вернулся на свой пост у входа.

Один угол, затем другой. Я прислонился плечом к случайной обшитой панелями стене, отчего скрытая панель со скрипом отворилась, и я прошел внутрь. Этот секретный выход требовал ночного зрения — проход был настолько мрачным, что я, блядь, не видел собственной руки перед лицом. Отсчитав шаги, я повернул на запад, затем на восток, после чего туннель ушел глубже под землю, пролегая прямо под замком. В конце концов, потолочные люки пролили свет в пещеру, озарив обнаженные корни деревьев, заплетенные паутиной.

Мои сапоги зашуршали по кирпичам. В тучах грохнул гром, и этого оказалось достаточно, чтобы неяркий отблеск смог проникнуть даже в изолированный туннель.

Наконец склон пошел вверх и уперся в стену из коры. Я толкнул фасад, который с резким шумом распахнулся, подняв в воздух облако пыли. Я шагнул через этот выход — перегородку, замаскированную в стволе дерева, — прямо на кленовое пастбище на южной окраине замковых земель.

Высокие деревья теснились друг к другу, скрывая некоторые участки от взглядов ночного дозора на парапетах, но мой взгляд все равно скользнул по пейзажу. Порыв ветра ударил по листьям, разнеся шипящий звук по всей округе. Обычно здесь паслась фауна, но местные лисы и их дикие сородичи, должно быть, спрятались от неспокойного неба.

Мой взгляд пронзал каждый куст и лиану, пока неожиданно не остановился на фигуре, пробирающейся вглубь загона. Ну надо же, это не заняло много времени. И впрямь, тварь с неудачными привычками — у этого королевского отродья была примерзкая склонность вести себя так же беспокойно, как и его солдаты.

Большая ошибка, сладость. Одна из многих.

Я вцепился в край открытой двери, и пара кожаных перчаток натянулась на моих пальцах. Первобытная жестокость заставила меня стиснуть зубы с такой силой, что вполне могла треснуть эмаль.

С тех самых пор, как я оставил свой маленький знак привязанности на столе Риза, я наблюдал за ним. Поверх края кубка, через переполненные залы, из конца тронного зала — и из самого его центра — я приковывал взгляд к его насмешливому профилю.

Я планировал и ждал.

Я следил за его расписанием и изучал привычки. У его жены, что вполне разумно и понятно, имелись собственные покои отдельно от мужа. Но даже при этом Риз ни разу не наведался в спальню Жизель ради ночи обязательного продолжения рода.

Зато этот мудак выбирался из своего логова, чтобы бродить по кленовому пастбищу глухой ночью, словно призрак. Культура суетливости Лета не была секретом на континенте, и, по слухам, буйный король так часто выплескивал свое беспокойство во время вечерних прогулок, что грозился прожечь дыры в траве.

Вот же черт.

Возможно, мысли о Бриар и обо всех тех блестящих проблемах, которые она устроила, не давали ему уснуть. О, как же я на это надеялся — в духе моей упрямой принцессы было бы мучить этого человека даже во сне. Она проделывала подобное со мной множество раз, хотя и по совершенно другим, более откровенным причинам, включающим ее стоны.

В любом случае, выследить здесь Риза однажды уже не составило мне труда, а уж заставить его пожалеть об этом будет и того проще.

Мои пальцы отпустили дверь. Не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры, я закрыл за собой перегородку и пошел по следу своей добычи.

Риз шагал между стволами, и его льняная мантия развевалась, словно лакомая приманка для хищников. Ради кровавых Сезонов, я не мог удержаться от усмешки при виде цветовой палитры этой ткани. Кто, блядь, вообще сочетает баклажановый с лимонно-желтым?

Отвратительно.

Темно-бордовые листья клена на нижних ветвях трепетали над его головой. Волосы висели вдоль спины сосульками, похожими на мертвых слизней, а их оттенок колебался где-то между смоляным и цветом дерьма.

Очередной клинок молнии пронзил небосвод. В такую ночь я должен лежать обнаженным в объятиях Бриар, но раз уж она не может быть здесь, в безопасности и удовлетворении, следующие несколько минут должны будут это компенсировать. Если я не мог заставить свою принцессу вздыхать от удовольствия, то заставлю короля завывать от боли. Посему я ускорил шаг, попутно извлекая из-под камзола кремень и кресало.

Риз остановился у одного из деревьев и провел ладонью по стволу, а затем неспешно свернул за поворот. Я прищурился — его действия едва ли казались случайными. Нет, они выглядели очень даже намеренными.

Это была не просто беспокойная прогулка. Он явно что-то искал.

Тем хуже для него — этот уебок превратится в обугленную тушу еще до того, как найдет нечто желаемое.

Пригнувшись, я взглянул на тучи и засек секунды. Одна вспышка молнии, затем, спустя пятнадцать секунд, вторая. В Темных Сезонах такие осенние зарницы были столь же предсказуемы, как океанские приливы Летом. Я изучил их ритм точно так же, как изучил слабости Риза.

Поскольку тайминг и кинетика были на стороне шутов, я сжал кремень и кресало в одной руке, а второй совершил маневр. Схватив с земли кленовое семя размером с приличное яблоко, я подкинул эту сферу и бросил ее в соседнее дерево. Семя отскочило от ствола, привлекая внимание Риза.

Он резко дернулся в сторону. Как и подобает идеальной жертве, он пошел на звук и замер под нависшим кленом.

Все произошло чрезмерно быстро и красиво. Я отсчитал еще раз, экспроприировал собственное лицо в каменную маску и чиркнул кресалом о кремень.

Одинокая искра вспыхнула, и я швырнул шипящий предмет в ветви над головой Риза. Пламя разгорелось в тот самый момент, когда очередной луч молнии удачно разрезал небеса.

Одно мгновение Риз гноился там, словно опухоль, а в следующее — ствол взорвался пламенем, которое змеей поползло вниз и вцепилось в тонкие волокна весьма горючего наряда Его Величества.

Вопль, вырвавшийся из его легких, прозвучал для моих ушей как сраная музыка. Лето заблеял словно мальчишка, и его вой оглушительно прорезал одинокое пастбище. Увы, для него, гром проглотил этот звук, как сладкую конфету, так что никто, кроме меня, его не услышал.

Огонь лизнул его одежду и опалил волосы. Он метался из стороны в сторону, отбивая себя по голове.

— Блядь! — зашипел он. — Какого хуя!

Наркотическое удовольствие разлилось по моим венам, будто расплавленный свинец. Я стоял и смотрел, как король мечется по пастбищу, а запах его обугленных усов наполняет мои легкие.

Он расплавится, а затем рассыплется в прах, и когда все закончится, я развею пепел над ближайшим корытом, смешенным со свиным дерьмом.

Великолепно.

— Никогда не воруй у шута, — прошипел я себе под нос.

Из-за едкого дыма в глазах мгновенно помутнело, но, несмотря на это, я наслаждался зрелищем фигуры Риза, жарящегося, словно завтрашний ужин, пока погребальный костер прокладывал путь от его скальпа к рукам. В этом отвратительном выборе ткани, который он носил, был один неоспоримый плюс: она прекрасно горела.

Мои ноздри раздулись; удовлетворение сгустило кровь.

Все будет выглядеть как несчастный случай. Скажут, что молния ударила в дерево, и это вызвало цепную реакцию пламени, превратившую Его Величество в гребаную отбивную.

Если у всех дворов и было что-то общее, так это их вера во всемогущие Сезоны. Никто не подвергал сомнению волю природы. Если она решила, что время Риза пришло, несмотря на то, что он был в самом расцвете сил, значит, так тому и быть.

Они не усомнятся в его смерти и не станут винить тех, у кого были очевидные на это мотивы. Они не заподозрят сочувствующих принцессе Осени, равно как и ее любовника или мать — у них просто-напросто не будет на это причин.

И все же ночной дозор, совершающий обход, мог появиться в этом углу в любую минуту. Завидев огонь, они затрубят в рог и бросятся на помощь королю. Увы, безрезультатно. К тому времени, как он станет неузнаваемым, меня здесь уже не будет. Как бы мне ни нравилось это шоу, я заставил себя отступить и бросить его там. Но стоило мне это сделать, как перед глазами поплыли черты Бриар, а воспоминания вторглись в голову жуткой виньеткой.

Ее лицо во дворе, когда она стала свидетельницей кровавой бойни своего народа. Ее лицо мгновением позже, когда появился Риз, и она попыталась на него напасть. Ее лицо в королевских покоях, искаженное страхом и ужасом, когда она беспокоилась о том, что с ней будет. Ее лицо в ванне, раскрасневшееся и расслабленное от удовольствия, пока я вбивал свой член в ее тугую влажность. Ее лицо на следующее утро, искаженное болью, когда ее лишили титула и всего, что было ей дорого.

Этот король сотворил все это с моей колючкой.

Я замер. Нет, просто сгореть — этого недостаточно. Мой кинжал счистит с его костей сырую, опаленную, покрытую волдырями плоть. Я заставлю его испытать такую адскую агонию, которую он даже не считал возможной. Ради моей принцессы я заставлю его страдать.

Вместо того чтобы отступить, я почувствовал, как мои ноги шагают к дыму, приближаясь к горящему дереву, подбираясь ближе к воплям Риза. Мой разум пытался донести до меня возражение, какое-то предупреждение, но я не мог расслышать точных и внятных слов — я вообще не мог разобрать ничего внятного из-за собственного рычания.

На мгновение голос короля растворился, пастбище померкло, и все перед глазами окрасилось в красный. В алый цвет ленты и розы. А затем, словно захлопнувшийся капкан, Риз выскочил из пекла, и его обожженные руки мертвой хваткой сомкнулись на моем горле.

4

Поэт

За этим последовало несколько неприятных ощущений. Кислород покинул мои легкие. Дым разъедал глаза, а соседнее пламя выбрасывало в воздух искры и жар, которые обжигали мое лицо.

Все это время чьи-то пальцы сминали мою шею, словно петлю. Внезапно из пламени вынырнуло омерзительное лицо Риза — упрямого ублюдка, который напрочь отказывался подыхать.

Черты чужого лица исказились. Черные зрачки поглотили радужки и вспыхнули узнаванием.

— Ты, — прорычал он. — Как ты смеешь!

— О, еще как смею, — процедил я ему в лицо, выдавливая слова между жадными глотками воздуха. — Проблема в том, что ты продолжаешь отказываться сотрудничать и никак не отъебешься.

— Какая дерзость! Думать, что пламя сработает против Лета. — Его слюна полетела мне в лицо, когда наши лбы столкнулись. — Разве тебя никто не учил, деревенщина? Из всех Сезонов Лето не может сгореть. Мы — кровь наших предков, рожденные из жара и пламени. — Риз вонзил пальцы мне в горло, перекрывая последние ручейки кислорода. — Мы не можем сгореть, потому что мы создали огонь!

Приятно знать, что этот узурпатор не утратил чувства собственного превосходства даже тогда, когда из него делали отбивную. Если бы я не хотел зажарить его сердце и член на вертеле в качестве закуски, я бы поаплодировал тщеславию этого мудака.

Тем не менее, это жалкое подобие правителя было право. Как иначе объяснить, что огонь почти не тронул его? Ни единый дюйм пламени не ошпарил его лицо.

Риз впился ногтями в мою трахею. Легкие отказывались качать воздух, и нависающие деревья по краям стали размытыми, кленовые листья превратились в цветовые пятна, а перед глазами все поплыло. Пока это происходило, король прерывисто хрипел мне в ухо:

— Решил отомстить за свою сочувствующую осеннюю наследницу, как верная собачонка? — злорадствовал он. — Еще не усвоил свое место? Такие шлюхи, как ты, со временем теряют свой блеск, но короли выкованы из золота, и их наследие правит вечно. Тебе никогда не познать этой славы. — Его лицо сморщилось, как дешевое папье-маше. — А теперь и Бриар тоже. Твоя никчемная принцесса исчезла.

Ее имя на его губах пронзило меня насквозь, а упоминание о золоте склонило чашу весов. Воспоминания о той битве во дворе обрушились на меня. Я увидел, как моя принцесса рухнула, когда Векс вонзил кинжал ей в живот — Мастер-золотых дел напал под влиянием Риза, действуя по приказу короля.

Он заставил ее страдать. Он заставил ее плакать. Он пустил ей кровь.

Из-за него она чуть не умерла. Из-за него она потеряла трон.

Бриар.

— Одной дерзкой шлюхой меньше, — пальцы Лета впились мне в горло. — Осталась еще одн…

Мой череп врезался в его, и от удара чужая голова откинулась назад. Когда король с визгом отшатнулся, он отпустил мое горло, и это стало последней каплей.

Я набросился на него прежде, чем он успел издать хоть звук. В головокружительной последовательности я извернулся и нанес удар. Мои конечности двигались так быстро, что это дезориентировало Риза: руки и ноги со свистом рассекали воздух. За считанные секунды я ударил его локтем в висок, затем развернулся, чтобы мертвой хваткой вцепиться в его шею, после чего подцепил пяткой его икру и мельницей оторвал от земли. Гортанный визг вырвался из горла Риза, когда он рухнул на землю, ударившись головой о траву в нескольких дюймах от пляшущего пламени.

Кровь забрызгала его лицо, хотя вряд ли этого было бы достаточно. Я хотел, чтобы он был изуродован, покалечен и изменен до неузнаваемости. И все же не моя атака и не приземление с хрустом костей заставили его завизжать.

Нет, это были волдыри, пузырящиеся на его руках. Кусок его мантии рассыпался и лопнул на груди, обнажив месиво из кожи под ним. Струйки дыма вились от его плоти, поверхность которой пузырилась. Огонь все-таки добрался до него, испепеляя Риза от пупка до сосков.

Недостаточно. Совсем недостаточно, чтобы меня удовлетворить.

Ничтожество взревело и рванулось вверх, выхватив нож. Ленивым пинком я выбил оружие из его хватки — движение настолько элементарное, что я почувствовал себя оскорбленным. Право, ему следовало бы знать, что не стоит проверять рефлексы шута, если эту жалкую попытку вообще можно назвать проверкой.

Опустившись перед ним на корточки, я вытащил кинжал из ножен на лодыжке. Словно жидким шелком, я медленно и нежно провел острием лезвия по розовой, пенящейся поверхности его тела, и эти движения напоминали дразнящую ласку. Я едва касался воспаленной и чувствительной плоти, но Риз заблеял так, будто его жрали заживо.

Я прищурился. Вот так, сладость. Кричи для меня. Сделай это ради нее. Пока он кричал, я пробормотал тихий стишок.

— Лето не может сгореть, говоришь? Со стороны так не кажется. — Пот струился по шее короля, которая содрогалась под моими манипуляциями. — Кому-то следовало научить тебя: у шутов много талантов, в том числе и умение жонглировать самым смертоносным оружием. — Затем мой голос опустился до шипения: — Вы создали огонь, но шуты его глотают.

Мои пальцы сжали рукоять кинжала и слегка погрузил острие в один из волдырей. Высокий вопль вырвался изо рта Риза, затем еще один, когда я вонзил еще на дюйм.

Я буду терпелив, как любовник, счищая обожженную кожу с его скелета. Ведь у меня было предостаточно опыта в прелюдиях. К концу он будет умолять, чтобы все закончилось. И тогда он больше никогда не произнесет ее имени.

Наклонившись, я позволил своему шелковому голосу промурлыкать ему на ухо:

— Ты разрушил ее. Так что теперь я разрушу тебя.

Я напряг мышцы, готовый к возмездию, готовый срезать все дочиста. Но пока костер трещал и хлопал, летящие искры напомнили мне веснушки. Они показались мне знакомыми. Эти веснушки снова вызвали в памяти лицо принцессы.

Когда на пастбище шагнула фигура, моя голова резко вскинулась, а ребра сжались. Я чувствовал ее как свое дыхание, как свою кровь, как свой пульс. Бриар стояла там, подсвеченная сзади горящим кленом. Черное платье облегало ее тело, но на голове не было короны. И все же ее подбородок был поднят высоко, грациозно и величественно. Блядь, как же потрясающе она выглядела, стоя среди пламени, босая, с расплетенной косой, и отблески огня касались ее губ.

Мир испарился, полностью поглощенный ее присутствием. На расстоянии ее серые глаза вцепились в мои, будто о чем-то умоляя.

Прикончить Риза? Пощадить его?

Вряд ли второе. Но, возможно, и не первое.

Она раскрыла рот, чтобы объяснить, озвучить мне, что ей нужно, и мое сердце замерло в предвкушении. Но в этот момент хаос прорвался на пастбище. Чьи-то руки схватили меня за плечи и стащили с бьющегося тела Риза.

— Стой! — скомандовал женский голос. — Поэт, остановись!

Я моргнул, и принцесса растворилась, исчезла, как галлюцинация.

Она не была настоящей. Но пальцы, сковавшие меня, безусловно, не были плодом воображения.

В мгновение ока я вырвался. Выполнив несколько точных движений, я выскользнул из женской хватки, резко повернулся к ней, покручивая кинжал в пальцах, и замер.

Блядь. Королева Авалея пошатнулась от моих резких движений. Под жаккардовым халатом ее грудь быстро вздымалась и опускалась. Должно быть, вид у меня был убийственный, потому что в одно мгновение она застыла и подняла ладони в примирительном жесте.

— Это я. Поэт, это я. — Ее горло дернулось, и хотя она говорила спокойно, за ее словами плескалась паника.

Я сжал кинжал, судорожно дыша. Если бы я не отвлекся на фантазию, я бы услышал приближение матери Бриар. И тогда я бы ловко уклонился от ее хватки.

Позади нас крики Риза превратились лишь в жалкое измученное кряхтение. Даже в муках он звучал оскорблено, находясь в бешенстве, будто его титул должен был сделать его невосприимчивым к боли. В сознании этого мудака только низшие существа познавали страдания.

Безумный взгляд королевы метнулся к куску угля позади меня, а затем остановился на моем свирепом лице.

— Что ты наделал? — осторожно прошептала она.

Требование исходило от нее, но это ни на йоту не умерило моего гнева. Король был, блядь, у меня на лопатках. Мой нож был так близок к тому, чтобы освежевать его, как ягненка.

Но затем ее губы дрогнули, беззвучно и настойчиво.

— Только не так, — произнесла она одними губами. Не без Бриар. Мольба ослабила мою хватку на оружии. Мгновение спустя на пастбище возникла еще одна фигура, более крупная и высокая. Словно хищная птица, Эйр пронесся между деревьями, его рубашка была распахнута, а в кулаках он сжимал пару палашей. Несмотря на сцену, он остановился со смертоносной грацией ящера.

Шок расширил темно-синие глаза мужчины, когда он узрел доказательства государственной измены — урон, который я нанес Лету.

— Всемогущие Сезоны, — пробормотал он, не привыкший смягчать слова — а уж тем более произносить их в большом количестве — Эйр в нерешительности поморщился. Это мог быть Риз из Лета, человек, который заслуживал не меньшего, но он все еще был королем, чья смерть повлекла бы за собой жестокие последствия. Поэтому прежде, чем Авалея успела отдать приказ, Первый рыцарь бросился в действие и поспешил на помощь королевской особе.

С парапетов пушечным выстрелом разнеслись крики. Только сейчас ночной дозор, патрулирующий стены, заметил гриб дыма. Однако сигнал тревоги не прозвучал, огромный рог, который обычно предупреждал о злоумышленниках и стихийных бедствиях, не разнесся эхом по замку. Вместо него над территорией заиграл инструмент поменьше, ритм которого указывал на пожар, но не на явных нападавших.

Я обдумал это упущение и взглянул в сторону Авалеи. Она не дала им поднять шум и предупредить двор о большей угрозе. Проницательна, как всегда, тем более что ее покои выходили окнами на эту территорию. Должно быть, она первой заметила пожар и подала сигнал патрулю, что вспыхнул огонь, и это обстоятельство не требовало пробуждения рыцарей.

К слову, королева восприняла присутствие Эйра с кратким изумлением, прежде чем вспомнила о сверхъестественной способности этого человека замечать то, что не могут другие. Если отбросить угрюмую внешность, Первый рыцарь двигался как ветер и читал знаки в каждом дуновении воздуха, наряду с другими таинственными способностями. Вероятно, воин учуял пламя задолго до того, как это смогли сделать его спящие товарищи.

Я поджал губы, раздосадованный тем, что Эйр помогает Ризу подняться с земли. Вонь обгоревшей плоти короля проникала в мои чувства. Предки, рожденные из огня. Предположения, что он неуязвим. Чушь собачья. Мужчина взорвался, как вулкан, в тот самый момент, когда искры упали на его безвкусную мантию.

Эйр потащил Риза по траве, поддерживая хромающего короля. Они остановились на одном уровне со мной и королевой, так что сердитый взгляд Риза заметался между нами. Он то кипел от агонии, то плевался в мою сторону ядом.

— Помяни мои слова, ты, паразитирующий уебок! Я заставлю тебя страдать из-за этого!

Они поплелись к замку, где позже лазарет займется ранами Риза. Гром вновь ударил по небу. Молния прорезала облака. Небольшой отблеск света выцепил выражение лица Авалеи, которое сменилось от горя к гневу, а затем, наконец, к смирению.

Блядь. Я знал этот взгляд. Такой же неодобрительный, хмурый взгляд появлялся у одной конкретной принцессы всякий раз, когда она была вынуждена выполнять неудобные обязанности, как правило, в отношении одного конкретного нарушителя спокойствия, который отказывался перестать нарушать законы.

По пастбищу загрохотали шаги. Я насчитал с дюжину стражников, которые, вероятно, несли ведра с водой и шланги.

Тяжело вздохнув, я протянул королеве запястья и стал ждать кандалов.

5

Поэт

Несколько часов спустя я неспешно расхаживал по темной тюремной камере, словно пантера. Цепи шумно лязгали на моих запястьях и лодыжках. Эти ебучие стражники понимали степень моей ловкости и знали, что лучше не оставлять конечности свободными. Что касается моего рта, у них не было выбора, кроме как оставить его без помех. К их огорчению, королева приказала им не затыкать мне рот.

За долгие годы накопившаяся плесень намертво въелась в открытые корни стен, рождая вонь, из за которой я неприятно морщился и постоянно чесал нос. Этот сраный гнилостный запах не прибавлял очков к моему и без того ужасному настроению. Мои челюсти сжались до такой степени, что я не без приложенных усилий отбросил мысли о том, что Риз получает медицинскую помощь, которой явно не заслуживает. Ничего. С ним я разберусь позже.

А пока стоило помнить о более важных и существенных обидах. Что метко подтверждали мои соседи. В отличие от изолированных кирпичных камер в тюрьме для знати, которые давали заключенным жалкое подобие уединения, здесь каждую кабинку разделяла лишь решетка. В одной из них пленник — мужчина с бледной, обвисшей кожей — грыз дверную перекладину своей клетки, явно источая желание сточить собственные зубы к собачим херам, в то время как другая истощенная пленница с яркими коралловыми радужками неприметно скорчилась в углу своей камеры. Обитатели кашляли, неприветливо бормотали что-то себе под нос или дрожали на своих койках.

Вместо того чтобы бросить меня в тюремное крыло, отведенное для высокопоставленных жителей, стражники заперли меня с здесь безумцами. Конкретно с теми, кого Риз привез из Лета по торговому соглашению с Бриар. Нет, точнее не с преступниками, а с рабами. В связи с этим я ничего не мог сделать, чтобы изменить их судьбу, разве что вести себя хорошо и отбывать свой срок, как хороший анархист.

Мужчины и женщины, вооруженные алебардами, держались как можно дальше от моей камеры. Не зная причины моего заключения, они бросали на меня вороватые и недружелюбные взгляды. Довольно типично для большинства людей, имеющих дело с Придворным шутом, что, безусловно, разумно с их стороны.

Охранники разделились, распределившись между входом в подземелье и дальним концом пещеры. Они заглядывали в кабинки с претенциозным отвращением, словно были святыми, присматривающими за мерзостями. Вот вам и милосердная, добродетельная Осень, чтоб ее. Тростник, выгребные ямы и зарешеченные окна, пропускающие толику свежего воздуха, не освобождали этот Сезон от того, чтобы быть таким же мудаком, как Весна, Лето или Зима.

Сумерки просачивались сквозь окно, лунные лучи прорезали решетку. Еще один проклятый час до рассвета. Гром и молния прекратились не так давно.

Я остановился в одном конце камеры и повернулся, ударившись спиной о стену. Железо лязгнуло, когда я сполз на землю и откинулся назад, подогнув одну ногу и перекинув запястье через колено.

В одно мгновение петли заскрипели. Шум эхом разнесся по лестнице а вслед за ним последовали настойчивые шаги. Наконец-то, блядь.

Фигуристая женщина завернула за угол, вплыв в подземелье, словно могучий корабль, и остановилась у моей клетки. Ржаво-красные волосы были собраны на макушке, шиферно-серый кашемир ниспадал на ее фигуру, а в ушах покачивались заметные длинные серьги. Несмотря на королевский наряд, королева Авалея казалась какой угодно, только не спокойной. Скорее, этот свирепый взгляд говорил мне о том, насколько я ее взбесил. Я был хорошо знаком с этим взглядом, хотя и от кое-кого другого.

Авалея кивнула стражникам. Один из них потянул за рычаг снаружи клетки, отчего перегородки, выкованные из металла, отсоединились и покатились по бокам моей камеры. Они скользнули по рельсам, образуя толстые импровизированные стены, которые окружили мою камеру, отгородив меня от соседей.

В самом деле, изящно. И необходимо, учитывая, что Ее Величество выглядела готовой оторвать мне башку. Или хотя бы кричать, пока у меня из ушей не пойдет кровь. Таким образом, наш разговор будет приглушен, и никто нас не услышит и не увидит.

Дверь распахнулась. Королева вошла внутрь.

Я остался на месте, небрежно привалившись к стене; мой расстегнутый камзол и рубашка почернели по краям — там, где огонь испепелил ткань. От меня несло дымом, кровью и злобой. И да, кандалы официально испортили мои гребаные сапоги.

Чем дольше мы смотрели друг на друга, тем тяжелее становилось молчание. На кленовом пастбище, пока ночной дозор заковывал меня в кандалы, я озвучил только одну проблему. На что королева заверила меня, что Нику по-прежнему крепко спит в своей постели с дамами, не подозревая о хаосе, который я устроил.

С этим разобрались, и теперь я чувствовал себя вправе предаться здоровой дозе ярости и сарказма.

— Добрый вечер, Ваше Величество, — протянул я, щелкнув пальцами в сторону камеры. — Я бы предложил вам стул, но они закончились.

— Если бы я была на твоем месте, — предупредила Авалея, раздувая ноздри, — я бы придержала этот серебряный язычок, иначе мне придется выкрасить его в красный.

— Если бы я был на вашем месте, я бы выбрал более действенную угрозу. Мне весьма нравится этот оттенок.

— Ты хоть представляешь, с чем мне пришлось иметь дело? Риз в бешенстве. Только чудо предотвратило то, чтобы его рев не затопил этот замок и не раструбил о случившемся. Не говоря уже о том, как двор отреагирует завтра, когда узнает, что Летний Король предположительно был поражен молнией и едва не сгорел заживо. Я получу на свои руки инквизицию, что потребует тщательной оркестровки, дабы не вовлекать тебя в дискуссию. Жители и без того взбудоражены, и будет только хуже, если широкая публика узнает о твоей серии убийств.

— Я бы вряд ли назвал это серией.

— Скажи это правителю нашей величайшей вражеской нации, — огрызнулась она. — А тем временем Риз требует не меньше сотни галлонов твоей крови, твою голову на пике и твою печень на свою полку с трофеями.

— Жаль, что он блефует и не получит желаемого. В любом случае, я поражен, что он не попросил мой член. Или, что еще лучше, мой мозг. Два ценных актива, которых ему так не хватает.

— Проклятье, Поэт! Речь не об этом!

Я наклонился вперед, и моя тень скользнула по полу.

— Как раз об этом, — прошипел я. — Этот королевский младенец сейчас закатывает истерику, но это пройдет. Предание гласности моих действий и призыв к моей казни нихрена не сыграют ему на руку. Во-первых, открыто скулить о том, что Придворный шут надрал ему задницу, заставит Риза выглядеть слабым. Во-вторых, обезглавливание — это слишком просто. Он хочет, чтобы я страдал медленно, и он добавит в этот чудный микс принцессу, когда она вернется.

Авалея сглотнула, горе надломило ее голос:

— Если она вернется.

— Когда, — произнес я четко, как отточенное острие ножа. — Когда она вернется.

Королева не стала возражать, хотя и не кивнула в знак согласия. Не потому, что не хотела, чтобы дочь вернулась домой, а по другой причине. Которую я прекрасно понимал.

Она мучилась из-за безопасности Бриар. С ростом напряженности при дворе пресловутая принцесса, вызвавшая такую анархию, станет мишенью. Именно поэтому Авалея изначально санкционировала изгнание — чтобы уберечь дочь от опасности.

И все же. Хотя королева боялась обнадеживать себя, она изо всех сил старалась найти безопасный способ вернуть Бриар домой.

Королева была не единственной. Я вносил свой вклад вместе с ней. Более того, я до мозга костей чувствовал ту же дилемму.

Проблема заключалась в том, что за пределами замка Бриар могла подвергаться не меньшей опасности. Никто не был умнее моей колючки, но хотя она обладала интеллектом и некоторыми навыками обращения с оружием, у меня не было времени обучить ее полностью. Хотя было небольшим утешением знать, что Элиот и Каденс ушли вместе с Бриар, я все же не был удовлетворен. Мысль о том, что кто-то причинит ей боль, кто-то прикоснется к ней, вливала в мои вены сраный кипяток.

Проницательная Авалея наблюдала, как эти дикие мысли проскальзывают по моему лицу. Наконец она потерла руки, оглядела сырую камеру и посмотрела на открытое окно.

— Тебе, должно быть, холодно.

— Я предпочитаю термин «горячая кровь». — По очевидным причинам я кивнул на дверь, за которой томились безумцы. — Однако если вам так хочется позаботиться о чьем-то комфорте, займитесь ими, а не мной. Насколько я слышал, это работа королевской семьи.

Королева напряглась.

— У тебя хватает наглости.

— У меня есть нечто большее.

— Не в моем доме.

Я изогнул бровь.

— Разве я не прав?

Авалея запнулась. Стыд и ответственность разъедали ее черты, словно кислота, и согнали с лица здоровый цвет.

Проклятье. То, что я сказал, было правдой, но мне не следовало быть таким резким. Верно, дерьмо этого Сезона смердело так же, как и в любой другой нации, за исключением того, что оно было скрыто под еще более плотным слоем отвращения, что они любили оправдывать, называя это благотворительностью.

Мои королева и принцесса были исключением, признавая недостатки этого королевства. Но имея за плечами многовековые традиции и три других двора против нас, нам нужны были союзники. А еще больше — нам нужно было время. Авалея и Бриар рисковали своими жизнями ради нашего дела — ради прирожденных душ — до такой степени, что ее дочь лишили наследства и выгнали из замка. Кто я такой, черт возьми, чтобы насмехаться над этой женщиной?

Конденсат капал из трещины в потолке. Действительно, здесь было холодно. Хотя я был слишком возбужден, чтобы заметить это, что означало, что я виноват не меньше Авалеи. Мы были слишком поглощены собственными демонами, чтобы помнить о тех, кому приходилось гораздо хуже, кто жил в вечном кошмаре.

Именно за них мы и собирались сражаться.

Авалея вздохнула.

— Ты здесь по личной просьбе Риза.

Я усмехнулся.

— У него предсказуемый вкус.

Меня вряд ли оскорбляло то, что меня поместили к безумцам. Куда более оскорбительным было предположение Лета, что я должен быть возмущен нынешней компанией. Вместо того чтобы получить место в первом ряду на моей казни — публичном потрошении, медленной кастрации, ведрах вина, выплеснутых на мой гардероб, — Риз ошибочно полагал, что погребение Придворного шута вместе с сумасшедшими Лета — это самое низкое, до чего он может меня опустить. Возможно, это также служило напоминанием о том, где, по его мнению, место моей принцессы.

Мои клыки сверкнули. Из-за него Осень решила, что Бриар сошла с ума. За моей спиной и за спиной Авалеи они называли ее «Безумной Принцессой». О, но этот ублюдок заплатит за это.

Выражение лица королевы разгладилось, став похожим на металлическую пластину.

— Тем не менее, ты здесь из-за своих собственных действий. Буйство против короля. Путь крови и огня. Учитывая, как ты вгрызся в отряд моих солдат, чтобы не дать Бриар сбежать из замка три дня назад, полагаю, я должна быть благодарна, что ты не оставил после себя дюжину вырезанных летних рыцарей.

— Ночь еще молода, — напомнил я ей. — Но хотя я способен и мотивирован, я также не глуп.

— Многие сказали бы, что нападение на монарха приравнивается к нападению на всю нацию.

— И этот кто-то был бы неправ. Одно тело спрятать легче, чем дюжину. Ради их же блага, ничего не подозревающая охрана Риза держалась от меня подальше. Иначе мы бы сейчас вели совсем другой разговор.

— Хорошо, я устала ходить вокруг да около. Ты ясно дал понять сегодня вечером…

— Только сегодня?

— Сезоны, — проворчала она. — Много раз ты давал понять, что можешь голыми руками разорвать в клочья любого члена королевской семьи или двор, но это не твоя главная сильная сторона. С моей точки зрения, эта сила покинула тебя, уступив место саморазрушению.

Я склонил голову.

— Другими словами, мне нужно контролировать себя.

— Как минимум. Твоему навыку манипуляции чего-то не хватает, шут.

Кандалы затряслись, когда я вскочил на ноги.

— Посчитайте, насколько мне насрать.

— Ради всего святого, Поэт. Хватит сверкать глазами, как сраный альфа-самец, — потребовала Авалея, когда я возобновил хождение. — Это на тебя не похоже. Сейчас твои слова — это не проницательные слова того человека, ради которого моя дочь положила свое сердце на плаху.

Я остановился к ней спиной. Вот мы и подошли к сути. Она винила меня в изгнании Бриар. Ну, она была не единственной. Похоже, сегодня мы оба позволили нашим демонам взять над нами верх.

Но да. Авалея была права.

Не без Бриар. На кленовом пастбище она произнесла эту мольбу одними губами. Словно рефлекс. Учитывая все то, что Бриар обрушила на короля во дворе всего несколько дней назад, и то, как она хотела бы увидеть, как я его пытаю, она не хотела бы, чтобы это произошло вот так. Не так небрежно.

Я прижал ладони к ближайшей стене и навалился на нее. Мои плечи напряглись, когда слова Авалеи донеслись до меня сзади:

— Она бы сделала это иначе. И это совершенно точно не то, чего она ожидала бы от тебя.

— Ошибаетесь, — пробормотал я. — Она знает, на что я готов пойти. Сегодня я сжег короля, но это наименьшая из моих амбиций. Я бы спалил этот мир дотла ради своей принцессы.

Авалея на мгновение замолчала, в ее голосе столкнулись одобрение и осуждение.

— Я всегда хотела лишь одного: чтобы кто-то любил ее так, как ты. Но Бриар также верит во что-то большее, чем она сама. По ее мнению, достойный правитель не хотел бы, чтобы мир страдал исключительно ради ее собственного выживания.

И еще кое-что, о чем она не сказала мне, но я уже знал. Моя колючка попыталась бы уничтожить врага иначе — хитроумно. Как мы делали раньше. Вместе.

Сегодня ночью я позволил ярости и чувству потери взять верх над моим тактом. Я повернулся, прислонился спиной к стене и скрестил закованные в кандалы руки.

— Очевидно, я был мудаком.

Губы Авалеи дрогнули.

— Шуты всегда преувеличивают?

— Только если они тщеславны.

— Ты вел себя глупо.

— Ну же. Не приукрашивайте.

Она отмахнулась от этого.

— Если ты хочешь отработать свою вину, сочини какой-нибудь личный стих о своем проступке, а затем перепиши его еще сотню раз.

Я по-птичьи склонил голову и посмотрел на нее с притворным замешательством.

— Кто сказал, что мне жаль?

Смотря, о чем именно шла речь. Но когда Авалея поджала губы, выведенная из себя игрой слов, я сдался и склонил голову.

— Приношу извинения, Ваше Величество.

Смягчившись, женщина кивнула. Кашемировое платье зашуршало, когда она подошла и остановилась в нескольких шагах от меня.

— Делай то, что она больше всего ценит в тебе. Заточи свой язык и используй его по умолчанию. Если ты этого не сделаешь, боль будет накапливаться внутри тебя, пока не взорвется.

Я отвел взгляд. Все, что она говорила, имело смысл и было бы моим собственным ходом мыслей, если бы я вообще мыслил рационально.

— То, что я сделал с Ризом, — подсказал я, смягчая тон. — Гнев — это единственная эмоция, которую это у вас вызвало?

Когда я оглянулся, Авалея сжала губы, сдерживая улыбку. Из нас вырвался усталый смешок. Однако шум затерялся среди скрежета закрывающейся двери клетки и звона железных ключей.

Я понизил голос.

— Несмотря на отсутствие свидетелей, вы правы. Полагаю, мое заключение в ту же ночь, когда было сожжено Лето, вызовет толки, не говоря уже о моем присутствии на самом этом событии. Не терпится услышать публичную причину, которую вы придумали для этих кандалов на мне. Что еще важнее, надеюсь, эта ложь выставит меня в хорошем свете.

Королева так же оперативно понизила тон.

— У нас с тобой сегодня вечером была срочная встреча, и мы прибыли на место происшествия вместе. В этот момент ты отпустил нелестный комментарий по поводу травм Риза, и я решила исправить твое отношение на ночь. Это покажет, что я беспристрастный суверен, уважающий Летнего Короля, и, таким образом, эта уловка сохранит тебе жизнь. И признаю, ты прав насчет Риза; он подыграет этому фарсу.

Естественно. Как я уже сказал, его гордость не позволит признать, что Придворный шут стал причиной того, что сейчас он напоминает кусок подгоревшего тоста. Как бы сильно Риз ни хотел увидеть, как на рассвете мне выпустят кишки, это не произойдет за счет его репутации. Нет, он будет искать компенсации другими, неизвестными способами.

— Что касается подробностей «несчастного случая», — начала Авалея. — Потребуется еще одна уловка. Полагаю, эту часть ты уже продумал?

Я сделал вид, что задумался.

— Король Лета отправился на ночную прогулку и оказался не в том месте, не в то время. Молния ударила в знаменитый клен, под которым он стоял. Отсюда и вспыхнувшее пламя. — Я пошевелил окровавленными пальцами. — И дальше по списку.

— Искусная ложь, — заключила Авалея. — Я бы спросила, как ты развел огонь. Но, учитывая связки летнего трута, которые Риз привез для растопки в своих покоях, я могу догадаться.

Как и в любом Сезоне, у природы была своя смертоносная и отрицательная сторона. В этом дворе самовозгорание не относилось к числу подобных бедствий. Эта форма темной органической магии принадлежала Лету, и поскольку Риз навязчиво предпочитал снабжать свои покои специальным трутом из своей нации, а не просто использовать осеннюю растопку, у меня развился синдром «липких пальцев». То, что я заранее стащил все необходимое, сильно облегчило задачу по созданию погребального костра, поскольку летний трут и осенняя молния имели весьма токопроводящие отношения.

В конечном счете, двор вряд ли свяжет инцидент со мной, королевой или кем-либо еще с предполагаемым мотивом. Это будет просто случай со стихией. Опять же, никто никогда не сомневался в воле природы.

— Что касается свидетелей, то я не беспокоюсь ни о ком, — произнес я.

— О которых тебе известно, — возразила Авалея. — Короли не выходят на улицу без охраны.

— Полагаю, Риз отдал своим стражникам недвусмысленный приказ съебаться и оставить его в покое, — отмахнулся я. — Он не славится милосердием к тем, кто не подчиняется. Разумеется, чтобы предотвратить вмешательство любых любопытных дворян или строптивых солдат, слухи о его склонности к наказаниям могли быть слегка приукрашены.

— И кто же ответственен за эти слухи?

Медленно ухмылка скользнула по моему лицу.

Авалея скрыла еще одну улыбку.

— Удобно.

— Бедняга Риз уже был на пастбище, в блаженном неведении о своей близкой кончине. В этот момент природа взяла свое и встала на пути. Так что, как видите, я — разъяренный шут, который был безрассуден, но не настолько, чтобы подставить себя или кого-то важного. В конце концов, мне нужно защищать сына. И принцессу тоже.

Авалея изучала меня, впечатленная и открытая. Но затем грусть отяготила ее лицо.

— Когда ты перестанешь это делать?

Мои брови сошлись на переносице.

— Уточните. Список длинный.

— Ты ни разу не произнес ее имя.

Мои суставы напряглись, покрытая коркой твердая стена впилась мне в спину, а на скуле дрогнул мускул. Наконец я пришел в себя, но лишь едва ли.

— Риз что-то искал на пастбище.

Прежде чем Авалея успела настоять, чтобы я признал ее комментарий, я пошел напролом и рассказал, как следовал за королем, как видел, что Риз обвел контур одного из стволов, и как он предвкушающе гладил поверхность.

Осознание озарило лицо королевы.

— Он искал туннели.

Блядь. Туннели. Как и в любом замке, в осенней крепости были встроены в стены тайные ходы — выходы для обитателей, чтобы спастись во время осады. Но эти каналы были секретными, о них знали лишь избранные.

Королева нахмурилась.

— Но откуда ему знать о туннелях?

О, я мог, блядь, догадаться. Я бросил на нее многозначительный взгляд, пока ее глаза не расширились.

— Мастера.

Так и должно было быть. Предки этих так называемых элитных ремесленников спроектировали и построили замковые ходы, а затем, вероятно, передали знания своим преемникам. Бриар говорила об этом, когда объясняла историю гильдии. Как вероломные шпионы, работающие на Риза, они, естественно, доложили о существовании туннелей Лету.

Авалея задумчиво отвела взгляд.

— Но тогда Лето уже знало бы, где они находятся. Ему бы не пришлось искать.

— В таком случае, я внесу поправку. Он знал, где они, но хотел в этом убедиться.

— Ты думаешь, он планирует проникнуть в замок незамеченным.

— Я знаю, что планирует, — сказал я. — Когда-нибудь в будущем, когда его здесь не должно быть. Вопрос в том, с какой целью?

— Нику, — встревожилась она, и это имя завладело всем моим вниманием. — Неужели он попытается…

— Ни единого, блядь, шанса, — прорычал я.

Не говоря уже о том, что Риз не подошел бы к моему сыну и на сто шагов. Я бы сожрал короля заживо еще до этого. Но Лето не станет охотиться на Нику. Фанатик сочтет ниже своего достоинства дважды атаковать одно и то же уязвимое место, особенно если этим уязвимым местом был так называемый слабоумный ребенок. Лето не рискнет потерпеть неудачу и подвергнуться унижению во второй раз.

Тем не менее, я отказывался сбрасывать со счетов способность Риза ударить в какое-нибудь хрупкое место. Он знал, что каждому из его врагов есть что терять, и он найдет способ этим воспользоваться. Именно так поступил бы я.

— В этом нет смысла, — подчеркнула Авалея. — Бриар ушла; он разлучил вас двоих. Проникнув сюда, ему больше нечего выигрывать.

— Принцесса жива. Ее шут жив, — парировал я. — Риз, вероятно, подозревает, что его победа временна, и стремится это исправить. Или ему просто нравится пинать мертвую лошадь.

— Тогда, что бы он ни замышлял, возможно, ты уже помешал ему. Если же нет, он не может планировать ничего немедленного, учитывая скорый отъезд Лета вместе с Весной.

Это было логично. В дополнение к Лету, Весна в настоящее время проживала в гостевых покоях. Бэзил и Фатима прибыли на Праздник Жнеца по приглашению Осени в знак перемирия после того, как мы с Бриар их предали. Но после кровопролития во дворе ежегодные празднества были отложены неизвестно на какой срок. Таким образом, оба Сезона уедут в течение следующих нескольких дней.

— Мы выясним план Лета, — решительно произнесла Авалея. — А пока я прикажу войскам опечатать туннели.

Я покачал головой.

— Оставьте их открытыми. Пусть солдаты патрулируют на расстоянии. — Мой голос опустился еще на октаву. — Гончую не поймать, если убрать кость.

Авалея выдохнула.

— Очень хорошо. Но разоблачение и последующее предотвращение намерений Риза сработает только в том случае, если ты будешь держать свою жажду мести под контролем.

Вздох. На какие жертвы приходится идти.

— К вашим услугам, Ваше Величество.

На самом деле я приветствовал эту просьбу с распростертыми объятиями. Шут был хитрее, чем себя вел. Шут атаковал бы под тщательно выверенным углом. Хотя мои чувства к одной принцессе и разожгли мой темперамент, самая острая атака исходит не от клинка. Поджарить Риза до состояния полоски бекона было восхитительно, но орудовать языком, как кнутом, доставит еще большее удовольствие.

Авалея склонила голову на прощание, давая понять, что я пробуду здесь какое-то время. Ради приличия и на благо Риза.

Мои слова задержали ее у двери.

— Я… не могу произнести ее имя.

Правда обнажилась, как трещина, как нечто сместившееся и вряд ли поддающееся починке. Она мучила меня тоской настолько сильной, что я поражался собственной способности стоять на ногах. Не говоря уже о том, как у меня перехватило горло.

Попытки подавить панику были тщетны. Бандиты, убийцы и мятежники были самыми безобидными препятствиями, о которых моей принцессе приходилось беспокоиться там. В Темных Сезонах мы поклонялись и боялись всемогущей природы по уважительной причине. Одно дело — сражаться с людьми, но это не значило, что они были самыми опасными существами в этом мире.

Королева молча приняла мое признание. Она бросила на меня еще один взгляд через плечо; ее глаза слезились. Поддавшись порыву, женщина бросилась через камеру и взяла мое лицо в ладони — так, как это делала старая Джинни. А затем она исчезла, и дверь за ней со скрипом закрылась.

Я осел на стену; мои кулаки дрожали. Если я произнесу имя принцессы, я разобьюсь, как стекло. Нет, я назову его только тогда, когда получу то, что хочу.

Я найду тебя. Я произнес это обещание одними губами перед тем, как она развернула лошадь и скрылась. И если принцесса и отличалась чем-то, так это проницательностью. Она знала, что ее шут держит слово.

Я найду ее. И когда найду, я буду претендовать на нее так, как никогда раньше.

Если только она останется жива.

Мой взгляд зацепился за пылающий факел, закрепленный на противоположной стене, и языки пламени метались, словно пряди ее волос. Она должна быть в безопасности. Если нет — я это почувствую.

6

Бриар

Если он не в безопасности, я бы об этом узнала.

Неважно, как далеко, как быстро и как долго я скакала от замка, я бы почувствовала эту угрозу. Она бы поглотила меня, словно шестое чувство. И если бы это произошло, я бы не смогла продолжать путь.

Порывы воздуха вырывались из ноздрей моей лошади, и плотное тело кобылы дрожало подо мной, мышцы перекатывались, а копыта втаптывались в землю. Мили и ориентиры проносились мимо, как на фреске: от бурлящих порогов до покрытых коркой бревенчатых и оштукатуренных таверн, от глубоких мшистых пещер забытых фей до переполненных тыквенных грядок, до пелены тумана, способной дезориентировать человека, до луковичных корневых ловушек, до устремленных ввысь деревьев с чертами лисиц и оленей, вырезанными на коре, словно древние памятники. Я наклонилась ниже к седлу и шептала лошади слова ободрения. Все это время мои черты лица были сведены от концентрации, а взгляд сфокусирован вперед.

Всегда вперед. Никогда назад.

Дорогие Сезоны. Не оглядывайтесь.

С двумя спутниками рядом, я мчалась вперед, как и последние три дня. Я продолжала двигаться, продолжала скакать. Если бы он больше не дышал, это было бы невозможно.

Так что я знала. Мой шут жив.

Как и я. По крайней мере, пока. Но как бы мне хотелось сказать ему об этом, успокоить его, защитить.

Листья полыхали красками на ветвях; деревья были такими яркими, что казалось, будто мир объят огнем. Лошади Элиота и Каденс тяжело дышали по обе стороны от меня. Я пустила своего скакуна в полный галоп, и наша троица бросилась вперед синхронно, пронзая дикую местность, словно стрелы.

Силуэты с металлическими рогами, фосфоресцирующими хвостами и длинными бивнями то появлялись, то исчезали из моего поля зрения. С бродячей фауной так близко мы пока не могли останавливаться. Не на этой территории, где в густом кустарнике таились дикие твари.

Мой шут бы об этом предупредил.

С каждой лигой окружение менялось. Туман цеплялся за ветви, а заросли листьев меняли оттенки, от насыщенных до более мрачных.

Мои распущенные волосы летели позади меня, словно пылающий факел — то, за чем всегда любили следить его глаза. Но на что он смотрел прямо сейчас? О чем он думал?

Возможно, о чем-то красном. И, возможно, о чем-то, что горело.

Мы с друзьями миновали самую дикую местность, а затем остановились на привал. И хотя мы разбивали лагерь каждую ночь, каждая передышка была мимолетной. Распределив обязанности на вечер и разойдясь, я спрыгнула с лошади и отвела кобылу к ручью, где она могла наконец отдохнуть.

— Храбрая девочка, — сказала я, медленно поглаживая ее. — Как только я закончу собирать для нас ужин, обещаю плеснуть на тебя водой. Если только кто-то из нас сможет насладиться настоящей ванной…

Но мой язык замер, следующие слова были забыты. Когда я взглянула на свое голое запястье, тревога сковала мои легкие. Я надежно повязала свою алую ленту на этом запястье, но, очевидно, недостаточно надежно.

Потому что ее там не было.