Находясь так близко к моим складкам, он должен был чувствовать исходящий оттуда жар, температуру, пробивающуюся сквозь мою интимную щелочку. Влага заполняла ложбинку моей киски, мое возбуждение распространялось по нижнему белью. В этот момент Поэт сменил направление. Он потянулся вперед, его пальцы более уверенно заскользили между моих бедер.

Я рефлекторно раздвинула ноги, и вырез в панталонах задрожал от его прикосновения. Его пальцы кружили вокруг входа, каждое движение было томным. В противовес этому из его легких вырывались тяжелые вдохи, вторя моим собственным выдохам.

Когда Поэт добрался до места, где я промочила ткань, он удовлетворенно промычал. — Какая сладкая штучка, — проворковал он — а затем двумя пальцами, словно ножницами, резко и быстро расширил вырез. — Так легко порвать.

Скулеж сорвался с моих губ, когда его пальцы прорвали ткань и скользнули по моей киске, размазывая влагу. Он провел по волоскам, прильнувшим к моей плоти, и размазал соки по клитору.

Мои ногти впились в парапет. Я прищурилась, борясь с искушением зажмуриться.

Так же быстро Поэт вытащил руку из-под ткани. Его пальцы поднялись по моим бедрам и вернулись к поясу.

Невероятно медленно одежда соскользнула с моего тела. Ткань заскользила по моим бедрам, затем по икрам. Мои панталоны упали на пеньюар, и я услышала, как Поэт отшвырнул обе вещи ногой.

Я стояла перед ним совершенно открытая, выставляя напоказ обнаженные ягодицы и истекающие соком складки. Остались только чулки, ткань которых, словно пленка, облегала ноги от пальцев до уровня чуть выше колен.

Шут с шипением втянул воздух. При этом звуке гордость захлестнула меня. Я и не знала, что можно чувствовать себя одновременно по-королевски величественной и сексуальной.

— Потрясающе, — выдохнул Поэт. — Великолепно.

— Властно, — подсказала я. — По-королевски.

Его тело прижалось к моему, скала его груди была твердой и литой из мускулов. Его декадентский голос пролился в меня, голодный и беспомощный. — Доминирующе.

И тогда я поняла. Чулки останутся.

Поэт выпрямился, и шорох ткани коснулся моих ушей. Мои глаза метнулись в сторону. Его тень стянула рубашку, обнажив гору кожи и сухожилий, каждый сантиметр его тела танцора был рельефным и гладким.

Руки шута опустились к пряжкам на штанах. Я снова отвернулась и заставила себя смотреть на пейзаж. Прижавшись к балкону, я слушала, как материал скользит по его ногам, звук напоминал шипение.

Я фантазировала о том, как напрягаются его упругие ягодицы, как впадинки на них углубляются, как это всегда бывало, когда он входил в меня. Я представляла, как его член высвобождается из ткани. Я представляла себе тяжелую мошонку, ствол плоти и румяную головку.

Рогоз в деревянных ящиках на парапете задрожал. Ароматы амбры и ветивера наполнили мои чувства.

Ладони Поэта легли мне на бедра. — Наклонись для меня, Ваше Высочество. Нам понадобится много места, чтобы я мог как следует обслужить твою пизду.

Я облизала губы. — Никто и никогда не разговаривал со мной так, как ты.

— И если все будет по-моему, никто никогда и не будет, — прорычал он.

— Раньше я ненавидела тебя за то, что ты разговариваешь со мной так непристойно.

— Неужели это все, что ты чувствовала?

Нет. Я чувствовала тысячу лихорадочных, волнующих, соблазнительных вещей. Но я не сказала этого, потому что в этом не было нужды.

Поэт провел кончиком пальца по моему позвоночнику, вызывая мурашки на коже. — По твоей просьбе я заставлю тебя почувствовать так много вещей, что ты собьешься со счета.

— Я хочу чувствовать только тебя, — призналась я.

Потому что я люблю тебя, и ты мне нужен, и я не могу тебя потерять.

Еще один тяжелый вздох вырвался из его легких. — Я всегда буду твоим. — Обнаженный, он придвинулся ко мне, повернул голову через мое плечо и прижался поцелуем к моей щеке. — А теперь будь хорошей принцессой и раздвинь ноги пошире. Покажи своему шуту эту очаровательную пизду.

Я наклонилась вперед, ровно настолько, чтобы обнажить вход. Одновременно я расставила ноги шире, мои бедра раздвинулись еще больше. Эта поза выставила меня на всеобщее обозрение, моя интимная плоть раскрылась для него.

Даже не видя реакции Поэта, «Адское пекло», сорвавшееся с его губ, говорило само за себя. Это, и ощутимая влага, наполняющая мои стенки. Моя щелочка блестела для него.

Его пальцы, словно кандалы, сжали мои бедра. Одним быстрым движением шут притянул меня к себе.

Я ахнула, когда мои ягодицы прижались к его тазу. Его длина и ширина были внушительными. Ствол прижался к моей задней части, а затем скользнул вниз, к сочащейся ложбинке моего тела, его выпуклая головка замерла у самого входа.

Поэт изменил угол моей талии, подгоняя наши бедра друг к другу. Мои колени задрожали, словно камушки, готовые сорваться с обрыва.

Его член угнездился в ложбинке между моих бедер. Твердый кончик подтолкнул мои стенки в дразнящем жесте.

— Ох, — выдохнула я. — Поэт.

— Что такое? — протянул он. — Я вас не слышу, Ваше Высочество.

Будь он проклят. При всей нашей спешке шут обладал поразительным талантом продлевать мучения.

Мои соски напряглись от мысли о том, чтобы бросить ему вызов и раздразнить его. Я нарушила его правило не двигаться. Мои ягодицы придвинулись ближе к бугру, выступающему от его бедер, моя задница легонько постучала по его члену.

Поэт издал скрежещущий звук, который проник в мое естество так же глубоко, как и твердая вершина его тела. — Жестокая колючка, — обвинил он.

— Глупый шут, — ответила я. — Думал, что сможешь брать, ничего не отдавая взамен.

— В таком случае, милости прошу, — пригласил он. — Разрушь меня еще больше.

А затем его бедра рванулись вперед. И его член вонзился в мои стенки.

Его длина протиснулась сквозь мою киску, его обхват заполнил тесные ножны. Гребень его члена застрял внутри, глубоко и высоко. От удара мое тело подалось вверх, и тяжелый стон вырвался из моего рта.

Поэт застонал вместе со мной. Вся его массивная фигура сгорбилась, его суставы вибрировали, прижимаясь к моим дрожащим конечностям.

Мои внутренние мышцы сомкнулись вокруг него, влажно облепляя его твердую плоть. На мгновение показалось, что мы можем перевести дух, успокоиться и продолжить медленно, размеренно и нежно. Разве не этого заслуживало наше прибытие? Эта ночь должна была стать нежным слиянием.

Но теперь я знала. Как шут часто мне доказывал, грубо не значит жестоко, точно так же как деликатно не значит сдержанно. Страсти можно достичь и тем, и другим путем.

Мы не стали ждать, не делали пауз и не отклонялись от курса. Вместо этого Поэт впился пальцами мне в бедра, выровнялся и резко подался тазом вперед. Одновременно я с силой вдавила в него свои ягодицы.

Мы встретились на полпути. Моя киска и его член столкнулись, жар его эрекции раздвинул мои складки. Это столкновение вырвало у меня еще один стон, еще один хриплый рык у него.

Вот так мы и начали вбиваться друг в друга. Мне потребовалась секунда, чтобы привыкнуть и понять, под каким углом двигаются наши тела. Затем я отодвинула таз от него, как раз в тот момент, когда он подался назад, и его член выскользнул из моих стенок. А мгновение спустя мы снова бросили наши тела друг на друга. Я сжала парапет, уперлась в него и использовала как рычаг, чтобы оттолкнуться назад, мой вход с силой насадился на него. Одновременно нижняя половина тела Поэта вонзилась в меня, головка его члена пробилась внутрь и ударила в точку, от которой я вскрикнула.

Затем снова. И снова.

Мы раскачивались, прижимаясь друг к другу. Эрекция Поэта вонзалась в мою киску в неистовом темпе, его плотный жар скользил внутрь и наружу. Его бедра вращались по кругу, извлекая из меня столько влаги, что я полностью обволокла его член.

Мы занимались любовью в этой позе несколько раз с тех пор, как он впервые показал ее мне, но я всегда оставалась неподвижной, потрясенная движениями Поэта и привыкая к удовольствию под этим углом. Но теперь моя уверенность возросла. Я двигалась в такт с шутом, мое возбуждение размазывалось по нему от головки до самого основания, пока он скользил по моим бедрам.

Мои складки обхватили его эрекцию, влажная хватка моего тела расступалась навстречу его толчкам. Внутри себя я чувствовала пульсацию его кончика. С каждым броском его таза головка увеличивалась, так что я могла представить, как из щелочки сочится жидкость.

Наши талии размыкались, а затем вбивались друг в друга. Мои ногти впивались в камень, волосы рассыпались по плечам, а грудь подпрыгивала в такт ритму.

Из груди Поэта вырвался хриплый, собственнический звук. Он вращал бедрами, входя и выходя полностью, его темп был змеиным. Ни медленный, ни быстрый, этот мужчина воплощал в себе искусство грубой любви и роскошного секса.

Моя задница прогнулась под его тазом, каждый толчок его толстого члена подталкивал меня все ближе к экстазу. Вскрик подступил к моему горлу. Однако, если я позволю ему вырваться, меня услышит все королевство. Это была набожная страна и этот шум не приняли бы за нечто невинное. Хотя мне хотелось возвыситься над осуждением, я все еще хотела управлять этим миром.

Я все еще хотела заслужить это. Кричать от череды оргазмов было бы неразумно. Хотя это не значило, что я собиралась останавливаться.

Я никогда это не остановлю.

Наша запретная тайна снова увлажнила меня, так же сильно, как и гладкий толчок члена Поэта. Я сжала губы, подавляя звуки, готовые вырваться из меня пушечным ядром и разлететься по всей округе. Но сдерживаться становилось все труднее по мере того, как Поэт точно вбивал в меня свои бедра, его член с щелчком входил и выходил из моего тела. Он был просто слишком опытен, его тело слишком проворно, чтобы я могла сопротивляться намного дольше.

И все же я хотела, чтобы это длилось дольше. Гораздо дольше, глубже, жестче, быстрее.

Моя голова упала на грудь. Я поддалась искушению и принялась вбивать свой зад в выпадающий член Поэта, моя киска гналась за пиком наслаждения.

Шут чувствовал трепет моих стенок так же отчетливо, как и я. — Да, моя принцесса, — подбадривал он сладким тоном. — Угощайся мной.

Сезоны милосердные, и я угощалась. Мои руки и бедра горели от напряжения, и все же я не могла сдержать себя. Я преследовала это чувство, стремилась закончить и оттянуть его. С каждым ударом моих бедер о пах Поэта все больше хрупких криков скапливалось на моем языке.

На одном особенно резком толчке шут зашипел. Его эрекция поднялась выше, задев точку внутри моей киски, от чего электрический разряд пробежал по моему позвоночнику. Наконец, предательский крик вырвался из меня, резкий, но, к счастью, тихий. Звук был такой, словно я порезалась.

Возможно, так оно и было, потому что ничто не могло быть настолько мощным, настолько блаженным. Удовольствие действительно причиняло боль; оно разрезало тебя настежь, заставляло кровоточить, лишало дыхания и разбивало сердце. Но результат и его награда того стоили.

Тихие всхлипы сорвались с моих губ. Я просто ничего не могла с собой поделать, да и зачем мне было это отрицать?

Поэт подтолкнул мои бедра, раздвигая их еще шире. — Шире, сладость. Еще шире.

Поняв команду, я подняла одну ногу и поставила ее на нижний выступ балкона. Это раздвинуло мои складки еще больше и изменило угол. Поэт навис надо мной, накрыл мои руки своими и переплел наши пальцы. Алые ленты, повязанные на наших запястьях, натянулись и потерлись друг о друга.

И вот так он ворвался в меня. Его таз поднимался все выше, и выше, и выше.

Прижавшись к нему, я почувствовала, как мои суставы подкашиваются. Я держалась и позволила ему взять верх, позволила моему шуту обслужить свою принцессу, позволила ему присвоить меня.

И он присвоил меня. Таз Поэта рванулся вперед, ускоряя темп. Его член пронесся сквозь мою киску, головка ударила в ту самую точку, уничтожив остатки моей силы воли. Крошечные разряды пробежали по моим стенкам. Я всхлипнула в закрытый рот, так что этот шум был слышен только нам двоим.

Поэт не вытягивал это из меня насильно. Он знал, почему я изо всех сил старалась сдержать все внутри, даже когда моя киска начала спазмировать короткими всплесками разрядки. Еще не совсем там, но уже недалеко от забвения.

Это была лишь прелюдия. А пока ощущения нарастали, балансируя на грани.

Поэт тоже сдерживался, крякая себе под нос. Эти порочные бедра терлись о мой центр, его эрекция пульсировала во мне. Его лоб уткнулся мне в затылок, и его дыхание слилось с моим, выдохи звучали в такт каждому толчку его бедер.

Он работал во мне, ловко трахал меня. Я принимала все это, вбирая его в себя как добродетель и как порок.

Как слабость и как силу. Как все самое обнаженное и настоящее, что существовало в этой быстротечной, опасной, необыкновенной жизни.

У меня будет моя корона, и у меня будет он, и я буду защищать и то, и другое. Я буду наслаждаться ими, оберегать их.

Никакой другой вариант меня не устроит.

Поэт поднял голову, его подбородок завис над моим плечом. Мы стояли лицом к пейзажу и вбивались друг в друга, наши стоны уносились в воздух. Туман покрывал стены замка, испарина выступила на моей коже, а из моей киски хлестала влага.

Желание дать себе волю боролось с желанием подавить звуки. Несмотря на мое намерение стонать тихо, экстаз, охвативший меня с ног до головы, бросал вызов этим ограничениям. И хотя Поэт старался следовать за мной, прислушиваться к окружению и трахать меня незаметно, его содрогающееся тело испытывало эти границы на прочность еще сильнее.

На самом деле, он почти прорвал их несколько раз, несколькими мощными толчками своих бедер. Головка его члена вбивалась в меня, темп был инстинктивным. Его таз гнался за дикими звуками, которые я издавала. Он охотился за ними с чутьем хищника, выполняя миссию — вырвать каждую октаву, которой я обладала, балансируя на грани того, чтобы разорвать мой голос в клочья. Этот мужчина всегда делал это со мной, и теперь было невозможно остановиться.

Вернее, я сделала это невозможным для него. Каким-то образом это сделала только я.

Мои внутренности гудели с каждым разрядом удовольствия от члена шута. Он говорил мне не двигаться. Он предупреждал меня об этом. И именно поэтому я сделала все наоборот.

Потворствуя своим желаниям, мои пальцы проскользнули между бедер. Дыхание Поэта перехватило, звук показался удушенным. И все же он не остановил меня, так же как не остановил свой член.

Нет, он продолжал двигаться. Как и я.

Нависая позади меня, шут прекрасно видел мои действия. Я опустила руку в ложбинку, скользнула сквозь завитки, покрывающие мои интимные губы, и прижала большой палец к набухшему клитору.

Мы вздохнули. Мой стон был лишь призраком звука. Его — гортанным, мучительным, словно пропущенным через терку.

В качестве эксперимента мои пальцы поиграли с ядрышком в самом моем центре. Я обвела выступающую плоть, вечно поражаясь ощущениям, разливающимся по моим влажным складкам. Казалось, каждый нерв в моем теле сосредоточился там, а затем разлетелся к другим обрывам моего тела — к макушке, к коленям, к кончикам пальцев и ступням. Я покрутила бугорок, стимуляция была невыносимой и вызывала привыкание.

Подстраиваясь под ритм члена Поэта, я дразнила свою киску. Подушечки моих пальцев сжали бугорок, непрерывно потирая его. Я похлопывала по плоти, одновременно облегчая и создавая трение. В нескольких сантиметрах от меня, под моими раздвинутыми ногами, эрекция Поэта вбивалась в мою ложбинку.

Жажда заставила мою руку придвинуться ближе к тому месту, где он пронзал меня. Когда мои костяшки столкнулись с его стволом, я обхватила себя рукой. Пока он швырял свой член между моими складками, я ласкала влажный шов в тандеме с его движениями.

Поэт прохрипел: — Адское блядское пекло, Бриар.

И я не могла сказать, что возбуждало меня больше — моя рука или его слова. В любом случае, я залила свои пальцы и его член. Мой рот задрожал, крики затвердели, как сталь, готовые прорваться, как прорванная труба.

Я почувствовала, как его взгляд метнулся туда, где встретились мои пальцы и его широкий ствол. Обе сущности соединились у моего нежного входа, моя влага блестела на его плоти.

Мне нравилось осознавать это. Мне нравилось метить его таким образом.

Точно так же, как мне нравилось, когда он присваивал меня.

Жесткий поцелуй и сладкий трах.

Вспомнив слова, сказанные им давно, я попыталась подавить очередной стон.

Треск разорвал воздух. Чулки, облегающие мои ноги, должно быть, порвались, потому что ветер коснулся обнаженной кожи на передней части моего бедра. И хотя тонкое нижнее белье было единственным, что было на мне надето, мы испортили и его. При всем тщеславии шута по поводу одежды, сейчас, когда его эрекция была зарыта в моей киске, ему было плевать. И это мне тоже нравилось.

Он сладко трахал меня своим членом. Оставалось только одно.

— Поцелуй меня, — взмолилась я. — Поцелуй меня жестко.

Услышав просьбу, мой шут зашипел. — Скоро, сладость.

— Твоя принцесса отдала тебе приказ.

Мир покачнулся, когда он отпустил парапет балкона, обхватил меня за талию и поднял в вертикальное положение. Я отпустила свой центр и ахнула, когда моя спина ударилась о его грудь, его грудные мышцы и живот блестели от пота.

Его рот потерся о ложбинку за моим ухом. — А твой шут сказал тебе не двигаться.

Пока мы оба стояли, он пинком раздвинул мои ноги, и его член рванулся вверх. Я вскрикнула. С этим ничего нельзя было поделать, угол его эрекции выбил кислород из моих легких.

Мы никогда раньше не занимались любовью таким образом. Мой рот приоткрылся в долгой, беззвучной череде стонов, когда Поэт схватил мою грудь и начал разминать ее до тех пор, пока соски не сморщились в его ладонях. Зафиксировав нас в таком положении, он с силой подался тазом вперед, его член вонзился в мою киску.

Он мастерски работал бедрами. Широкая головка вонзалась в меня, твердый гребень его тела скользил и терся о мои стенки.

Изумленные всхлипы срывались с моего языка. Он врывался в меня, раскрывая меня так тщательно, так твердо. Каждый сильный удар его члена заставлял мое существо распадаться на части, а мои складки раздвигались все шире.

Мой затылок упал ему на плечо. Беспомощная, я обхватила его за шею и извивалась перед ним, моя торчащая грудь подпрыгивала.

Ощущения нарастали и набирали скорость. Шут застонал и увеличил темп, его ягодицы заработали быстрее, его член хлестал меня, так что все, что я могла делать — это держаться изо всех сил. Удовольствие скапливалось по мере того, как наши пахи с силой сталкивались. Мой клитор пульсировал, а стенки киски трепетали, и результат этого изливался на его головку.

Так близко. Так близко, что меня трясло. Так близко и так сильно, что я могла разрыдаться или закричать.

Поэт почувствовал изменения в моем теле и вознамерился сокрушить нашу решимость. С абсолютной самоотдачей он вбивался в меня, вкладывая в это все свое тело. Он протаскивал свой член между моих складок, разбирая меня на части, раз за разом ударяя в ту самую точку.

Мое тело свело судорогой. Оно напряглось, замерло, застыло.

И я сорвалась. Жар и наслаждение столкнулись в ложбинке моих бедер, моя киска судорожно сжалась, ударные волны хлынули по моей крови. Оргазм обрушился на меня с такой силой, что я забилась в руках Поэта, который крепко держал меня.

Лавина стонов сорвалась с моего языка. Я кончала так громко, что шут запрокинул мое лицо к своему и впился губами в мои. Он раздвинул мои губы и проглотил крики, вырывающиеся из моих легких, этот нескончаемый поток, падающий в колодец его горла.

Наконец, он поцеловал меня жестко. И все это время он продолжал вбивать свой член в меня.

Прижатые друг к другу, мои всхлипы перетекали в него, звуки были хрупкими и резкими. Я дрожала, мое обнаженное тело было прижато к его. Моя киска извивалась, складки сжимали его член и полностью увлажняли его.

Пока мое тело продолжало спазмировать, бедра Поэта ударялись о мои быстрыми, короткими толчками, его член вонзался в меня, пока его мышцы не напряглись.

Затем он сорвался вместе со мной. Выпустив долгий рык мне в губы, Поэт взорвался, его фигура содрогнулась. Его член дернулся внутри моей киски, головка излилась в мою ложбинку, наполняя ее теплой жидкостью.

Наши тела пульсировали как одно целое. Мы целовались, наши рты глубоко слились, пока он кончал, так что я почувствовала вибрацию в своем горле.

В какой-то момент наши бедра замедлились и остановились. Как только стоны стихли, Поэт оторвал свой рот от моего, и мы рухнули на балкон. Воздух со свистом вырывался из моих легких, а Поэт навалился на мое тело, стараясь не впечатать меня в перила.

Его грудь тяжело вздымалась, ее ритм был таким же быстрым, как и мой. Обессиленный, он рассеянно потянул за край моего чулка и отпустил. Материал щелкнул по моей коже, и он пробормотал: — Сколько у тебя таких пар?

Измученный смешок вырвался из моего рта. Шут поднял голову, вытащил свой твердый член из моей складки и развернул меня к себе.

Его зеленые глаза блестели от похоти и озорства. — Иди сюда.

Вот только у меня не было времени идти к нему. Поэт тоже это понял, потому что в ту самую секунду, как его руки обхватили мою талию, намереваясь рывком притянуть меня к себе, в дверь прихожей постучали.

Без предупреждения дверь распахнулась.

11

Поэт

Блядь. Я оттащил Бриар в сторону, обрывая ее писк, когда оттащил ее от балкона и укрыл нас от посторонних глаз. Потная спина принцессы ударилась о каменный парапет. Я прижал ее там, к стене, отделяющей площадку от ее покоев.

В глубине души я похвалил себя за то, что являюсь знатоком многозадачности. Снаружи я выполнял жизненно важные движения. Моя ладонь метнулась вперед, обхватив затылок принцессы до того, как он ударился о фасад, в то время как другая рука взметнулась к ее рту и накрыла губы. Ее зрачки расширились до размера блюдец, шок сверкнул в черных колодцах.

Мы замерли, глядя друг на друга. Мой торс впечатался в ее грудь, сочная плоть согревала мои мышцы, а эти дерзкие маленькие соски впивались в меня, как розовые камешки. У меня не было возможности сосредоточиться на том, как эта поза влияет на мой член. К счастью для нижних регионов, я вовремя вытащил его из прекрасной киски Бриар, иначе последние три секунды были бы болезненными.

Петли скрипнули, и дверь в ее покои приоткрылась. Шаги прошелестели в гостиную и замерли у центрального камина.

— Бриар? — позвала Авалея.

Если я думал, что глаза принцессы не могут округлиться еще больше, она доказала, что я ошибался. Эти сферы расширились до такой степени, что, казалось, сейчас проглотят ее блядское лицо. Окаменевший, смертельный румянец залил лицо Бриар. Ее ресницы затрепетали, словно она сомневалась — надеясь, молясь, желая, обманывая себя — правильно ли она узнала голос.

Королева замолчала. Пламя трещало в камине, слышное даже с такого расстояния, такое же отчетливое, как и многозначительное молчание монарха.

Могла быть только одна причина, по которой она не стала осматривать остальные комнаты дочери, не говоря уже о балконе. И дело было не только в том, что двойные двери, ведущие наружу, были открыты.

Нет. Королева, скорее всего, не сдвинулась с места, потому что одежда Бриар была разбросана по всей блядской площадке.

Мой взгляд метнулся к уликам. Пеньюар лежал на самом видном месте, скомканный в роскошную лужу, вместе с насквозь промокшими панталонами принцессы. Я старался быть незаметным, осматривая этот беспорядок, но мне следовало бы уже усвоить, что Бриар видела, слышала и чувствовала каждое мое движение.

Глаза принцессы, все еще затуманенные остатками удовольствия и новоявленным ужасом, проследили за моим взглядом. Когда она обнаружила кучу одежды, в ее горле застрял придушенный вскрик унижения. К счастью, женщина сумела скрыть эту паническую реакцию за плотно сжатыми губами.

Наше внимание вновь приковалось друг к другу. За углом я почувствовал тяжесть взгляда Авалеи, которая даже не потрудилась осмотреть остальную часть покоев. Она увидела достаточно, потому что тихий вздох застрял в ее горле.

Действительно, она заметила место преступления, где покоилась сброшенная одежда Бриар. И, как любой родитель с интуицией, когда дело касается его отпрысков, я почувствовал, что Королевская особа сделала правильный вывод, как и о том, кто стоял за всем этим.

После паузы, такой густой, что ею можно было бы разрубить замок пополам, королева вздохнула. — По крайней мере, вы подождали, пока не стемнеет.

Она могла адресовать это своей дочери или мужчине, который вколачивал свой член в Бриар еще минуту назад. В любом случае, грудь Бриар впала. Ее глаза взметнулись к небесам и закрылись в крайнем отчаянии.

Я ничего не мог с собой поделать. Мои губы изогнулись. Она просто выглядела такой милой и такой совершенно оттраханной, в более чем одном смысле. Кроме того, давным-давно я сказал этой женщине, что развратить ее было одним из моих величайших достижений. С чего бы мне останавливаться сейчас?

Тон Авалеи изменился, разрываясь между упреком и ироничным весельем. — Раз уж Эйр назначен охранником Нику — отличный выбор, кстати — я ожидаю вас на пиру не более чем через полчаса. Это все, что я хотела сказать.

Ясность развеяла туман, вызванный сексом и шоком. Теперь Бриар закатила свои оскорбленные глаза, что только расширило мою ухмылку. Моя колючка ненавидела, когда ей напоминали о том, что она и так знала.

Я мог бы оправдать естественный порыв королевы присматривать за своим ребенком, независимо от того, сколько ему лет. Однако наблюдать за тем, как реакции принцессы бросает из одной крайности в другую, было куда забавнее. И последнее, но не менее важное: ее влажная киска, прижатая к моей эрекции, не позволяла думать дипломатично.

— Полагаю, вам не нужна помощь, чтобы одеться, так что я ухожу, — объявила королева, а затем прочистила горло. — И уберите этот беспорядок. Кто-нибудь может сделать неправильные выводы.

Брови Бриар сошлись на переносице. Унижение было забыто, раздражение проявилось в полную силу. В ту секунду, как блеснули мои клыки, а плечи затряслись от смеха, ее зрачки метнулись в мою сторону. Если бы ее рот не был закрыт, я бы мельком увидел, как сморщился ее подбородок.

Шаги неспешно удалились из комнаты. На этот раз дверь слилась с косяком со слабым щелчком защелки. Сделано тактично.

Бриар оторвала мою руку от своего рта и рявкнула: — Не смешно.

— Напротив, — пробормотал я.

Я видел свое отражение в ее взгляде: от вздымающейся от смеха груди до елейной ухмылки. Принцесса свирепо смотрела на меня, и смотрела, и смотрела. А затем она сжала губы, подавляя веселье, прежде чем, наконец, выпустить его наружу. Она прислонилась к стене, обхватила щеки руками и разразилась пристыженным смехом.

— О, мои Сезоны, — прошипела она, качая головой.

— Согласен, — усмехнулся я. — Отличное начало.

Рыцари, охраняющие нишу, ведущую в комнату Бриар, должно быть, предупредили королеву о моем присутствии. Тем не менее, я сомневался, что Авалея ожидала такого зрелища. По крайней мере, не так рано.

Мой висок прижался к виску Бриар, когда мы взглянули на покинутые панталоны, валяющиеся именно там, где я их оставил после того, как раздел ее до этих восхитительно тугих чулок, которые все еще облегали ее бедра.

Ради всего святого, эти бедра. Они дрожали по обе стороны от моих. Оказавшись в такой ловушке, я чувствовал влажные последствия оргазма Бриар. Ее возбуждение покрывало нашу кожу, доказательство того, что она кончила на нас обоих.

Мне стоило бы аплодировать своим рефлексам за то, что они совершили невозможное под давлением. Я никогда еще не реагировал так быстро, будучи в состоянии похмелья от оргазма. Сделать это после того, как Бриар влажно кончила вокруг моего члена, подняло мое мастерство на совершенно новый уровень. Взять ее на балконе и заставить кричать мне в рот было не чем иным, как мучительным блаженством. Клянусь, мое тело просто парило.

Испарина выступила на лбу Бриар, прямо у линии роста волос. Ее руки соскользнули со щек, и чем больше она расслаблялась, тем сильнее наши выходки осветляли ее радужки: из стальных они превращались в серебристые.

Она ткнула пальцем мне в живот. — Ты меня погубишь.

Словно хитрый дьявол, я закинул руку за голову. — Считай это расплатой. Ты сделала это со мной первой.

Ее лицо вспыхнуло. Но затем она застонала, уткнулась лбом в мои ключицы и пробормотала мне в кожу: — И как я посмотрю ей в глаза сегодня вечером?

Я заговорил в волосы принцессы. — Не бойся. Твоя мать видела, как я выгляжу. Она поймет.

С порозовевшим лицом Бриар резко отстранилась и шлепнула меня по руке. — Ты самый тщеславный человек на континенте.

— Это привычка, не говоря уже о факте жизни. Хочешь, чтобы я остановился?

Она посерьезнела, и ее слова полились, как нектар — терпкие, густые и аппетитные. — Никогда, — подчеркнула она. — Никогда не останавливайся.

— Превосходно, — прохрипел я за секунду до того, как мой рот захватил ее.

Я рывком втянул эту Королевскую особу в поцелуй, жесткий и глубокий, полный решимости заставить ее почувствовать движение моего языка вплоть до складочки между ее бедер. Со стоном Бриар прильнула губами к моим и открылась мне, как послушная правительница. Линия ее губ раздвинулась под напором моего языка, который проскользнул внутрь. Я промурлыкал и опустил руки на ее задницу. Прижав ее к себе, я склонил голову и прижался к принцессе, исследуя ее жар медленными, ловкими движениями.

Ее грудь затрепетала. В ложбинке ее ног влажные волоски задели основание моего члена. Ее руки скользнули по моему торсу, а талия выгнулась навстречу моему телу.

Я представил себе веснушки, рассыпанные по ее коже. Маленькую родинку, спрятанную под ее предплечьем. Будь я проклят, я мог бы часами наслаждаться каждым сантиметром ее кожи и все равно покинуть этот балкон изголодавшимся.

Она терлась своим ртом о мой, и ее пальцы обхватили мою челюсть. Я едва успел как следует всосать этот сладкий язык, но от этого невинного контакта жар бросился к моей мошонке.

Застонав, я с трудом оторвал губы. Блядь, эта женщина опьяняла меня до такой степени, что я едва ворочал языком. — А теперь. Что это за чушь я слышу о том, что ты будешь одеваться сама?

Ее мать намекнула, что Бриар не понадобится помощь, чтобы собраться. Особенно со мной в комнате.

И все же… — Никакой служанки? Никакой свиты фрейлин?

Бриар моргнула, запыхавшись от прерванного поцелуя. — О, — выдохнула она, затем отмахнулась. — У нас в Осени совсем другие обычаи. Королевская семья не держит свиту из дам. Нам требуется только одна.

— Так вот почему в Весне я никогда не видел тебя в окружении кого-либо, кроме стражников. Вот только этой единственной леди, о которой ты говоришь, не было.

— Она заболела и не смогла поехать. В знак гостеприимства дамы королевы Фатимы были предоставлены в мое распоряжение, но…

— Могу догадаться, как ты к этому отнеслась.

Выражение лица Бриар поникло, а взгляд стал отстраненным. Я согнул палец под ее подбородком и поднял ее лицо к своему. — Это нормально — скучать по ним.

Она сглотнула. — Я не думала, что буду, но они стали моими друзьями. Моя леди здесь — похоже, она влюбилась в сиделку, которую мы наняли, чтобы ухаживать за ней. Семья не одобряет, поэтому они сбежали вместе; я получила сообщение, как только приехала. В любом случае, мы отлично ладили, но это было не то же самое, что с Каденс, Пози и Вейл. Я скучаю по ним. Я так скучаю по Элиоту. И я…

Ее слова надломились, хрупкие, как веточка. Мой большой палец погладил ее подбородок, пока в моей голове зарождались определенные идеи.

Разочарование не шло этой женщине. Мы этого не допустим.

— Я так понимаю, ты какое-то время будешь без фрейлины, — сказал я.

Она кивнула. — Я найду другую, но на это нужно время.

— Хм. — Я постучал по веснушчатому носу Бриар. — А пока кто же будет тебя одевать?

Осознание стянуло ее черты. — Поэт, — произнесла она, растягивая имя, словно предупреждение.

— Ты обратилась к нужному шуту. Полчаса, да? Этого не хватит для принцессы, которой суждено ошеломить весь зал.

— В этом нет необходимости. Я вполне способна одеться сама.

— Естественно, — отмахнулся я, отпуская ее задницу и пятясь назад. — Идем со мной.

Обнаженный, я повернулся. Подняв руку, я щелкнул пальцами и взял ее руку своей свободной рукой. Бриар замолчала, пока я вел ее в покои, где пламя заливало деревянные панели оранжевым градиентом.

Поистине, это было впечатляющее пространство. Простое, но элегантное. Располагающее к раздумьям, но уютное. Коричневые, зеленые и кремовые тона подходили моей колючке, так же как сундуки, серванты, встроенные книжные шкафы и чердак, на котором, судя по всему, располагался письменный стол.

Стены несли на себе ее аромат — терпких яблок и свежего пергамента. И мне особенно понравилась кровать, достаточно просторная, чтобы раскинуть Бриар на матрасе под самыми разными углами.

Игнорируя искушение, я повел ее к гардеробной. По пути мое эго отметило, что внимание наследницы приковано к моей голой заднице. Подтянутая форма. Ямочки, которыми она так любила любоваться. То, как все напрягалось при ходьбе, в дополнение к тому, когда я трахал ее. Тяжесть взгляда Бриар колебалась между моими достоинствами и направлением, в котором они нас вели.

Мои губы искривились. Я мог бы замедлить шаг и продлить ее оценку. Однако любопытство ускоряло мои шаги, даже больше, чем когда я исследовал размеры своих собственных покоев. Хотя я вряд ли ожидал найти такие же безделушки для удовольствия, какие хранил среди своей одежды — все это я привез с собой, — все прятали секреты в своих шкафах. Год распутства при моем дворе научил меня этому.

Какие соблазны я найду в хранилище принцессы?

Выйдя из спальни, мы прошли по короткому коридору, где пара дверей была приоткрыта. Мне не нужно было, чтобы Бриар указывала путь. Мое шестое чувство законодателя моды подсказывало, где искать магию.

Молчание принцессы сгустилось, когда мы вошли в недра ее гардеробной, где в центре висела люстра, увитая листьями. Свечи, должно быть, были отлиты из зимнего воска, который, как известно, горел днями, прежде чем расплавиться до основания. Он также давал более теплый и яркий свет, чем большинство свечей, и все это без загрязнения воздуха.

Всемогущие Сезоны. Эта коллекция заставила меня остановиться.

Прямоугольная комната была глубже туннеля и включала четыре ниши, по две с каждой стороны. В одном конце располагались полки, забитые свитерами, шарфами, ремнями и аксессуарами для волос. В нишах напротив на штангах висело множество платьев, юбок, брюк и блузок. Но вместо того, чтобы рассортировать их по предметам одежды и цветам, принцесса составила каталог своих нарядов по комплектам. Каждая вещь и соответствующие ей детали висели вместе, включая пальто, накидки и шали. А в некоторых случаях — туфли и сапоги.

Я еще не осмотрел ткани, но это уже могло стать первым случаем, когда чей-то гардероб превзошел мой — по крайней мере, в методологии. Систематический ум Бриар прямо-таки предстал во всей красе.

— Ну-ну. — Я повернулся, чтобы полюбоваться ею под люстрой. — Наследница и лгунья. Ты утаила это от меня.

Принцесса посмотрела на гардеробную с меньшим энтузиазмом. — У меня нет времени решать, что с чем сочетается. Так проще.

В Весне фрейлины обычно брали на себя заботу о том, что наденет королевская особа. Мне нравилось, что Бриар не следовала этому нелепому и откровенно оскорбительному правилу.

Она отпустила мою руку. Я воспользовался этим и прошелся вдоль ниш, мои пальцы скользили по парче, бархату, тафте и множеству других тканей. Мои пальцы танцевали по искусно связанным свитерам с оборчатыми воротниками-стойками, плотным платьям в клетку, жакетам из гобеленовой ткани, похожим на тот, что Бриар носила в архивной библиотеке Весны — когда она ласкала себя под звуки моего голоса, — струящимся платьям со шлейфами и вещам из мягкой кожи и сверкающих цепей.

Ничего такого мрачно-тщеславного, как мой собственный стиль. Тем не менее, строчка говорила о мастере своего дела. Когда-нибудь мне понадобится познакомиться с ее портным.

Не говоря уже о том, что лежало в ящиках. Внутри я нашел сокровища, которые затмили бы любой пошлый, извращенный, табуированный, эротический и порнографический роман, который я когда-либо читал. Варианты лежали передо мной сложенными, как афродизиаки. Корсеты и лифы, украшенные драгоценными камнями, миниатюрное нижнее белье с бахромой, панталоны со сборками — все со шнурочками и вырезами, которые умоляли, чтобы их раздвинули, — и чулки, от полупрозрачных до сетчатых и стеганых.

В особенно сладострастном настроении я зацепил мизинцем резинку на штанине одних из этих компактных панталон и поднял их на свет. Я почувствовал затылком жар румянца Бриар.

— Мне следовало сначала спросить разрешения? — поинтересовался я.

Ее сглатывание разнеслось по комнате. — Нет, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты их потрогал.

Мой член дернулся. Я не стану пиздеть на этот счет. Ибо я бы заглянул, даже если бы не был уверен, что она это позволит. Я был влюблен в нее, но это не значило, что я потерял свою склонность к беспринципным и ненасытным поступкам.

Мои пальцы сопротивлялись, но я положил тонкую вещицу на место, закрыл ящик и продолжил свои поиски по комнате. Наряду с лесными оттенками в пространстве преобладали цвета драгоценных камней и фольги.

— Я впечатлен. Изысканно, как и весь этот замок, но гораздо более увлекательно. — Я провел пальцем по приталенному темно-синему рукаву, который заканчивался острыми углами над запястьем. — Впрочем, ни одно из них не открывает много кожи. — Я повернул голову через плечо туда, где она задержалась, такая же обнаженная и восхитительная, как я. — Никогда не думала о том, чтобы поэкспериментировать?

Она скрестила руки на своей шикарной груди и выгнула бровь. — Я ведь с тобой, не так ли?

Ах. Я одарил ее коварной ухмылкой, затем поманил пальцем. — Покажи мне, что у тебя на уме.

Бриар повиновалась и направилась к куску цвета слоновой кости, украшающему один из манекенов, расставленных по всему шкафу, как музейные статуи. Она дошла до наряда и повернула бюст в мою сторону. Я склонил голову набок и постучал по подбородку, оценивая ее выбор.

Округлый вырез. Рукава до локтя.

Как и спереди, глянцевая вставка материала должна была спускаться по спине Бриар, однако в целом фасон оставался скромным. Ниже платье сужалось в затянутую талию, а затем расходилось в многослойную юбку. Тут же я начал фантазировать о том, как сорву это божественное творение с Бриар при первой же возможности.

— Элегантный цвет, — перечислил я, подходя к Королевской особе и обходя ее кругом. — Сдержанный крой. Утонченно, но властно.

— Мои мысли в точности, — согласилась она.

Я остановился перед принцессой, коснувшись ее бедра своим. Игнорируя жар, бурлящий в паху, я провел пальцем по ее браслету из ленты. — И ты наденешь это?

Бриар не отвела взгляд, ее голос смягчился. — А ты?

— Да. Только не там, где они смогут это увидеть. — При виде ее изумленного взгляда мои губы изогнулись. — Не там, непослушная принцесса. Я имею в виду, под рукавом.

— Я предполагала, что у тебя есть все намерения выставить напоказ свою алую подпись.

Я сделал вид, что обдумываю это. — Это будет дисгармонировать с фуксией.

Неохотный смешок сорвался с ее губ. — Стоит ли предлагать тебе выбрать оттенок, который бы отдавал дань уважения Осени, хотя бы на сегодняшний вечер?

— И отказаться от моих ярких весенних корней так скоро?

— Я бы никогда не просила тебя об этом. Но это показало бы, что ты уважаешь нашу культуру. Считай это превентивной мерой для того момента, когда ты откроешь свой рот.

Ухмыляясь как дьявол и вовсе не собираясь отрицать это, я указал на ковер и покрутил пальцем. Поняв намек, Бриар отвернулась от меня и встала перед зеркалом в полный рост, обрамленным витиеватой резьбой из красного дерева. Конструкция была установлена в дальнем конце гардеробной и доходила до потолка.

Это обеспечило роскошный вид на ее веснушчатую задницу, кожа все еще была розовой в тех местах, где я сжимал и нагибал ее. Сменив курс, я вернулся к ее тайнику с нижним бельем, выбрал пару вещей и подкрался к этой величественной заднице.

Вооружившись изящными вещицами, я остановился в нескольких сантиметрах от нее и встретил этот серебристый взгляд в нашем отражении. Затем я опустился на колени и обхватил ее лодыжку, пока она не поняла мои намерения. Кровь прилила к ее щекам, когда она подняла ногу, позволяя мне стянуть порванный чулок, а затем повторить действие с другой ногой.

После этого я раскатал свежую пару чулок вверх по ее гладким ногам. — Что именно, по-твоему, я собираюсь сказать этому двору?

Верхняя часть ее бедер покрылась мурашками, когда я расправил материал по ним. — Я знакома с твоим языком, — заявила она.

— Ты также знакома с моим тактом, — напомнил я ей. — Ладно. Как насчет того, чтобы я надел красное? В тон твоим волосам. В конце концов, мы заговорщики.

Она взглянула на стопку моих браслетов. — На тебе уже надето красное.

Я выдержал паузу на секунду. — И правда.

Разгладив чулки на ее бедрах, я раскрыл пару полупрозрачных панталон. С еще одним смущенным румянцем Бриар шагнула в них. Она стояла неподвижно, пока я натягивал белье на ее задницу, волоски, скрывающие ее киску, исчезли за тканью.

Блядь. Я встал, поправляя панталоны на ее талии. Даже мое притворное безразличие казалось кинком, словно я предавался прелюдии, только наоборот. — Я надену все, что пожелает Ее Высочество. Как тебе такая снисходительность?

Я взглянул на отражение принцессы и обнаружил, что она явно пожирает взглядом V-образный вырез на моих бедрах.

Пойманная с поличным, она перевела взгляд на мое лицо, и ее горло дернулось. — Надевай фуксию. Я не потерплю, чтобы ты менялся ради меня.

— Потому что ты хочешь произвести фурор?

— Потому что я хочу тебя таким, какой ты есть.

Черт возьми. Сколько у нас еще времени? Мое желание схватить эту женщину и прижать к ближайшей плоской поверхности становилось все сильнее.

Тем не менее, я сомневался, что быстрый перепих меня удовлетворит. С ней такого никогда не случалось. Наши сексуальные похождения были причиной, по которой мы запаслись пучок-ягодами, вооружившись достаточным количеством весенних контрацептивов, чтобы обеспечить целую колонию кроликов.

Я прижался грудью к ее спине. — Я пошутил. На самом деле, я думал о платине — тоже бесстыдно дерзко, главным образом из-за дизайна, а не цвета, но этот металлик достаточно возвышен, чтобы пройти проверку большинства людей. В остальном, это поможет мне выявить самых строгих ханжей из всей компании. Что думаешь?

Легкая улыбка прокралась по ее лицу. — Идеально.

— И я думаю, ты имела в виду другое: будем ли мы носить ленты?

— Это показало бы нашу преданность друг другу.

— А еще это запугало бы нашу аудиторию.

— Слишком много, слишком быстро? — поняла она.

— Ты сама знаешь ответ, — ответил я. — Перемены злят людей.

Бриар кивнула самой себе. — Особенно когда они происходят поспешно.

Да. Увидеть нас вместе сегодня вечером будет достаточно, чтобы вывести их из себя.

Эффектным жестом я накинул корсет на ее грудь. Сезоны, я никогда не пойму необходимости душить женщин в этих адских орудиях пыток. Однако то, как он приподнимал верхнюю часть груди Бриар, компенсировало это.

— Аксессуары? — подсказал я.

— Я думала, может быть, диадема, — ответила она, не сумев скрыть дрожь в голосе, когда мои пальцы скользнули по ее соскам. — Мама наденет свою корону. Однако что-то грандиозное для меня было бы слишком помпезным для возвращения домой такого масштаба. Простой сверкающей повязки будет достаточно.

— Опиши ее, — сказал я.

— В замковом хранилище есть одна, тонкая, из хрустальных листьев. Она изгибается над макушкой, а не опоясывает лоб. Хотя есть еще один вариант с такими же кристаллами, но более крупными и вперемешку с жемчугом.

Мои пальцы заскользили по шнуровке корсета, плавно продевая тесемки сквозь люверсы. — Я бы выбрал первую. Приверженность одному драгоценному элементу позволит платью выделиться. Что еще?

— Советы по стилю от уроженца Весны, — поддразнила она. — Что подумают мои подданные?

— Я предпочитаю термин «Икона Весны». — Длинным, ленивым движением я продел еще один шнур в отверстие, убедившись, что она почувствовала и услышала, как материал скользит в прорезь. — Кроме того, у меня столько же опыта в снятии одежды с тел, сколько и в ее надевании.

Розовый оттенок расцвел на ее плечах, как приманка. Когда кончик моего пальца скользнул по этому румянцу, Бриар довольно привлекательно задрожала. Я поймал ее взгляд и продолжил стягивать корсет на ее груди. Изделие сжало ее чуть крепче, достаточно, чтобы предъявить права на эту женщину, но не настолько, чтобы украсть ее дыхание.

— Серьги с каплями горного хрусталя и подходящее колье, — прошептала она.

Томным движением я продел еще один шнур в очередное отверстие. Корсет сузился, обхватывая ее тело. — Поубавь пыл с одинаковыми украшениями, моя колючка. Учитывая, что хрустальная диадема и браслет из ленты уже включены в уравнение, выбери только серьги. Это золотое правило. Всегда надевай на одно украшение меньше, чем, как тебе кажется, необходимо. Как я уже сказал, позволь платью сделать свое дело. Вот так ты их очаруешь.

— Раз ты так ставишь вопрос, то, возможно, моя корона — лучший вариант, — возразила она.

— Нет. Дай им понять, что ты выше этого. — Мои глаза пожирали ее отражение, пока я завязывал основание корсета в узел. — Покажи им, что ты можешь сразить наповал и с ней, и без нее.

Амбиции и уверенность приподняли ее подбородок. В то же мгновение ее соски проступали сквозь ткань, эти бугорки участили мой пульс. — Я вижу, почему Базил и Фатима баловали тебя, — польстила она.

Мой рот скривился. Я отошел, снял платье цвета слоновой кости с бюста и развернул его перед Бриар. — С вашего разрешения, Ваше Высочество.

Она склонила голову, этот жест был абсурдно провокационным. Я надел на нее платье, натягивая и поправляя его на талии Бриар, чтобы мы могли посмотреть, как это выглядит в зеркале.

Вот только чего-то жизненно важного не хватало. Вернее, от чего-то отчаянно нужно было избавиться.

Бриар ахнула, когда я наклонил голову, вонзил зубы в швы рукавов и перекусил несколько нитей. Строчка поддалась достаточно, чтобы я смог распустить ткань длиной до локтя. Отбросив лишний материал, я получил рукав-крылышко, который стянул еще ниже по ее рукам, чтобы создать вырез, открывающий плечи. Это обнажило ее декольте и позвоночник, достаточно низко, чтобы подчеркнуть великолепно очерченную архитектуру ее тела, но не настолько, чтобы ее подданные упали в обморок или выплюнули свой эль. Более того, изменение изменило то, как спадало платье, более изящно подчеркнув ее гордые плечи и создав иллюзию дополнительного роста.

Каким бы царственным ни было платье, оно было слишком целомудренным и умиротворяющим. Но цвет слоновой кости позволил моим ловким пальцам поиграть с кроем и добавить неброской провокационности. Вместо того чтобы жертвовать властью, это изменение усилило все самое важное. Она покорит зал, а они даже не поймут как.

— Притягательно, но несокрушимо, — промурлыкал я. — Посмотри сама.

Осторожно Бриар повернулась, чтобы полюбоваться платьем. То, что она увидела, зажгло блеск в ее металлических глазах.

Я завис ближе и провел губами по ее теплым щекам. — Ты краснеешь. Тебе нравится?

— Как ты это сделал? — изумилась она.

Это означало «да». — Я никогда ничего не принимаю за чистую монету. — Мой рот клюнул ее мочку уха. — Дальше справишься сама?

В мерцающем свете люстры Бриар повернулась ко мне, ее пальцы прижимали платье к телу. — Я думала, ты собираешься поработать над остальной частью меня.

— О, у меня есть все намерения поработать над остальной частью тебя позже. Но на тебе будет гораздо меньше одежды. — И поскольку ее хватка на платье ослабла, словно она могла его уронить, я опустил голову и одарил ее откровенным взглядом. — Моему члену удалось заставить твою киску чувствовать себя хорошо?

Несмотря на румянец, заливший ее щеки, Бриар нахмурилась. — Прекрати.

— Ты уверена? Если нет, я трахну тебя еще раз. Иначе почему, по-твоему, мне нужно уйти в ближайшие десять секунд, пока я не взорвался и не прижал тебя к стене?

Бриар бросила платье на пол. — Ты ведешь себя как Поэт. Делаешь то самое: используешь разговоры о сексе, чтобы отвлечь от серьезных вещей. И ты делаешь это только когда нервничаешь.

Это был удар в самое сердце. Я и не знал, что поступаю именно так. И все же она была права.

Это правда, я хотел ее снова, как можно чаще и дольше. Но я также флиртовал, дразнил и искушал всякий раз, когда не хотел думать обо всем остальном дерьме, которое на нас свалилось. И когда маски были сброшены, я был таким же неуравновешенным, как и она.

Проблема заключалась не в том, чтобы предстать перед незнакомым двором. Я уже делал это однажды. Нет, что пронзало меня насквозь, так это видеть Бриар среди этих людей, видеть, как они влияют на нее, и видеть, что это делает с нами. Я говорил ей об этом с самого начала, когда пытался порвать с ней в Весне.

И по сей день я боялся, что она меня раздавит.

Правда, я слишком остро реагировал. В общем-то, поэтам это свойственно, особенно если они зависимы от источника своего вдохновения.

Но после того, как к нашим ногам подкатилась мужская голова, после того, как я стал свидетелем того, как этот двор отшатнулся при виде моего сына, и после того, как я перегнул Бриар через балкон, пока она не кончила, сломленная, мне в губы, эти недавние события заставили мои мысли метаться. Это было жалко и недостойно такого шута, как я.

Я возвышался над этой принцессой, и все же не мог чувствовать себя более ничтожным. — Они не заставляют меня нервничать. — Осторожно я очертил кончиком черного ногтя линию ее челюсти. — Это делаешь ты.

Она моргнула, и морщинки на ее лбу исчезли. — Не надо так. — Она взяла мою руку, сжав ее в кулак своей. — Это мы. История для посиделок у костра.

Вот и все. И в этом все.

Мои мышцы расслабились. — Да.

Бриар кивнула и облизала губы, внезапная мысль вышла на первый план. — Там нам понадобится собственный язык.

Выступать перед толпой, но держать сценарий в секрете. Это шут умел делать виртуозно. Как и принцесса.

Я посмотрел на наши сжатые пальцы. — Я часто замечал, что жесты рук могут о многом рассказать.

Бриар потерла свой алый браслет между большим и указательным пальцами. — Когда ты будешь с кем-то разговаривать, и я сделаю вот так, это будет означать, что их слова правдивы и безопасны. А если я сделаю так, — принцесса постучала по подбородку, — это значит, что они лгут, так что будь осторожен. Потому что если они лгут, то они также слушают, наблюдают и запоминают.

М-м-м. Мне нравилось, к чему все идет.

— А если я сделаю вот так, — сымпровизировал я, проведя пальцем по нижней губе, — это предупреждение не отвечать на вопрос. А это, — я изобразил, как стряхиваю пушинку, — означает, что им нужно подыграть.

Мы придумали еще несколько жестов рук, которые мы оба могли использовать. Если кто-то из нас стукнет предметом по поверхности, это будет означать, что мы задели за живое. А если кто-то из нас разгладит невидимую складку на одежде, это будет значить, что мы на кого-то произвели впечатление.

И, поскольку я не мог удержаться, я сделал вид, что провожу пальцем по ободку кубка. — А что касается этого, это означает, что я все еще чувствую влажную хватку твоей киски вокруг себя. — Я обвил рукой талию Бриар и прижался губами к ее губам. — И что мой член все еще стоит на тебя.

Она со свистом втянула воздух и ударила меня в грудь. — Не смей подавать мне такой знак в комнате, полной людей!

— Это будет исключительно твоя вина, — стал защищаться я. — А что касается остальных, у меня есть некоторый опыт в роли новичка при дворе. Это не помешало мне подчинить себе всех в тех залах к концу года. Я знаю, когда нужно прикусить язык, а когда щелкнуть им, как кнутом.

Бриар запустила пальцы в мои растрепанные волосы. — Факт: это называется выжиданием.

— Поправка. — Я поиграл бровями и сильнее прижал женщину к своему обнаженному телу. — Это называется прелюдией.

Вот почему я поддался искушению и трахнул ее снова, на этот раз прижав к зеркалу в гардеробной.

12

Бриар

Мои каблуки цокали по полу. Я вошла в библиотеку как раз в тот момент, когда Поэт повернулся. В ту самую секунду, как его глаза остановились на мне, книга, которую он просматривал, выскользнула из его пальцев и шлепнулась на пол. Его изголодавшийся взгляд скользнул по платью цвета слоновой кости, облегающему мою фигуру и спускающемуся с открытых плеч, вырез которого был теперь еще глубже. В ушах покачивались серьги-капли, а тонкая диадема венчала мою голову, ее камни мерцали. В довершение ко всему, я оставила волосы распущенными, и они свободно спадали мне на лицо.

Огонь обжег сетчатку глаз шута. Его рот открылся, но из него не вырвалось ничего, кроме какого-то животного звука.

Удовольствие разлилось по моим венам. Я чувствовала, как эти глаза поглощают меня, словно звездный свет — нечто, что горит так прекрасно, что его сияние преодолевает немыслимые расстояния. А еще я чувствовала, как он мысленно срывает с меня этот наряд.

Мой живот перевернулся. Однако его внимание было не единственным фактором. Поэт тоже переоделся, облачившись в новые кожаные штаны и черное пальто, подчеркивающее контуры его фигуры. Крупные платиновые пряжки усеивали верхнюю часть одежды, изысканный металл блестел. Я не заметила рубашки под этим пальто, которое обнажало его горло и ключицы.

Мы встретились на полпути, любуясь друг другом. Поэт прищурился, словно я совершила преступление, нарисованный узор под одним его глазом сместился. Он поймал мою руку и провел губами по моим костяшкам. — Это нечестный блядский бой, Принцесса.

Открытая лента на моем запястье дрогнула. Гальванический метеоритный дождь обрушился на то место, где его дыхание коснулось моей кожи. — Я не согласна, — ответила я, откровенно изучая его телосложение. — Я считаю, что мы на равных.

Он выпрямился. Его лукавый рот изогнулся в усмешке. — Идем?

Десять минут спустя мы остановились на пороге. Стражники стояли по обе стороны от дверей, но держались на почтительном расстоянии от нас, как и рыцари, следовавшие за нами с Поэтом — те самые, что сопровождали нас из Весны. Из-за кованого латунного входа доносился ропот, звон бокалов и фоновое бренчание скрипичного квартета.

Когда музыка достигла ушей Поэта, он застонал. — Серьезно?

Я ткнула его локтем: — Это прекрасная мелодия. Спокойная, мелодичная…

— Скучная, — перевел он. — Мы идем на пир или на похороны?

— Это зависит от того, будешь ли ты держать свои насмешки при себе.

— Жаль. Мир считает Осень добродетельной, однако последние два дня доказали обратное.

Я полностью повернулась к нему. — Мы не все аморальны.

И он повернулся ко мне лицом. — Умерь свой гнев, Сладкая Колючка. Я это знаю, потому что знаю тебя, но сейчас ты говоришь мне, что меня смертельно кастрируют, если моя маска шута не останется на месте? — Он фыркнул, как прославленный сноб. — Как будто кто-то, кроме тебя, может со мной справиться.

— Я не имела в виду, что ты в опасности, — пояснила я.

При этих словах Поэт оживился. Честно говоря, он должен был предвидеть такой ответ. Я знала, как быстро он может выпотрошить переполненный зал, просто воспользовавшись своим языком.

И все же, это не стало бы тем примером, который мы хотели подать. Шут просто сокрушался, потому что музыка не шла ни в какое сравнение с Весной, королевством, наиболее известным своим артистизмом.

Его глаза опустились, скользнув по моему платью. Загадочный и откровенно плотский порыв вспыхнул в этих зрачках. Быстро мы повернулись обратно к двери, наши плечи соприкоснулись, посылая электрический ток по моему телу. Проклятие, он был внутри меня не один раз за последний час. Нам нужно было держать себя в руках. Как и он, я не сводила глаз с двойных дверей вместо костюма, который облегал его тело.

Поэт заговорил, глядя вперед: — Хочешь сказать, что эта трагическая мелодия тебе нравится больше, чем игра Элиота на лютне?

— Ты намекаешь, что это обсуждение необходимо за три секунды до нашего появления? — отчитала я его.

— Появление, — эхом отозвался он. — Мне нравится, как это звучит.

Негодник. Мерзавец. Возмутитель спокойствия.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — произнес он.

Я хмыкнула. — Если хочешь, чтобы я зацикливалась на твоих лучших качествах, перестань ныть.

— Если хочешь, чтобы я вел себя прилично, перестань дразнить мое сексуальное желание этим блядским платьем. Каждый орган в моем теле реагирует на него, включая самый неудобный.

Мои щеки вспыхнули. Я снова повернулась к нему. — Нужно ли мне напоминать тебе, что открытые плечи и глубокое декольте были твоей идеей… — Но ухмылка, которую он послал мне, оборвала мою нотацию. Мои губы сжались, пока я смотрела на него. — Ах ты ублюдок.

— Во многих смыслах, — самодовольно признал он.

— Распутник, — обвинила я.

— Библиофил, — поддразнил он.

Мы обменялись еще одним долгим взглядом. Жар поднялся между нами, словно лава, готовая вот-вот пролиться. Наши пальцы сплелись и сжались, и мы повернулись ко входу.

— Будь настороже, — пробормотала я, не отрывая взгляда от дверей.

— Будь в своей самой свирепой форме, — ответил он, делая то же самое.

У нас была своя стратегия. Войти под руку, а не держась за руки. Идти рядом, но торжественно. Сохранять нейтральный взгляд, но быть внимательными ко всем, кто приближается. Приветствовать вопросы, но отвечать кратко. Приберечь тонкие ответы и завуалированные предупреждения для решающих моментов.

А если все остальное не сработает, спросить о состоянии урожая — Поэт мог закатить глаза на это, — о чем ни один житель Осени не мог устоять перед искушением поговорить во всех подробностях.

И, наконец, использовать юмор только в крайнем случае. Это правило предназначалось для Поэта, хотя я сомневалась, что он прислушается.

Что касается тактики флирта, ну… просто нет. Только не в Осени.

Он отпустил мои пальцы и согнул руку в локте, как сопровождающий кавалер. Я просунула руку под его. С достоинством, расставленные, словно шахматные фигуры, мы пересекли порог и ступили на новое поле битвы. И с каждой секундой разворачивалась череда событий.

— Ее Королевское Высочество, Принцесса Осени Бриар, — прозвучало, как звук трубы, из уст лакея. Сотни приглушенных разговоров стихли, скрипки музыкантов умолкли, и головы повернулись в нашу сторону. Все пошатнулись в нашем направлении, когда мы с Поэтом вошли в зал.

По всем Темным Сезонам каждый двор судил по-своему, в своей собственной тональности. Греховная Весна хохотала и открыто высмеивала. Темпераментное Лето рычало или кричало, независимо от того, кто на них смотрел. Безмятежная Зима прищуривалась, каждый взгляд был холодным, пронзительным и расчетливым. А сдержанная Осень прятала свое неодобрение за полными достоинства взглядами, гладкими, как полированное дерево.

Именно такие выражения лиц встретили нас, когда мы торжественно вошли на пир, шлейф моего платья прокладывал путь позади меня. Слуги опускались на одно колено, бесчисленные головы, покрытые креспинами, повязками и затейливыми сетками, склонялись в покорности. Толпа сохраняла самообладание, но я заметила сжатые рты и напряженные позы, когда взгляды всех и каждого устремились в пол.

Но как только Поэт полностью шагнул в свет свечей, по залу словно пронесся торнадо. Поскольку не все из них присутствовали, когда наша процессия въехала во двор этим утром, придворные глазели на него против своей воли. Глаза расширились. Губы приоткрылись. Когда толпа выпрямилась, множество пар ног попятились назад, в то время как другие невольно сделали шаги вперед. Тем не менее, все вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть.

Любопытство двигало любым жителем. Очевидно, красота и репутация достигали того же эффекта, только в еще большей степени.

Мои пальцы сжались на предплечье Поэта. Из чувства собственности или желания защитить, сказать не могу. Дмзмщмщсщс

Это не могло быть из зависти. Я бы никогда не позавидовала тому, как внешность Поэта привлекает людей.

И все же то, как большинство женщин краснели, и как десятки мужчин поправляли броши, сверкающие на их шеях, отражало реакцию, которую он вызывал в Весне. В этом черно-платиновом наряде, с его зелеными радужками, подведенными сурьмой, и краской, украшающей один лукавый глаз, этот мужчина излучал неприкрытую чувственность.

Такая диковинка была в новинку для моего народа. Это было похоже на то, как грациозный ягуар крадется по комнате — темный, гипнотический и великолепный. И, что не менее важно, опасный.

Мне был знаком этот феномен. Я испытала его однажды, оставшись в одиночестве в тускло освещенном коридоре.

По сей день я чувствовала тот же трепет, когда шут вальяжно входил в комнату. Если я полагала, что мой народ будет к этому невосприимчив, то я ошибалась. Напротив, влияние Поэта выходило за границы Сезонов.

Волоски на моих руках встали дыбом. Должно быть, он заметил эту перемену, потому что его большой палец погладил мою кожу.

Твой. Всегда.

Эта земля. Этот шут.

Я вздернула подбородок. Мой.

Наконец, присутствующие вспомнили о приличиях. Некоторые даже ощетинились, оскорбленные тем, что один лишь взгляд лишил их дара речи. Я сочувствовала и этой реакции.

Преимущество или недостаток? Это нам еще предстояло выяснить.

Их взгляды вернулись ко мне. И вот тогда они заметили платье.

Цвет слоновой кости струился по моей фигуре, юбка каскадом спадала вокруг меня, словно вода. На контрасте с этим мои обнаженные плечи распрямились. Поскольку мы с Поэтом работали над нарядом вместе, он достиг того баланса, к которому мы стремились.

Правильно. Благородно. Бесстрашно.

Я ваша принцесса. И я одна из вас.

Я ваш лидер. И я служу вам.

Я другая. И я такая же.

Одобрительные взгляды смешались с двойственными. Поэт был прав. Они смотрели на мое платье так же, как смотрели бы на корону, и чистый цвет слоновой кости уравновешивал рискованный вырез, позволяя им обоим сосуществовать.

Мгновение спустя в зал вошла мама, ее фигура была облачена в вихрь сапфирового шелка. Лакей снова провозгласил: — Ее Величество Королева. Авалея Осенняя.

Она вплыла, как корабль, способный раздвинуть океан на своем пути. Задержавшись рядом с нами, моя мать завершила этот единый фронт. Рядом с моим шутом и моей королевой надежда хлынула по моим венам.

Отец любил повторять, что первый шаг в любом деле — самый трудный. Мама незаметно подмигнула нам, а затем плавно двинулась вперед.

Моя хватка на предплечье Поэта с облегчением ослабла. Но его большой палец продолжил незаметно поглаживать мою кожу.

Когда мы двинулись в толпу, мои суставы расслабились. Все будет хорошо. Какие бы пассивно-агрессивные замечания или завуалированные оскорбления ни бросал нам двор, мы справимся с этим.

В большом зале Весны было Королевское возвышение, ряды столов и площадка для выступлений — место, предназначенное для развлечений и танцев. Но зал собраний Осени создавал противоположный эффект. Созданный для глубоких бесед и наслаждения самой трапезой, он отличался роскошными деревянными панелями на стенах — отличительной чертой этого замка, — узорчатыми коврами на полу и пастью гигантского камина, в которой ревело пламя. Это было самое большое пекло во дворце, не считая камина в бальном зале и костров во время Праздника Жнеца.

Несмотря на количество гостей, комната сохраняла интимную атмосферу. Она была создана для того, чтобы разделять ее с другими, а не властвовать в ней. В помещении стоял единственный П-образный банкетный стол, непрерывный и однородный. Это расположение намеренно стирало границы иерархии.

По столу змеились лозы, их плети были украшены желудями, напоминающими те самые легендарные, обладающие неоднозначной магией. Высокие свечи возвышались над хитросплетением листвы. По поверхности были расставлены тарелки с нарочито несовпадающими узорами листьев, а бронзовые стеклянные кубки ждали, когда их наполнят крепким сидром. Каждый стул был полностью обит тканью и предназначен для того, чтобы гости могли свернуться в нем калачиком во время еды.

Можно было подумать, что мы вошли в общую гостиную, а не в обеденный зал. Можно было также подумать, что члены этого двора воплощали в себе подобный уют. Но вместо этого они пришли в себя после первого впечатления от нас с Поэтом. Их изумление сменилось выражением оцепенения, сухим, как ветки.

Тем не менее, нам дали знак. Их нетерпимость могла измениться со временем, если мы научимся проскальзывать в щели.

Политические решения повлияют на это. Равно как и социальные взаимодействия.

И вот оно началось. В этом королевстве беседы предшествовали трапезе. Придворные разбились на группы, потягивая сидр и пытаясь скрыть свое впечатление о нас.

Соблюдая правила этикета, я повела Поэта к группке маминых советников. Приличия требовали, чтобы мы в первую очередь поприветствовали их. Некоторые члены Королевского Совета бросали на нас трезвые взгляды по мере нашего приближения.

— Какая веселая компашка, — заметил Поэт.

Я сдержала смех. — Ты обещал вести себя прилично.

— Естественно. До тех пор, пока они делают комплименты моему наряду, никто не пострадает. И до тех пор, пока они хвалят твое платье, и при этом никто из мужчин не пускает слюни, никто не лишится конечностей.

— Факт: ты ужасен.

— Поправка. — Он наклонился вбок и пробормотал: — Я эффективен.

Его шелковистый голос проник в мои чувства за секунду до того, как мы подошли к группе. Я изо всех сил попыталась согнать румянец с лица, а затем прочистила горло.

Группа поприветствовала нас кивком головы. — Ваше Высочество, — хором произнесли они.

Две женщины, одна с щербинкой между передними зубами, другая — с коротко остриженными волосами цвета глины. Один мужчина с татуированной кожей и рядом плетеных колец, свисающих с левого уха.

— Дамы. Господин, — поприветствовала я. — Позвольте представить: Поэт. Придворный Шут Весны.

— Отныне — Осени, — поправил он как по нотам.

Умиротворенные выражения скользнули по их лицам, но лишь мимолетно. Завоевать их расположение будет непростой задачей, учитывая репутацию шута как ценного советника Базила и Фатимы. Ни один сановник не терпел, когда его авторитет оспаривали или подрывали, но их одобрение сыграло бы большую роль для остального двора.

— Рады знакомству, — заявила первая женщина, лишь наполовину солгав, так как ее глаза впитывали внешность Поэта.

Очарованная, вторая женщина забыла, что нужно говорить, пока коллега не ткнула ее в бицепс. Выведенная из транса, советница взяла себя в руки и добавила: — Рады встрече.

— Как необычно обнаружить среди нас Весну, — произнес господин с плетеными кольцами, все это время рассматривая платиновые пряжки Поэта. — Полагаю, это ваша первая вылазка в наше королевство, поскольку Базил и Фатима никогда не брали с собой своих дрессированных дураков во время визитов.

— Лицензированных дураков, — мягко поправил Поэт. — Шуты придирчивы к точности, когда дело касается их статуса. Уверен, вы меня понимаете.

Брови мужчины поползли вверх, осознав, в какой угол загнал его Поэт. Игнорировать чей-то статус исключительно ради того, чтобы принизить его, было тонким искусством. Если сделать это неумело, говорящий выглядит либо необразованным, либо ленивым, а ни то, ни другое аккуратные и педантичные жители Осени не ценили.

— Вполне, — пробормотал советник. — Слухи гласят, что вы когда-то были доверенным лицом монархии.

Слухи. Сплетни.

Когда-то были. Прошедшее время.

Рассеянно я поправила одну из своих сережек-капель, так чтобы Поэт увидел этот жест.

Он тебя провоцирует. Уйми свое эго.

Поэт заметил сигнал и пожал плечами, глядя на мужчину. — Ерунда. Я был всего лишь их талисманом на удачу.

— Это очевидно, — ответил советник, бросив еще один взгляд на украшенные пряжки на сюртуке. — Ваш народ демонстрирует такие эксцентричные вкусы.

О, ради всего святого. Я предвидела ответ Поэта.

— Не могу не согласиться, — ответил он. — Нужно иметь наметанный глаз, чтобы это заметить.

Еще одно точное попадание. Мягкое, но ироничное.

На лице мужчины отразилось смятение. Мой шут бросил этот намек ему под ноги, словно мину-ловушку, не дав советнику возможности продолжить свои комментарии.

Мы извинились. Слишком долго задерживаться в чьей-либо компании было неуместно. Это подразумевало предвзятость, а мы не хотели показаться неискренними.

Пришло время разделиться. Если бы мы к тому же выглядели слишком привязанными друг к другу, это сочли бы слабостью. Не говоря уже о уязвимости. Кто бы ни убил Мерита, и ради какой бы конечной цели он это ни сделал, он должен был находиться в этом зале и наблюдать за нами.

Как только мы разошлись, придворные стайками потянулись ко мне. Я приветствовала их внимание и принимала поклоны. Мы сдержанно беседовали о роли матери в Мирных Переговорах, о моем «великолепном» выборе платья и о недавнем недовольстве некоторых ремесленников по поводу того, кто по праву носит титул Мастера.

Все это время толпа изо всех сил старалась не смотреть на моего любовника. Несмотря на показные платиновые пряжки, глубокий черный цвет наряда Поэта оказался столь же неоспоримым, как и его язык. Мне не нужно было слышать разговоры, чтобы знать, что он оставлял каждого подошедшего к нему в полном недоумении. Этот человек умел плести слова из золота, поддерживая изысканную и умную беседу, и при этом направляя дискуссии в свою пользу. Он превращал критику в комплименты, упреки в поощрения, а насмешки в шутки. Он умел оценивать, кого из собеседников стоит очаровывать, кто требовал более формального подхода, а кого нужно было поставить на место, не смущая их. Этот метод был особенно удачным для последних, так как я часто видела умение Поэта высмеивать своих оппонентов, что в противном случае граничило бы с безжалостностью.

Периодически я выглядывала из-за края своего кубка. С этой позиции я наблюдала, как он лишал дара речи большинство гостей, когда заканчивал с ними. Обаятельно он принижал себя перед этой толпой, одновременно напоминая им о власти, которую он заслужил у своих бывших монархов.

Получить одобрение Придворного Шута означало получить преимущество, особенно перед Короной. Вы хотели видеть его союзником, а не противником.

Мы регулярно переглядывались. В эти моменты воздух становился густым от влажности. Невидимая сила струилась от его конца зала к моему, так что в моем животе тлели горячие угли.

Это притяжение время от времени возвращало нас друг к другу, и этот процесс напоминал танец. Систематично, но инстинктивно, мы расходились и снова объединялись. Находясь среди групп, мы общались с помощью жестов.

Я потерла свой алый браслет. Они говорят правду.

Он постучал по подбородку. Она лжет. Не выдавай ее, но дай понять, что ты об этом знаешь.

Я провела пальцем по нижней губе. Не отвечай на это.

Но когда шут проигнорировал мою команду и вступил в разговор с говорящим, мои глаза метнулись к нему. Я сказала: не отвечай на это.

Тем не менее, Поэт небрежно провел пальцем по краю своего кубка, напоминая мне, что это значит.

Я все еще чувствую влажную хватку твоей киски вокруг себя. И мой член все еще стоит на тебя.

Ложбинка между моими грудями затрепетала. Я осушила свой напиток и бросила кубок на ближайший поднос, а затем потянулась за бокалом прохладной, шипучей воды.

Мы снова разошлись. Пока мы в одиночку передвигались по залу, дворяне перешептывались между собой. Слуги, ожидающие в дальних углах, тоже изучали нас.

Только солдаты, путешествовавшие с нами, почти не обращали внимания на шута и на меня. Они несли бдительную вахту в зале, их глаза скользили по каждому лицу и оценивали каждое движение. Но однажды женщина-рыцарь перехватила мой взгляд и склонила голову.

Ко мне пришло осознание. Что-то изменилось в лесу, когда умер ее товарищ. Жест казался не вынужденным, а добровольным. И в подтверждение этому один из мужчин неотступно следовал за Поэтом, серп поблескивал на бедре воина.

Шут знал об этом, как знал и о тысяче других деталей. Готова поспорить, он уже провел инвентаризацию всех потенциальных видов оружия в радиусе досягаемости, включая ножи для масла. Если предположить, что мы имеем дело с фанатиками, готовыми на самопожертвование, и если кто-то проявит себя как враг, Поэт отправит ближайший столовый прибор в его сторону прежде, чем его телохранитель успеет осознать факт нападения. И это при условии, что Поэт забудет о кинжале, спрятанном под пальто, и прибегнет к столовому серебру.

Как бы то ни было, готовность солдата прикрывать Поэта сняла напряжение в моей шее.

В отличие от меня, придворные толпились вокруг мамы и боролись за ее внимание с неподдельным энтузиазмом. Поскольку она зарекомендовала себя как строгая правительница, мир не винил ее. Таким образом, предвзятость двора не позволяла им презирать свою королеву, даже если она поддерживала мой выбор и одобряла Поэта с Нику.

Среди пира я подслушивала приглушенные разговоры, в которых пережевывалась история о соблазнении шутом и моем последующем бунте.

— Бедное Величество.

— Какой позор, должно быть, лежит на ней.

— Но посмотрите, как она держится, с каким апломбом. Такая преданность своему ребенку, несмотря на то, как вела себя принцесса.

К счастью, маму мало в чем можно было упрекнуть. По этой части гости одаривали ее сочувствующими взглядами.

Хорошо. Пусть продолжают ее любить. Я предпочту, чтобы ее освободили от этого бремени, чем чтобы она несла его из-за меня.

Кроме того, мои действия не имели к ней никакого отношения, и я никогда никому не позволю думать иначе. Я выбрала этот путь. И никто другой. И если Осень все еще поддерживала хотя бы одного члена Королевской семьи, это было нам на пользу.

Я влилась в кружок благородных дам. — Какое удовольствие, — воскликнула я. — Так чудесно видеть вас всех снова.

Озадаченные женщины заморгали и произнесли: — Ваше Высочество.

То, что я подошла к ним с таким дружелюбием, было новым для меня поведением — более теплым и приветливым, чем я была раньше. Это было то, в чем мама была непревзойденной. Хотя Осень была вежливым обществом, искренность завоевывала самую большую преданность.

Правда, учитывая то, как мы выделяли и обращались с некоторыми людьми, это было самым отвратительным лицемерием.

Никто, казалось, не знал, что ответить, поэтому я вернула своему тону привычную форму. — Скажите мне. Как вы думаете, в этом году у нас будет хороший урожай?

Их ошеломленные лица расслабились, а зрачки вспыхнули с пылом. В этот момент ответы посыпались один за другим. К тому времени, как они поклонились и разошлись по своим местам, я получила полный отчет о состоянии наших полей, включая лекцию о том, почему закваска по-прежнему превосходит рожь.

Многие спрашивали о моем времени, проведенном в Весне, и о результатах Мирных Переговоров. Не меньшее количество жаждало спросить о Поэте. В девяти случаях из десяти они делали вид, что не знают ответов, хотя большинство деталей уже разошлись по рукам.

— Как долго он будет гостить у нас?