35

Бриар

Они приволокли меня в зал суда и швырнули на колени. Я моргнула, чувствуя дурноту от дротика, которым в меня выстрелил рыцарь. Высокие канделябры освещали витражные окна тронного зала. Путы на запястьях больно врезались в кожу.

Базил и Фатима стояли на возвышении, их лица были напряжены от недоверия, пока они смотрели на меня. Они превратили этот момент в настоящий спектакль. Меня окружили придворные, включая Семерку, их лица светились от шока.

Даже Элиот был здесь; его профиль выглядел выжатым, как полотенце, а кожа — зеленой, как сельдерей. По крайней мере, его тоже не арестовали.

На переднем плане стояли стражники, с которыми мы с Поэтом сражались: потрепанные, в синяках, окровавленные и ощетинившиеся, но живые. Хотя бы это принесло облегчение. Тот, что лишился уха, умудрялся держаться на ногах, а мой камень не сразил второго мужчину, который сейчас негодующе пыхтел в стороне.

Члены королевской семьи выстроились полукругом. В глазах моей матери сверкнуло отчаяние, но она проигнорировала мой умоляющий взгляд. Она не собиралась вступаться за меня. Я опозорила себя и обесчестила ее. Я оскорбила Весну.

Мне не было стыдно. Думаю, они поняли это по тому, как я расправила плечи и какое величественное выражение лица сумела принять.

— Принцесса Бриар, — начал наставлять Базил, чей бархатный плащ шуршал у его ног. — Уже столетие ни одна особа королевской крови не выносила приговор другой. Не могу поверить, что сейчас это произнесу, но вас обвиняют в краже законной собственности Весны, в нападении на стражу, и я даже не стану перечислять остальное. Что, во имя Сезонов, на вас нашло? Впрочем, не отвечайте, — сказал он, повернувшись к жене. — Дорогая, помоги мне. У меня болит голова.

— Ваша лошадь и мантия соответствуют описанию вора, — произнесла Фатима, чья корона сверкала, как набор острых шипов, а расшитый бахромой подол оливкового шелкового платья скребся по полу. — Кинжал, найденный у вас в руке, так же как и тот, что был за поясом, соответствуют дизайну тех, что использовали стражники. Более того, ваше недавнее поведение было замечено многими.

Люди видели. В тот день, когда я бежала из темницы и пронеслась по коридорам, словно привидение, двор стал свидетелем этого.

Пози, Вейл и Каденс неохотно подтвердили, что изначально я бродила по коридорам в ту ночь, когда мы пересеклись. Поскольку это было не в моих правилах, монархи истолковали это как потенциально злонамеренное действие. Под давлением дамы подтвердили, что я принимала участие в той вылазке в лабиринт — еще один пример моего изменившегося поведения.

Жители замечали, как я крадусь то здесь, то там, иногда направляясь в библиотеку, что объясняло тот единственный раз, когда я почувствовала, что кто-то идет за мной по пятам. Значит, у меня все-таки не была паранойя. Придворные стали следить за мной всякий раз, когда я попадалась им на глаза.

Но чаще всего я прокрадывалась в крыло художников — к Поэту. Некоторые тоже замечали мое присутствие в той зоне, несмотря на то, что я использовала тайный ход из своих покоев.

Во время Мирных переговоров я не смогла сдержаться и предложила лучше обращаться с рожденными душами. Я ввязалась в драку с Придворным Шутом.

Я ссорилась с Матерью на людях. Я дала пощечину Каденс за насмешки над рожденными душами. Я ворвалась в темницу и вынудила стражника позволить мне увидеться с Нику.

Элиот шагнул вперед и открыл рот, чтобы вмешаться. Я покачала головой, останавливая его. Я не позволю своему другу положить голову на плаху рядом со мной. Признание в том, что он помогал мне и Поэту совершить государственную измену, лишь сократит жизнь Элиота — причем мучительным способом. Весна была плодовита не только в искусствах, но и в казнях.

Один лишь этот факт заставил страх пульсировать в моих венах. Он окатил меня изнутри ледяной водой, пока мои колени упирались в фундамент.

— Вы отрицаете какие-либо из этих обвинений? — спросила Королева Фатима.

Каким-то чудом я сохранила голос ровным. — Принцесса ничего не отрицает.

По комнате пронеслись шепот и покашливания. Придворные заерзали, их выражения лиц варьировались от изумления до ужаса.

Король Базил скривил губы.

— Это были ваши кинжалы?

— Да, — ответила я.

— Вы действовали в одиночку?

— Да, Ваши Величества.

— Осторожнее, Бриар Осенняя. Это уже второй раз, когда вы солгали.

— Это все была я. И это не ложь.

Со вздохом король кивнул часовым, стоявшим у входа.

— Приведите его.

Предчувствие заскребло, словно насекомые, вдоль моего позвоночника. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет.

Двустворчатые двери распахнулись. В отличие от меня, Поэт не стал ждать, пока его вооруженный конвой подтолкнет его. Тоже закованный в кандалы, он прошел вперед и опустился на пол, грациозно скользя по натертой поверхности на коленях. Его руки были раскинуты настолько, насколько позволяли цепи, а на костяшках пальцев выступила кровь.

Его лицо было покрыто ссадинами. Фиолетовый синяк темнел на челюсти, несколько рваных ран рассекали шею, а красная полоса крови запеклась на лбу.

Это зрелище обожгло меня изнутри. Тем не менее, он проскользил рядом со мной с беспечным безразличием, расправил рукава и фальшиво прошептал:

— Привет, милая. Кажется, нас поймали.

— Прекратите этот бред, оба, — прорычал Базил, его лицо распухло от негодования. — Поэт, мы крайне разочарованы. Это в лучшем случае мятеж, в худшем — предательство. Ради вашего же блага скажите нам, что это грандиозная шутка, придуманная к Ночи Жаворонка.

— Это не так, — ответил он, повернув голову к возвышению. — Даю вам слово человека, который шутит.

— Вы не можете говорить серьезно.

— Почти никогда. Но именно за это вы мне и платите.

Среди собравшихся раздались нервные смешки.

— Жаль вас, — заявил Его Величество. — Если бы вы отнеслись к своему побегу серьезнее, вы бы обогнали наших рыцарей.

— Если бы вы относились к человечности серьезнее, мне не пришлось бы пытаться.

Рыцари, должно быть, заподозрили двоих и разделились, когда Поэт устроил этот отвлекающий маневр. Должно быть, они также решили это с опозданием, так как мне удалось доставить Нику к Джинни до того, как в меня попал дротик. Более того, рыцарь, который нашел меня, мог бы вовсе меня не заметить, если бы я не отвлеклась на воспоминания об отце.

— Это оскорбление Мирных Переговоров, Принцесса Бриар, — осудила Фатима. — Что может сказать Осень в свое оправдание?

— Не поносите ее, Ваше Величество, — протянул Поэт. — Если она пошла наперекор, то вина лежит на мне. После того как я подверг принцессу насмешкам в ее первую ночь здесь, она поразила меня своим упорством, и это впечатление осталось со мной. Поскольку ее добродетельная Осенняя натура не шла ни в какое сравнение с моими коварными весенними методами, я манипуляцией заставил ее помогать моему делу.

— А что касается того, почему я совершил мятеж — не то чтобы вы спрашивали, но я питаю нежные чувства к детям и затаил обиду на Лето. Этот Сезон и его монарх раздражают меня, поэтому я решил выжать из его гнева все, чего это дерьмо стоит. Признаю, он такая легкая мишень, что я увлекся.

— Ты невыносимый паразит! — заорал Король Риз Летний, брызгая слюной из-под черной гущи усов.

— Принцесса была под моим заклятием. — Поэт приподнял бровь, его голос резал по живому, пока он оглядывал зал. — И разве каждый из вас не знает, что это за хрень.

Мне следовало заткнуть его гораздо раньше. Я не желала, чтобы меня изображали как девицу, млеющую под его влиянием. И я не собиралась позволить ему брать всю вину на себя.

— Шут пытается быть героем, — возразила я. — Я не была ни под каким заклятием.

Базил с шумом втянул воздух, досада прорезала морщины на его лице. Они с женой были пронзены обоюдоострым мечом.

Влияние Поэта распространялось далеко за пределы Весны, и хотя половина двора либо желала тела Поэта, либо боялась его языка, либо возмущалась его положением, горожане были другими. Они единодушно боготворили его. Он был предметом разговоров в таверне, идолом в борделях и главным событием каждой истории, которая долетала из замка в близлежащие деревни и города.

Кроме того, король и королева не могли функционировать без него. Поэт был членом их доверенного совета и самым ценным игроком при дворе. Вынесите приговор их любимому и прославленному шуту, и монархия потеряет его, отправив на смерть, не говоря уже о том, что гарантирует повсеместные беспорядки.

Дайте ему по рукам и ничего не делайте — и народ Весны потеряет уважение к своим правителям, к черту противоречивые принципы. Они чувствовали себя оскорбленными Поэтом и искали компенсации. Только не ценой того, чтобы навсегда от него отказаться.

Добавьте к этому принцессу союзной нации, и ситуация станет еще сложнее.

Король вытолкнул из себя слова:

— Вы оба обвиняетесь в сговоре с целью кражи слабоумного. Кража собственности вашего суверена и неповиновение Указу о дураках — это основания для государственной измены, наказание за которую — смерть.

— Этот простак принадлежит Лету, — напомнил нам Риз. — Скажи мне, Придворный Идиот. Каким образом ты хочешь умереть за кражу у короля?

Поэт наклонил голову.

— Вы позволите мне выбрать?

— Я позволю тебе выбрать.

— Отлично. Я предпочту смерть от старости.

Среди собравшихся послышались новые смешки. На мгновение Базил и Фатима закусили губы, пытаясь сдержать веселье. Одна эта шутка могла склонить их к помилованию. Но, несмотря на обожание Поэта, у этих монархов были свои пределы. Они должны были подать пример, но как они собирались справиться с этим, не рискуя вызвать народный гнев, никто не знал. Впрочем, я бы не стала списывать их со счетов в поиске выхода.

Риз взревел:

— Ты смеешь насмехаться надо мной?

Поэт цыкнул.

— Некоторые сказали бы, что я мастер в этом, особенно те, кто нанимал меня эксплуатировать мои навыки. — Его голос понизился, став смертельно спокойным. — И в отличие от вас, я уважаю свою профессию.

— Продолжай. За каждое дерзкое нарушение я прикажу выставить твою анатомию на чертовом пике, начиная с языка.

— Логично. Это самая ценная часть.

— Поэт, — я толкнула его локтем и пробормотала под нос: — Перестань.

Но к этому моменту он был слишком взбешен, чтобы остановиться. Когда твоего ребенка продают как скот, это сделает с любым мужчиной. Поскольку это было его право, я замолчала.

Базил взял себя в руки, а затем ясно выразился:

— Если вы хотите избежать возмездия, вы сообщите нам о местонахождении ребенка.

— Сделайте это немедленно, — приказала Фатима. — Подчинитесь, и мы будем милосердны.

Мы с Поэтом промолчали. Они могли поступать с нами как хотят, но мы им не скажем. Если только они не сочтут Нику достаточно ценным, чтобы прочесать землю до самых границ, он останется в безопасности.

Скорбные взгляды скользнули по королю и королеве Весны. Обман Поэта поистине ранил их. И почему бы и нет? Весь последний год они доверяли ему в политических и социальных вопросах. Должно быть, теперь они чувствовали себя в лучшем случае доверчивыми, в худшем — опозоренными.

— Ну, тогда, — пробормотал Базил, его суровые черты лица застыли, как камень. — Ну что ж.

— Принцесса и шут, — ухмыльнулся Риз. — Похоже, вы двое стали довольно близкими союзниками во время вашей вылазки в лес полевых цветов. Говорят, там всякое случается, не так ли? Люди натыкаются на определенные заросли, и это раскрепощает так же, как шлюха может ослабить разрез на своих панталонах.

— Не смей об этом говорить, — прорычал Поэт, что было связано не столько с ним самим, сколько со мной.

В тот же миг, как он заговорил, Мать показала зубы.

— Ты не будешь говорить так о моей дочери.

Риз лишь насмешливо фыркнул. Я перенесла оскорбление, как гальку, отскочившую от поверхности моей кожи.

Тем не менее, его ядовитое обвинение отравило комнату. Элиот поморщился, канавы пролегли на его лице. Глядя прямо перед собой, я не могла проверить реакцию Семерки, но придворные, которые были в поле зрения, сверлили нас взглядами. Они смотрели на Поэта, как на любовника, который был неверен, на меня — как на принцессу, которая никогда не уважала их, и на нас обоих — как на предателей.

Смысл Весны был недвусмысленным. Детали складывались против нас, и внимание, которое мы уделяли друг другу в последние недели, указывало на очевидное.

Они знали. Мы были дураками, полагая, что они не догадаются.

По сигналу Базила и Фатимы несколько тел двинулись в нашу сторону. В тот миг, когда один из стражников заковывал мои руки в тиски, я вскрикнула от боли.

Элиот рванулся вперед, но солдат задержал его. Пози, Вейл и даже Каденс выкрикивали протесты. Моя мать уже была на полпути вниз по ступеням возвышения, ее бурливый голос приказывал им не причинять мне вреда.

Секундой позже гибкий силуэт извернулся перед нами. Набор конечностей, летящих по воздуху, врезался в грудь стражника. Мясистые руки рыцаря исчезли с моих рук, и его тело взмыло в воздух, как крышка, сорванная с котла под давлением.

Он ударился о пол рядом со мной. Кровь брызнула по паркету. По комнате разразилась какофония шокированных звуков.

Рапластанный на спине, солдат обхватил сломанный нос, пока Поэт стоял на коленях над ним, вдавливая колено в дыхательное горло мужчины. Булькая, тот выбросил кулак в сторону лица шута. Как щелкнувший выкидной нож, закованная в кандалы рука Поэта заблокировала попытку, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

Заковав ногу мужчины к полу цепью, Поэт небрежно положил запястье на противоположное бедро. Однако в его выражении лица не было ничего небрежного, когда он наклонился. Его наставительный голос мог бы прорезать скалу.

— Милая, если принцесса не хочет, чтобы ее трогали… — он усилил давление на трахею стражника и отчетливо произнес: —…ты ее не трогаешь.

Все произошло так быстро, что я едва успела моргнуть. Один из других рыцарей бросился в действие и атаковал Поэта со спины. Я бросилась на спину шута, вскинула ладони и закричала:

— Остановитесь!

Шут замешкался, пораженный тем, что я бросилась на него, как живой щит.

Все уставились на нас. На меня и Поэта, защищающих друг друга, пока стражник барахтался.

— Мы пойдем, — поклялась я, хватая Поэта и разворачивая его наполовину. — Поэт, мы пойдем.

Моя мольба усмирила его выражение, приглушив яростный блеск. Он убрал колено с горла рыцаря и вздохнул, предлагая свои запястья нашим тюремщикам.

Напомнив о том, на что был способен Придворный Шут даже в оковах, полдюжины свежих солдат были назначены к нам в качестве дополнительной меры предосторожности. В башне, предназначенной для королевских и высокопоставленных заключенных, нас бросили в соседние камеры, разделенные решетками. Камыш покрывал пол кубиков, а решетки пересекали единственное окно, хотя ни одно из этих удобств не скрывало затхлого воздуха или вони плесени.

Железные двери с визгом закрылись за нами. В тот момент, когда отряд ушел, мы с Поэтом бросились друг к другу, прижимаясь через решетку. Мои закованные в кандалы запястья прильнули к его груди, и он обхватил мою голову, когда мы вдыхали друг друга. Наши рты соприкасались, обмениваясь тяжелым дыханием.

— Он в безопасности? — спросил Поэт.

— Да, — прошептала я, затем снова подалась вперед, чтобы обхватить его раненую челюсть. — Ты мог бы сломать ему шею.

— Если бы он повредил хоть дюйм твоей плоти, я бы сломал. Была долгая ночь, и мой порог терпения на рекордно низком уровне. Не то чтобы он когда-либо был высок, когда дело касалось тебя и моего потомства.

— А ты ранен.

— Я доставлен неудобства.

— Кто это сделал? — прошипела я. — Я прикажу их выпороть.

— Будь уверена, рыцарям из леса досталось больше. Я отвлек этих засранцев, у нас была небольшая стычка, а потом я понял, что одного не хватает. Я знал, что третий отправился за моей леди. Я пытался найти тебя вовремя, но проклятый дротик женщины нашел меня первым.

— Он нашел и меня.

— Отчаявшийся отец во мне забыл забрать свои метательные ножи, прежде чем помчаться из туннеля. Я использовал их на глазах у двора, что делает их узнаваемыми. Возможно, помогло бы не оставлять улик, к тому же иметь хоть какие-то средства защиты. Я слышал, именно так поступают умные люди. Я провалился невероятно хорошо, если могу так сказать.

— Я нашла твой потерянный клинок, с той ночи, когда был линикс. Я стояла на коленях на траве и держала нож, и не могла пошевелиться. Просто не могла. Вот так солдат меня и поймал.

Поэт склонил голову.

— Такая сентиментальная женщина.

Слезы хлынули из моих глаз.

— Мой отец умер там.

Он напрягся, затем жестом пригласил меня на землю, где мы сгрудились вместе. Поскольку он не мог обнять меня, Поэт просунул руки сквозь прутья, перебрал мои волосы и заплел их спереди на плечо. Пока я плакала, он перевязал косу одной из своих лент для запястий, затем набросил ладони на мои бедра, притягивая меня ближе к себе.

Уголки моих глаз увлажнились.

— На обратном пути от Джинни я нашла его. То место, где видела, как он умирает. Я никогда не думала, что увижу его снова, и тут оно. Я забыла, как оно выглядело. Странно, как это бывает, правда? Забываешь, как что-то выглядит, пахнет, на вкус или звук.

— Пока оно внезапно не появится снова, — согласился он.

— Словно его никогда и не было.

— У меня было такое чувство пару раз.

— Мы с Отцом любили исследовать наш дом, когда я была маленькой, — начала я, утешенная. — Он будил меня и брал куда угодно. Мы притворялись странниками. Я вела путь.

Мой рассказ продолжался шепотом.

Мать часто говорила, что у меня авантюрная, импульсивная жилка, как у отца. Она предсказывала, что я вырасту дерзкой женщиной, готовой рисковать и отбрасывать социальные правила. Ребенком мне нравилось находиться в обществе любого сословия, даже когда это не было моей обязанностью.

Вечно склонные к приступам смеха, мои эмоции оставляли след позади меня. Часто я говорила «нет» и спрашивала «почему». Я плакала в руках Матери и бегала кругами вокруг ног Отца. Я говорила поверх них, вокруг них, прямо сквозь них.

Я была непредсказуемой, слишком яркой для Осени. Я не сдерживалась ни с ними, ни с кем-либо еще. Мои родители отпускали шутки, что аист сбился с пути и доставил меня из Весны.

Когда мне было двенадцать, мы отправились к этому озорному двору, и там я встретила Элиота. Я была так взволнована тем, что нашла нового друга, что не могла спать от восторга. В ту же ночь я прокралась в смежную спальню моих родителей и прыгала между ними в кровати, требуя, чтобы они выслушали все об Элиоте.

В то время я не думала хранить свои отношения с менестрелем в секрете. Впрочем, это было неважно, потому что я так и не успела рассказать об этом родителям.

Темперамент Отца был на пределе во время первой встречи Мирных Переговоров. Он был в таком скверном настроении, что оборвал меня и рявкнул идти спать, его голос гремел, как большой Летний рог. Он никогда раньше не повышал на меня голос.

Я кричала в ответ. Я выбежала из их покоев, достаточно худая, чтобы проскочить мимо ворот, вниз по холму замка, через город и в лес полевых цветов. Я бежала вечно.

Хотя в Весне была пора цветения, облака затянули небо, и жирные листы дождя обрушились на ландшафт. Отец искал меня в залах суда. Он обыскал места, которые мы исследовали вместе, затем догадался, что я убежала на улицу. Он догнал меня на лошади, зная, что я любила эти леса.

Я спряталась за узлом обнаженных корней дерева, проросших подушками мха, красивое место, чтобы скрыться. Я думала наказать его, поиграть с ним — обида и проделка. Я думала о том, как Отец будет сожалеть, когда не сможет меня найти, как прекрасно будет, когда он наконец меня найдет, потому что отцы должны находить своих детей. Он был королем, таким же непобедимым и вечным, как наш дом. Он был моей собственной цитаделью.

Почему он не мог меня найти?

Шторм обрушился, создавая оползень на соседнем склоне. Отец спрыгнул с лошади и крикнул, в ужасе, что меня могло унести селевым потоком.

— Бриар! — проревел он, изворачиваясь то туда, то сюда. — Бриар!

Я думала, каким подарком будет, когда он увидит меня живой. Каким счастливым подарком я одарю отца, выскочив у него из-за спины.

Многие гигантские трагедии убивали людей. Войны и убийства, болезни и яды, и проклятия из старых легенд.

Люди редко задумывались о стихиях, несмотря на то, как мы поклонялись Сезонам по всему континенту, несмотря на их силу и магию. В то время как он мчался к оползню, нога Отца зацепилась под одним из обнаженных корней дерева. Его голова ударилась о камень, когда он упал, хруст кости прорезал мои уши.

И все же я смеялась. Я думала, что это шутка или глупое, безобидное падение. Я думала, что он поднимется, но он не поднялся. И я смеялась над ним.

Проползши через корни и пошатываясь к нему, я плюхнулась на колени. — Я здесь, Папа! Я тебя разыграла!

Жидкость скопилась у него в черепе и сочилась, как рубиновые чернила, на мою ночную рубашку. Его ошеломленные глаза нашли меня и блеснули облегчением, затем чем-то мягким и абсолютным — тем, что позже я признаю как любовь.

Быстро его выражение лица стало отдаленным, зрачки превратились в туман.

И я перестала хихикать.

Когда я это сделала, его веки затрепетали и закрылись, больше не видя меня, больше не зная, как сильно я любила его в ответ.

Короткая потеря самообладания. Своенравный дух. Трюк.

Неосторожный ребенок, которым я была, потеряла отца, потому что играла. Она не убила его, но могла бы спасти. Она не годилась в дочери или еще что-то — уж точно не в будущие лидеры.

Вот тогда я изменилась. Я сложилась вдвое и заперла себя в ящике. Восемь лет я отвергала веселье — танцы, смех и развлечения. Я была должна, иначе я бы вернулась и стала кем-то непростительным.

Мы с Матерью разделяли тот же страх потери друг друга. Поэтому она держала меня рядом, пока я держалась на расстоянии.

Поэт оставался молчалив, обнимая меня. Когда я закончила, он провел большим пальцем по краю моего уха.

— Это сработало? — напевал он. — Возведение этой стены? Держать всех на расстоянии?

Я прочертила невидимый узор на его бедре.

— Это принесло обратный эффект.

— Ты была ребенком, милая. Ты не знала лучшего.

— Я была глупой.

— Ты глупа сейчас, если думаешь, что это твоя вина.

— Если бы я не была той безрассудной девочкой —

— Если, если, если, — мягко громыхал он. — Если многое.

— Я давно не чувствовала его рядом, но почувствовала сегодня. Это было как будто мне нужно было снова стать тем бурным ребенком, чтобы почувствовать его рядом, почувствовать его присутствие. Когда я это сделала, я была горда, а не виновата или грустна. — Я прильнула к Поэту, насколько могла, прижавшись головой к его твердой груди. — Я обещала себе, что не скажу тебе этого.

— Мы, простые смертные, все скрываем что-то.

Неважно, что он сказал, это часто звучало как подсказка к чему-то еще. Пока я созерцала пол, окрашенный светом факелов и сумерками, возникло предчувствие. — Поэт — это не твое настоящее имя.

После момента молчания он прошептал мне на ухо:

— Нет.

— Ты не скажешь мне.

— Это неловко.

Я слабо хмыкнула, затем рассыпалась и взглянула на него.

— Мне жаль. Мне жаль за то, что я сказала на колокольне. Это было ужасно и непростительно, и мне стыдно. Пожалуйста, поверь, что это не то, что я чувствую по отношению к Нику.

Его лоб упал на мой.

— Спасибо тебе за это. То, что ты сказала, не будет забыто в ближайшее время, но спасибо.

— Я не могу простить себя.

— Работай над этим, моя колючка. Я нанес свою долю ударов. Я винил тебя за то, что случилось на Мирных Переговорах. Я мог бы попытаться убедить Королевских особ без тебя, но я зациклился на потере твоей поддержки. Я отказался слушать, позволить тебе объяснить. Было легче держать что-то против тебя, наказывать тебя до чертиков. На холме я выставлял напоказ свою дружбу с Элиотом. — Он замолчал в той манере, которую часто использовал, взвешивая важность чего-то поворотного. — Бриар?

Я напряглась.

— Поэт?

— В моих покоях он целовал меня. И я целовал его в ответ.

Это признание вытянуло кислород из моих легких. Он говорил нерешительно, однако это не притупило слова. Их острота вонзилась мне в грудь.

Мой лучший друг пытался влюбить в себя Поэта. И Поэт позволил ему попытаться.

Не то чтобы я не посягала на желания Элиота первой или что Поэт изначально был моим. Он никогда им не был.

— О, — было всем, что вышло, мой голос был слишком раздробленным, чтобы сказать больше.

— Не «о», — сказал Поэт. — Я заслуживаю худшего, чем «о».

Тот факт, что мне нужно было спросить, что была причина, по которой я должна спросить, был достаточно мучительным.

— У тебя есть чувства к нему?

Он подумал об этом.

— Нежные. Если бы ты не существовала, тогда когда-нибудь эти чувства могли бы вырасти. Но ни разу я не был раздираем или сомневался, ради кого бьется мое сердце, как бы это ни было тщетно.

Его слова подняли мое настроение с земли. Тем не менее…

— Так много во мне не хочет, чтобы ты заботился таким образом.

— Я бы повторил это чувство, если бы оно не было спорным. Посещение моего сына в тайне, обман Короны ради его защиты. Это не были акты храбрости — они были просто необходимы. Что у нас здесь и сейчас? Это не необходимо. Вот почему это храбро. Это шут во мне, но у меня есть теория. Ты готова к ней?

— Нет. Да.

— Величайшая храбрость, которую может иметь человек, — любить другого, ибо есть только два исхода. Либо любовь длится, и наши жизни скомпрометированы, либо нет, и наши жизни опустошены. В любом случае, мы страдаем больше, чем празднуем. Я наслаждался страданиями с тобой. Мы — сказка у костра. — Его рот опустился, прижимаясь заподлицо и горячо к моему собственному. — Это все. Это все.

Я покачала головой, мои губы коснулись его.

— Это не может закончиться здесь.

— Пойдем. Это не так уж плохо. Нам наконец разрешено иметь интрижку, не скрывая ее.

— Мы в тюремной камере и судимы за государственную измену.

— Что означает, что час драгоценен. Если это единственное место, где мы можем быть, я возьму каждую каплю этого.

— Нет. Я не позволю этому уйти. Я думала, что смогу, но не могу.

Усмешка наклонила его голос.

— Кто бы мог подумать, что я буду благоразумным сегодня вечером.

— Ты лицемер, — возразила я. — Это не предел нас, если только мы не позволим ему быть таковым. Если только ты не хочешь меня достаточно сильно.

— Всемогущие Сезоны, дело не в желании. О да, я боюсь никогда не иметь большего, никогда не заставлять тебя ахать с каждым стежком одежды, который я сдираю с твоей плоти, никогда не пробовать каждую веснушку, дрожащую на твоей коже, никогда не чувствовать твои голые ноги, обернутые вокруг моих обнаженных бедер, никогда не познать экстаз нахождения внутри тебя, трахая тебя красиво, доставляя тебе такую глубокую эйфорию, пока твой разум не наполнится каждым необработанным ощущением в существовании, и занимаясь любовью с тобой так, как мое тело кричало об этом неделями. Я боюсь этого. С самого начала я хотел тебя так сильно, что это довело меня до края, и я буду продолжать хотеть тебя, пока Сезоны не увянут. Увы, мы не получаем всего, чего хотим. Это все, милая.

То, что он сказал о траханье меня, занятии любовью со мной, затмило остальную часть моего аргумента. Это вернуло меня ко всем соблазнительным вещам, которые мы делали друг с другом, входя и выходя из теней.

Все ошеломляющие способы, которыми он заставлял меня чувствовать. Все тяжелые звуки, которые мы извлекали друг из друга. Все способы, которыми его тело подходило к моему.

Все, кроме одного.

Сегодня слишком много эмоций роилось во мне, а затем были вырваны из меня. Бесконечно я принимала людей как должное. Я не хотела принимать этого мужчину как должное тоже. Я не хотела терять это.

Мой ответ приобрел хриплую нотку. Я хотела, чтобы он услышал это, затем сделал что-то с этим.

— Расскажи мне о нас. Возьми меня туда.

Поэт издал гортанный звук. Он заговорил, его дыхание давило на сторону моей шеи.

— Я целую женщину.

— Эта женщина целует тебя в ответ, — прошептала я.

— Мы обнажены и переплетены. Эта женщина на вкус как терпкие яблоки, когда ее стоны дрожат на моем языке.

— Потому что ей нравится то, что твой рот делает с ней. Ей нравится, как ты касаешься ее в местах, о которых она никогда не представляла, что их будут трогать, в местах, которые оживают под твоими пальцами.

— Я тяну свои губы по ее горлу, — прохрипел он в мою пульсирующую точку. — Когда я делаю это, ее всхлипы вибрируют против меня, так что я обнаруживаю текстуру ее блаженства, каждый звук говорит мне, где ее ласкать, как сильно или мягко потреблять ее плоть.

— Она хочет и то, и другое, — доверительно сказала я. — Она хочет всего этого.

— Вот что я предложу. Ее глаза отражают желание, соски напрягаются, и жар излучается между ее ног. Она сидит на мне, лицом ко мне верхом на моих коленях, ее прекрасная влажная пизда покрывает мой ноющий член, когда он устремляется в нее, и я иду выше, глубже с каждым проходом. И это такое острое, страстное и привилегированное место.

— Да, — пробормотала я. — И ее стенки окружают его твердую длину, заключая его в ее влажный жар.

— И я глажу в этот жар, ее открытые бедра зацеплены вокруг моих бедер, ее изысканная пизда распространяется вокруг меня, пропитывая меня до основания, ее плоть пульсирует от удовольствия. И я теряю рассудок из-за нее — с ней.

— И она едет на его толчках.

— И я отчаянно хочу, чтобы она кончила, чтобы она кричала от восторга, и от дикого звука обоих.

— И она катит свои бедра в него. И она влюбляется в него.

— И я люблю ее.

С беспомощным вздохом я повернулась в то же время, когда он схватил мою челюсть и направил меня к себе. Эти клеверные глаза зашипели, прежде чем его рот наклонился горячо против моего. От контакта мои внутренности разжижились, как тающая свеча.

— Я люблю ее везде, — пробормотал он. — Я чувствую хватку ее коленей. Я смотрю, как она бросается вверх, выгибаясь в меня, ее груди заострены. Она вонзается в мои плечи, пока мы отпускаем наши бедра, ее бедра ловят каждый толчок моего члена. Я трахаю ее красиво, занимаясь любовью с ней грубо, вкладывая каждую частицу себя в движения, чувствуя, как ее пизда сокращается, когда она кончает, ее лицо обмякло от экстаза, ее рот разверзся для всего глупого мира, чтобы услышать. Я даю ей все, чего она хочет. И в свою очередь, это чистое нирвана.

— Если она пожелает, я буду делать это с ней вечно, даже когда стены рушатся вокруг нас и земля сгорает до пепла. Я останусь с этой женщиной, последую за этой принцессой в ад и буду продолжать касаться этой будущей королевы все время. Я буду продолжать хотеть ее, продолжать спарринговаться с ней и продолжать возвращаться к ней.

Поэт шепчет:

— Прямо сейчас я люблю ее… потому что я люблю, и любил, и буду любить.

Мои руки дрожали, когда они обхватили его лицо.

— Поэт.

— Я люблю ее, — прошипел он, захватив мой рот.

Через рельсы мои губы открылись, и его язык проскользнул мимо шва. Он прощупал внутри, облизывая меня так, как однажды между моих ног, так, как остальная часть его не могла. Его язык набросился против моего, темп чувственный, наши рты слились — неразрывно.

Я чувствовала каждый длинный взмах, каждый горячий мазок, каждый способ, которым шут целовал меня.

И мне это понравилось.

Я любила его.

Сезоны спасите меня, я любила. Я любила этого дьявольского мужчину так сильно, что это было больно. Он был всем, что разжигало и придавало мне смелости. Он был моей тягой и моим комфортом, моим отрешением и моим фундаментом, совершенно вне контроля, но безопасно укоренившимся на земле.

Эмоция раскрутила мое тело с его оси. Она обнажила меня, но покрыла доспехами. Это было всепоглощающе, лихорадочно и мое.

Я любила Поэта. Я любила его отчаянно.

Мои задыхающиеся губы распутались из его. Я открыла рот, чтобы сказать слова, чтобы обнажиться полностью, но он прижал палец к моим губам и направил меня на камыш.

Мы лежали там, дотягиваясь между прутьями. Я проследила его ушибленную челюсть и рваное горло кончиками пальцев, пока он проследил мой рот словами.

«Стойкая леди, сладкий королевский шип, как прекрасно-жестока ты. Мое тело натянуто, моя душа изношена, от прекрасно-жестокой ты. Высокородная выбрала низкорожденного, это прекрасно-жестокая ты. Этот трюк невидим, это предрешенное презрение, прекрасно-жестокой ты. Итак, когда ты уйдешь, я буду оплакивать нас, прекрасно-жестокие мы.»