36

Бриар

Я проснулась, потирая заспанные глаза. Поэт спал, повернувшись ко мне лицом, и издавал самый милый храп, какой мне доводилось слышать. Наши закованные в кандалы руки, продетые сквозь прутья, были сплетены между собой.

Я смотрела на него, осмеливаясь желать чего-то большего, чем просто это — утро, проведенное рядом с ним, тихое и неподвижное, словно это было чем-то обыденным. Такая простая роскошь.

Здесь должно было вонять, но запахи Весны и Осени перебивали тюремный смрад. Ноты амбры, ветивера и зеленых яблок смешались в воздухе. Мои легкие вбирали его сущность — и чей-то еще аромат. Откуда-то из-за пределов нашего тесного закутка доносился парфюм с нотками кардамона.

Не открывая глаз, Поэт пробормотал:

— У нас гость.

Я обернулась. Мать стояла за пределами моей камеры, ее фигуристая фигура была облачена в платье из оловянного атласа, а руки сложены на животе — поза, которую я переняла у нее. Прутья решетки делили строгое лицо матери на части, пока она смотрела на нас.

Я пошатнулась, поднимаясь на ноги. Поэт сделал то же самое.

Мать подняла руку. В ответ из-за ее спины появился тонкий, как тростинка, стражник с сердитым шрамом, прорезающим челюсть. Он провозился с ключами и отпер дверь.

— Пойдем, дочь, — сказала мать.

Я вздрогнула, услышав, что она обратилась ко мне официально. Она смотрела на меня как на чужака, и я не могла ее винить. Особенно после того, как увидела мои связанные запястья.

Я отступила на шаг. Мое плечо ударилось о решетку, и Поэт тут же положил на нее руки. Картина, которую мы являли собой, нисколько не смягчила мать.

— Пойдем, — приказала она. — Сейчас же.

— Нет, — ответила я. — Не без него.

— Не испытывай мое терпение, Бриар. Если потребуется, тебя вытащат силой.

Поэт прошептал мне на ухо:

— Я бы предпочел не вставать между тобой и еще кем-то. Семейные драмы — это для меня болезненная тема.

Я резко развернулась к нему.

— Я не оставлю тебя.

— Ах, милая. — Он поправил мой подбородок пальцами. — Как бы мне ни было лестно, я не могу этого позволить. Я хочу, чтобы ты была в безопасности и выбралась отсюда. Это значит, что если твоя мать не вытащит тебя, я сам найду способ выбросить тебя вон. Не беспокойся обо мне. Иди и будь хорошей дочерью.

— Я не хочу быть хорошей. Я хочу остаться с тобой.

— Никогда не слышал более роскошного комплимента.

— Что они с тобой сделают?

Глаза Поэта вспыхнули.

— Ничего из того, что я хотя бы отдаленно позволил бы им сделать с тобой.

— Если они причинят тебе боль…

— Они не смогут сделать ничего такого, чего бы я не заставил их почувствовать в ответ. Возможно, у них есть острое оружие, но я владею кое-чем поострее, и они об этом знают. — Он понизил голос. — Со мной все будет в порядке. А теперь убирайся к черту отсюда, дорогая Бриар.

Наши пальцы соприкоснулись. Стражник ворвался внутрь, растащил нас и потащил меня к Матери.

— Я найду способ вытащить тебя отсюда! — пообещала я через плечо Поэту. — Клянусь!

Он не ответил, пока я не исчезла за углом. Стражник бесцеремонно толкнул меня вниз по лестнице. Я не останусь безнаказанной ни в Весне, ни в Осени, но мое наказание будет менее суровым, чем у Поэта. С этой мучительной мыслью я рванулась от грубияна.

— Иду я, черт возьми! — огрызнулась я. — Я не буду сопротивляться. Только убери свои чертовы руки от меня!

Мать и стражник замерли. Должно быть, я выглядела такой же разъяренной, как и звучала: с волосами-гнездом, грязью на платье и руках, оскаленными зубами и неконтролируемым языком.

Помолчав значительное время, Мать кивнула. Мужчина снял с меня оковы.

Внизу ждали еще двое сопровождающих. Я последовала за ними, яростно маршируя впереди Матери. Мужчины заняли посты снаружи моих покоев, когда мы с ней скрылись внутри.

Утренний свет пробивался сквозь витражные окна и бил с балкона.

Дверь захлопнулась. Поскольку мои комнаты находились в нише с собственным коридором, шаги затихли у входа в холл, достаточно далеко, чтобы часовые не подслушали, о чем идет речь, пока я говорила внятно и сдержанно.

Двери балкона были распахнуты. За фасадом дрожала трава на холмах, а небо затянули тучи. В саду внизу я впервые увидела Поэта, а в далеком лесу впервые познала агонию его прикосновений.

Внутри люкс словно затаил дыхание. Собравшись с духом, я развернулась к матери. Через разделявшее нас расстояние мы смотрели друг на друга в молчании.

Затем хрупкая нить лопнула.

Она бросилась ко мне и задавленно произнесла:

— Бриар.

Я бросилась к ней и прохрипела:

— Мама.

Печальные звуки разбили меня на куски, когда мы прижались друг к другу. Моя голова уткнулась ей в плечо, и слезы хлынули из моих глаз, пропитывая ее платье.

Она сжала меня крепче.

— О, Бриар. О, моя девочка. Прости меня. Я должна была это сделать. Должна была.

Я кивнула. Я знала, почему она так поступила, ведя себя со мной холодно на глазах у всего мира. Для этого двора она должна была играть роль Осенней Королевы. Но я бы солгала, сказав, что ни на секунду в ней не усомнилась. Я скучала по нежности, которую отвергала годами. Я больше не хотела ее отвергать. Я плакала от жажды этой нежности. Я плакала потому, что могла быть здесь, с мамой, в то время как Поэт не мог быть с Джинни и Нику.

Я плакала очень горько. Мать тоже.

— Я не знала, что случилось, пока они тебя не поймали, — сказала Мать. — Рыцари могли покалечить тебя, или ты могла упасть с лошади. Сезоны, я хочу тебя задушить!

— Прости, — рыдала я. — П-прости, мама.

— Я в ярости и измотана тем, что защищала тебя перед Весной. Поверь, у меня с тобой есть счеты, но сейчас я просто благодарна, что ты в порядке. — Она достала из туалетного столика платок, вытерла мне глаза и произнесла спокойно: — Что случилось, Бриар?

Я покачала головой.

— Я не знаю, с чего начать.

Она скомкала платок в комок и заманила меня на кровать. Мы забрались внутрь, постельное белье и подушки ласкали наши щеки. Я рассказала ей все. Я рассказала ей о дружбе с Элиотом, о том, что хотела и получила Поэта, о защите Нику и возвращении на место, где умер Отец.

Хотя я еще несколько раз давилась слезами, краснела в другие моменты, я отказывалась подвергать себя цензуре. Я объяснила, почему отталкивала Мать. Я сказала ей, что люблю ее, что вызвало еще больше слез на ее глазах.

Когда мы закончили, мы погрузились в прозрачное и безмятежное подобие спокойствия.

В этой жизни было место для многих героев. Однако я пропустила знаки насчет Матери. Я не помнила ее лица после смерти Отца, вещей, которые она говорила, как она справлялась без него или без меня, чтобы оплакивать вместе с ней. Слишком поглощенная собственным горем, я не обращала внимания. Я не смогла распознать эту героиню, которая оправилась и продолжала править.

Она храбро пережила все это.

— Я думала, что поездка сюда поможет, — призналась она уныло. — Я думала, что столкновение с прошлым каждый год поможет нам исцелиться, но это только еще больше ранило тебя. Я была неправа.

— Нет. Мне не следовало избегать тебя, — возразила я. — Я сокрушалась, что меня нет дома, где я могла бы что-то изменить. Но, по правде говоря, я боялась. Если бы мне действительно представился шанс, я бы все равно приехала с тобой. Я хотела увидеть Элиота, и я хотела быть рядом с тобой, хотя казалось, что это не так.

Мать кивнула, в ее глазах вспыхнул теплый свет, прежде чем он стал острее.

— А что насчет шута? Он принуждал тебя?

— Он не делал ничего такого, чего бы я не хотела, — подчеркнула я. — Он важен для меня.

— Казалось, что между вами не просто симпатия. То, что ты делала и говорила, ты не сделала бы ради кого попало.

— Я бы сделала это снова. А он хотел только защитить своего сына.

Упоминание Нику смягчило Мать.

— Я поощряла тебя принять Весну, но я не имела в виду это. Он может быть отцом, но он также соблазнитель и трикстер, и…

— Я знаю все, что делает нас разными. Это не меняет моих чувств. — Мои следующие слова поднялись из места, глубоко укоренившегося, как корни. — Я люблю его.

Глаза матери расширились, тысяча эмоций промелькнула в ее зрачках — шок, сочувствие, нежность, защищенность, беспокойство и понимание, — прежде чем они остановились на скорбном выражении.

— Это запретно, Бриар.

— Он заставляет меня смеяться. Это не должно быть запретным.

— И ты так же упряма, как твой отец. — На мгновение ее взгляд стал далеким, а мечтательная улыбка исказила ее губы. — То, как этот человек любил. Он делал это так же, как и правил, с жизнестойкостью и упорством, и все же это было непринужденно. Это было безусловно.

Мое выражение лица, должно быть, было благоговейным, потому что ее полная слез улыбка стала шире. Затем она посерьезнела и прочистила горло. — Есть ли что-то, что ты хочешь обсудить со мной насчет…?

Жар разлился по моей коже. Несмотря на то, что я была взрослой женщиной, мы никогда не говорили о близости, потому что каждый раз, когда она пыталась, я воздвигала разводной мост. Даже сейчас, после всего, что делал Поэт, я не знала, как подступиться к этой теме.

Моя мать подвинулась ближе.

— Бриар, я не буду оскорблять тебя, разговаривая так, словно ты все еще ребенок. Но отдаваться мужчине…

— Я не отдаюсь, — сказала я мягко, но уверенно. — Я делюсь собой.

Гордость осветила ее черты.

— Если я посоветую тебе держаться подальше от Поэта, это приведет только к обратному результату. Без сомнения, твой отец предупредил бы меня не меньше. Король или нет, он был бы на твоей стороне. — Она сосредоточилась на мне, морщинка появилась между ее бровями. — Но ты не рассказала мне свои секреты.

Я сглотнула.

— Мне нужно было хранить секреты.

— Мы должны скрывать вещи, да. Мы должны делать вещи, которые причиняют нам боль, особенно в нашем положении, но, пожалуйста, перестань скрываться от меня, когда мы наедине. Ты можешь поговорить со мной. Что бы ты ни сделала, ты для меня все, и я горжусь тобой.

— Почему? — спросила я. — Я нарушила каждый писаный и неписаный закон.

— Законы не делают нас лучше. Наши ошибки делают, если мы поднимаемся над ними, — вздохнула она. — То, что ты сделала — я не могу сказать, что ты поступила правильно. Ты сделала плохой выбор, но и доблестный тоже. Если ты ни к чему не питаешь страсти, ты не можешь быть честной королевой. Правитель принимает смелые решения, а не просто осторожные. Ты сделала то, что считала правильным. Ты стремилась защитить невинного ребенка от ненависти.

— Независимо от происхождения или наследства, мы проводим свои жизни, учась быть монархами. Но за последние недели ты проявила больше решимости, чем я когда-либо видела. Вот почему я не волнуюсь о том, какой королевой ты станешь. — Она убрала прядь волос с моей щеки. — И я уже давно подозревала насчет Поэта.

— Что они с ним сделают? — умоляла я.

— Они еще не решили. Они вызовут вас обоих перед судом снова и предложат проявить снисходительность, если вы скажете, где Нику. Если откажетесь, вас изгонят из Весны до коронации.

Это могло занять целую вечность. Десятилетия, в течение которых я не увижу Элиота, в течение которых Мать должна была приходить сюда одна. Мы бы никогда не ступили в Весну вместе, потому что, когда я вступлю на престол, она будет мертва, если не недееспособна.

Моя грудь сжалась. Мать могла спорить со мной по этому поводу, но она должна была понять, каково это — разрываться между сердцем и долгом. С этим ничего нельзя было поделать. Я не отдам им Нику.

— Бриар. — Мать взяла мое лицо в ладони. — Мне больно видеть, как это происходит с тобой.

— А как же Поэт? — продолжала я настаивать.

Она заколебалась.

— Весна не казнит его. Но наказание шута будет физическим, если вообще что-то будет.

Его привяжут к терновым лозам и оставят на площади на несколько часов. Или заткнут ему рот огненным перцем, пока его горло не закипит и не покажется, что язык плавится. Какой бы пытке или увечью его ни подвергли, Поэт исцелится, но он не забудет. И он никогда не будет прежним.

Чтобы порадовать публику, они не причинят необратимого ущерба. Несмотря на то, что он лгал Короне, они сохранят его способность говорить и шутить.

Или, может быть, они изуродуют его, превратят в кого-то неузнаваемого.

Тошнота подступила к горлу. Истерика сжала горло.

Они могли продолжать искать Нику без нашей помощи. Они могли в конечном итоге найти его, если Весна и Лето будут настроены воинственно.

Помимо паники, я уткнулась лицом в подушку и боролась за дыхание. Мать потирала мне затылок, бормоча то, что ускользало от меня. Это не имело значения. В данный момент ее прикосновение было мне нужнее, чем слова.

Слова. Написанные.

Указ о дураках. Непрошенным, документ всплыл у меня в голове. Интуиция заставила мой разум мчаться.

Я встряхнулась, вспоминая каждую строчку и ища что-то. Только одну вещь.

— Дураки, и все, что они собой представляют, должны быть привязаны к своему новому Сезону, — продекламировала я вслух. — Дураки, и все, что они собой представляют… привязаны к своему новому Сезону.

Еще раз я повторила:

— Дураки, и все, что они собой представляют…

И все, что они собой представляют.

Все, что они собой представляют.

Я подскочила на месте. Блаженный воздух вернулся в мои легкие. Мать и Отец с симпатией относились к рожденным душам, но это было не их время, чтобы бросить вызов этому. Я не смогу убедить наш континент, а тем более Королевских особ, в одночасье. Однако великие подвиги начинались с робких шагов. Возможно, это не было наследием Матери, но, может быть, оно было предназначено стать моим.

— Мама. — Я подвинулась ближе. — Мне нужно обсудить кое-что с тобой.

Два часа спустя мы вошли в Большой зал, где завтракали члены королевской семьи. Стражники, конечно, сопровождали нас. Весна больше не хотела выпускать меня из виду.

На моем атласном платье были короткие рукава, юбка шуршала вокруг моих ног, а на поясе была цепь. Я выбрала серебряный — цвет трезвой Зимы. А также цвет доспехов.

Но вместо меча у меня были слова. У меня было откровение.

У принцессы был припрятан туз в рукаве.

Базил и Риз вскочили на ноги, когда мы вошли. Королевы отложили столовые приборы и в изумлении вытаращились. Мать ждали, но мне запретили есть с ними. То, что я пренебрегла этим, пылало на их лицах.

Каждый из них выглядел больше, чем обычно, как памятники, которые переживут время и эпохи перемен. Хитрые уловки Поэта работали на него, в то время как моя тактика имела разрушительный эффект. Я молилась, чтобы то, что я вывела Королевских особ из себя, дало мне преимущество. Они не были готовы к переговорам.

— Королева Авалея, это анархия, — возмутился Король Базил, хлопнув льняной салфеткой. — Твоей дочери место в ее покоях. Неужели ты не можешь держать ее на поводке хоть один проклятый день? Ради Сезонов — стража!

Я опустилась на колени. Сейчас было время показать покорность.

Мой взгляд мельком поднялся, чтобы увидеть, как Базил передумал. Увидев мой поклон, он поднял руку, останавливая стражников.

Я двинулась вперед, разговаривая с начищенным полом. — Ваши Величества, прошу прощения. Я сожалею о том, что проявила неуважение в течение этого месяца мира, особенно после того, как вы оказали мне честь участвовать. Я очень благодарна за приглашение и раскаиваюсь в том, что доставила Сезонам неудобства. Пожалуйста, могу ли я изложить свое дело?

Я была намеренно двусмысленной, прося прощения, не упоминая о том, чтобы забрать Нику. Я никогда не выразила бы сожаления о его спасении. Даже в качестве лжи.

Королевские особы посовещались в молчании. Весенний Король кивнул и велел мне продолжать.

Я встала и сцепила руки за спиной, скрывая, как они дрожат. Только Мать, стоявшая позади меня, видела это.

— Простите за вторжение, но я не раскрою местонахождение ребенка. Как и ваш шут.

— Тогда я съем твое унижение на завтрак, — захлопали усы Риза.

— Осень хочет мальчика, — объявила я. — Мы обменяем вас на него.

Летний тиран разразился смехом.

— Это нелепо. Переговоры проходят в тронном зале и между монархами, а не наследницами.

Мать подошла, чтобы встать рядом со мной. — У нее мое благословение.

Риз посмотрел на нее, затем его глаза переключились на меня. — Ты хочешь этого ребенка ужасно сильно, как и твой шут-любитель дебилов. Только это является причиной для меня отказаться от того, что может предложить Осень. Я сам поохочусь за мальчиком. У меня нет никаких возражений против того, чтобы быть злобным. Это были раздражающие четыре недели.

— Вы хотите очистить камеры Лета от сумасшедших? — возразила я. — Очень хорошо. Осень заберет дюжину душ с ваших рук. Отправьте их к нам.

Потому что мы будем обращаться с ними гуманно, поможем им, если сможем, если это будет возможно. В любом случае, мы попробуем.

Король выглядел скептически — и соблазненно. Помимо включения сумасшедших в поправку о торговле в качестве меры предосторожности, Королевские особы не решили, как очистить подземелья королевств и тюрьмы от наименее желательных жителей. Камеры Лета особенно, с непостоянным населением королевства и огненным климатом, порождающим больше незаконного поведения, чем любой другой Сезон. За цену Нику я дала Ризу шанс получить больше свободы действий в одной из его тюрем. Обида на Поэта и меня была для него не важнее этого.

Я ждала, мои пальцы дрожали у основания позвоночника.

Пожалуйста, — подумала я. Пожалуйста, — надеялась я.

Пожалуйста, — безмолвно умоляла я.

Риз молча посовещался с женой, затем сжал губы, его усы собрались, как кустарник. — Две дюжины, — парировал он.

Мои брови поползли вверх.

— Восемнадцать.

— Двадцать, — бросил мужчина обратно.

Судя по звуку, мы могли бы торговаться о цене яиц.

Хотя в настоящее время Осень содержала сумасшедших в темницах, я убедила Мать использовать вместо этого отдаленное поселение, заброшенную деревню в дне пути от двора, где с ними могли обращаться справедливо. Назначение стражников и лекарей, а также привлечение желающих горожан к надзору за этим местом вызвало бы негодование. Но перспектива работы и оплаты, при небольшом истощении ресурсов, умиротворила бы наших граждан.

Я рассудила, что наш народ приветствовал бы большее разделение между сумасшедшими и ими самими, особенно если бы мы аргументировали это безопасностью и большим количеством места в камерах для настоящих беглецов. Мы были спокойной землей, но это не значило, что мы жили без преступников.

Что подумает Осень, когда узнает, что я обменяла сына своего возлюбленного — и с благословения Матери — был другой вопрос. Я вытерплю общественное осуждение. Но ради этих двух мужчин я сделала бы это тысячу раз.

Предупредив себя не упасть в обморок, я кивнула. Спустя еще два часа документ был составлен.

После подписания Лето бросил перо на стол, его пальцы были испачканы черным. Ублюдок не успокоится, пока не наговорит мне на прощание несколько слов.

— Тебе, может, и позволено вытащить этого ребенка из укрытия сейчас, но не выгляди такой самодовольной. Это не меняет ни твоей собственной судьбы, ни судьбы твоей прославленной шлюхи.

Я подавила рычание.

— Это будет трудно, видя, что Поэт теперь из Осени.

Королевские особы заморгали, шокированные, когда я уколола их очень сладким шипом. Поправка к Указу о дураках гласила — я процитировала для них, на случай, если они забыли

— «Дураки, и все, что они собой представляют, должны быть привязаны к своему новому Сезону».

«Все, что они собой представляют» означало их семьи. Так что, будучи отцом Нику, Поэт был привязан к Осени.

От этой новости Базил и Фатима побелели, как пара луковиц. Черты Риза налились возмущенным оттенком красного. На ум пришел алый цвет.

— Докажи это, — потребовал он.

— Опровергни это, — парировала я.

Не было никаких способов проверить это. Сезоны полагались на физическое сходство и божественное признание монарха. На это Мать вмешалась и поручилась за отцовство Нику, теперь, когда она только что стала его сувереном.

Если не считать этого, действия Поэта доказывали, что он был отцом Нику, как и их поразительно зеленые радужки. На самом деле, меня ошеломило, что Корона не догадалась об этом раньше.

— Все, что они собой представляют, относится к уму и телу дурака, — прорычал Риз.

— Их тело — это их кровь. Их кровь — это их семья, — перевела я. — Само по себе, это неопровержимый факт. Покажите мне, как это не относится к семьям.

— Это не то, что написано в Указе!

— Но именно так это читается.

— Она права, — признала Фатима после минутного раздумья.

Монархи выглядели ошеломленными, раздосадованными тем, что упустили это. Казалось, даже самые могущественные могут быть глупыми.

— Нам нужно будет переформулировать поправку, — пробормотал Базил. — Мы должны совершить это сегодня. Мы не можем позволить родственникам дураков перемещаться между Сезонами. Это не о них.

Именно поэтому я заставила Королевских особ включить эту цитату в мои переговоры с Летом. Они внесут любые изменения, какие им понадобятся в Указ, но подписанный и датированный торговый документ между нами все равно будет применяться к Поэту.

Принцесса должна ждать, пока ее не оправдают ее предшественники.

Когда Королевские особы повернулись, чтобы уставиться на меня, я сделала реверанс. — Ваши Величества.

Прежде чем Риз подумал о том, чтобы сжечь его, я схватила свиток и гордо зашагала прочь в серебряном круге. В то время как я это делала, мое прямое лицо поднялось в ухмылку.