Глава 13

Если мне придется услышать о том, какая я бледная, еще хотя бы раз, я, наверное, и впрямь сойду с ума. Мама дошла до того, что просовывает мне под дверь флаеры автозагара, словно скрытный доставщик пиццы в дешевом мотеле. Конечно, моя кожа выглядит лучше со здоровым сиянием, а я в последнее время почти не выхожу из комнаты, одержимо рассылая резюме и избегая Дерека, так что, хоть я и смуглая от природы, мой блеск тускнеет. Очевидно, она так настойчива в этом вопросе, потому что хочет, чтобы я произвела впечатление на Льюиса. Мне бы следовало хотеть того же, но мысль о том, что я должна улучшать себя, чтобы вернуть его, сводит меня с ума.

Заняться мне особо нечем, а день сегодня солнечный, так что позагорать на заднем дворе, читая какой-нибудь грязный любовный роман, который я нашла в шкафу, кажется идеальной идеей. По крайней мере, так казалось до тех пор, пока я не вышла на улицу, не расставила шезлонг и не устроилась поудобнее, и тут соседский подросток решил, что пришло время для репетиции его гаражной рок-группы прямо у себя во дворе. У меня возникает непреодолимое желание перелезть через забор и сказать ему, чтобы он завязывал со своими мечтами барабанщика, но тут огромная тень закрывает мне солнце, отчего по телу пробегает холодок. Я сдвигаю солнцезащитные очки, чтобы посмотреть на виновника.

Дерек возвышается надо мной; его руки скрещены на груди в серой футболке с обрезанными рукавами, что только подчеркивает его мускулистые произведения искусства.

— И что мы делаем? — спрашивает он.

— А на что это похоже?

— На борьбу с демоном сонного паралича.

Я приподнимаюсь на локтях.

— О чем ты говоришь?

— Ты морщишься и дергаешься.

Я ложусь обратно.

— Это всё тупой соседский пацан, портит мне дзен.

Он лениво пинает мой шезлонг.

— Давай съездим куда-нибудь.

— Зачем?

— Мне нужно выбраться из дома, и тебе, судя по всему, тоже.

— Я и так не в доме. — Я вздрагиваю, когда соседский пацан берет особенно громкий аккорд.

— Ага, и выглядишь при этом такой довольной жизнью. Собирайся.

— А я-то тебе зачем?

— Я не могу водить.

Я рассматриваю повязку, выглядывающую из-под его футболки.

— Кажется, ты более чем способен на многое другое. Не понимаю, почему бы тебе не сесть за руль.

Он причмокивает губами и ухмыляется.

— Блин, Изабелла. Какая плохая девочка. Нет, дело не в ранении. У меня нет прав.

— Почему?

— Приостановлены.

Вполне ожидаемо.

— Не можешь позвонить кому-нибудь из своих друзей, чтобы тебя подвезли? Может, пуме или волку? — Я ухмыляюсь, делая вид, что не смотрю на него из-под темных очков.

— Очень смешно. Но сейчас у меня некоторый дефицит в отделе друзей.

— Вау, какой шок. Ты же просто душка.

— Изабелла, я живу через стенку, которая толщиной с лист бумаги. Не притворяйся, будто у тебя самая активная социальная жизнь.

— Туше.

— Так ты едешь?

Я вздыхаю и сажусь.

— Ладно, только дай мне переодеться.

— Пожалуйста, не надо. Я бы хотел еще немного посмотреть на тебя в этом бикини.

— Дерек! — огрызаюсь я шепотом. — Тебя могут услышать. — Я делаю слабую попытку прикрыть черную эластичную ткань руками.

— Думаешь, кто-то сможет меня услышать из-за этого дерьма? — Он берется за край своей футболки и стягивает её через голову. Я благодарна своим очкам за то, что они скрывают мои расширившиеся глаза, когда я окидываю взглядом его великолепную, мускулистую фигуру. Серьезно, нахуя вообще кому-то нужен такой пресс в реальной жизни?

— Что ты делаешь? — удается мне выдавить.

Вместо ответа он кидает мне свою футболку.

— Купальник тебе понадобится, но надень это, чтобы никто не словил инсульт по дороге. — Он отворачивается и направляется к калитке, ведущей к главному входу.

— Что это должно значить? — кричу я ему вслед, натягивая его футболку через голову и стараясь игнорировать его фирменный запах, который меня окутывает.

— Сама знаешь, что. Ты же не прожила всю жизнь с такими сиськами, не зная, что это значит.

— Господи Иисусе, — бормочу я, натягивая сандалии и следуя за ним. И почему я постоянно спускаю ему с рук такие разговоры? Может, потому что мне это нравится — определенно, потому что мне это нравится. Дурацкая женская природа.

Дерек забегает в дом и берет ключи от одной из маминых машин — той, которую она разрешает нам водить, пока мы здесь, — и бросает их мне, запрыгивая на пассажирское сиденье.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, выруливая с подъездной дорожки.

— В секретное место. — Он улыбается, выглядя более по-детски и беззаботно, чем я когда-либо его видела. От этого у меня перехватывает дыхание.

— И как же мне туда доехать?

Он зевает и потягивается, положив руку на мой подголовник и легонько поигрывая локоном моих волос.

— Просто езжай. Я скажу, когда поворачивать.

Я следую его указаниям, как могу. Он ведет себя как мудак нарочно, не говоря мне о поворотах до самой последней секунды, но что в этом нового?

Мы едем по извилистым грунтовым дорогам, всё глубже забираясь в лес, о существовании которого в Дип-Ривере я почти не подозревала.

— Ты пытаешься меня убить? — спрашиваю я, когда уже не уверена, как далеко позади осталась цивилизация.

Он смеется и проводит пальцем по моему подбородку.

— О, если бы я захотел, я бы избавился от тебя с куда меньшими усилиями. — Он проводит костяшкой пальца под моей нижней губой. — Нет, я еще подержу тебя при себе какое-то время.

Я отмахиваюсь от него.

— Ой, поворачивай здесь! — Он дергает руль, заставляя машину выскочить на поляну. Я кричу и бью по тормозам.

— Господи Иисусе! — воплю я, прижимая руку к сердцу, пока оцениваю ущерб.

Хорошие новости. Я жива. Мы ни во что не врезались, но, к сожалению, Дерек тоже невредим. Я планирую это исправить. Я бью его по руке — по здоровой. Я же не животное.

— Ауч! — кричит он с улыбкой, потирая ушибленное место. — Зачем ты это сделала?

— Ты мог нас убить!

— Хватит драматизировать. — Он открывает пассажирскую дверь, выходит и кивает мне, подавая знак следовать за ним. — Оглянись вокруг. Тебе станет легче.

Несмотря на внутреннюю ярость, призывающую меня поступить иначе, я следую его указаниям: выхожу из машины и осматриваю пейзаж.

— Охренеть. Где это мы? — Всего в нескольких шагах журчит ручей. Огромные валуны толпятся у воды, над головой качаются деревья, а под ногами шуршит мягкая зеленая трава. Прямо как в какой-то гребаной книжке со сказками.

— Это мое секретное место.

— Чтобы водить сюда телок и употреблять наркотики?

Он закатывает глаза, идет спиной вперед и расстегивает штаны.

— Чтобы охотиться и прочищать мозги.

— Охотиться?

— Я же медведь, помнишь? — Он скидывает штаны и бросается к ручью.

Блядь. Точно. Я реально забыла и продолжаю забывать. До его признания я даже не подозревала о существовании медведей-оборотней. Теперь же мне приходится мириться с тем фактом, что я выросла с одним из них и даже не знала об этом. Хотя «выросла» — это щедро сказано, так как мы почти не проводили время рядом. Эти последние несколько недель во взрослом возрасте — самое долгое время, что я провела в его компании за всю свою жизнь. Я напоминаю себе об этом, словно это хоть как-то улучшает ситуацию.

Я достаю из багажника полотенце и иду к ручью. Дерек ныряет под рябь воды, а когда я подхожу к берегу, всплывает на спину. И тут я замечаю.

— Ты что, голый? — Будь он проклят за то, что выглядит впечатляюще даже в холодной воде.

— Ага.

— Почему?

— Не хочу испортить штаны. — Он трансформируется. В одно мгновение он чертовски горячий парень, а в следующее — ну, наверное, чертовски горячий медведь. Я никогда раньше не думала, что медведи могут быть горячими. Стоп, фу, нет. Я не считаю медведей горячими. Но это же не просто медведь, это Дерек. Он находится внутри этой массы меха цвета красного дерева.

Медведь Дерек ныряет в воду и выныривает с рыбой в зубах.

Я смеюсь.

— Охренеть, прямо мой личный «National Geographic».

Он не отвечает — могут ли медведи-оборотни вообще разговаривать в своей полной медвежьей форме? Он усаживается на камень в воде, пожирая свой улов, кровь прилипает к его шерсти.

Я расстилаю полотенце на берегу, стягиваю через голову футболку Дерека и возвращаюсь к процессу загара. Я не упускаю из виду то, как глаза медведя-Дерека задерживаются на моем теле — словно когда он покончит со своей трапезой, я стану следующим блюдом в меню.

Я сдвигаю солнцезащитные очки с макушки на глаза, чтобы скрыть свой взгляд, и откидываюсь на локти. Дерек плывет по воде, то переворачиваясь на спину, то ныряя под поверхность и выныривая с полным ртом трепыхающейся рыбы. Его каштановая шерсть ловит солнечные лучи, отливая рыжеватым оттенком. Его уши подергиваются при каждом шорохе или прыжке белки с ветки на ветку. Он такой… милый, даже когда рыбьи потроха покрывают его морду, пока он рвет чешую когтями и клыками.

По дороге сюда он шутил о том, как легко мог бы от меня избавиться, но, видя его таким, действительно рассматривая его, а не только в короткие мгновения его кульминации, я осознаю, насколько правдиво звучит это заявление. Нет, мой сводный брат никогда не ненавидел меня. Если бы ненавидел, я была бы мертва. Должно быть, тяжело расти с таким секретом. Может, он и не злодей моей детской истории; возможно, злодейка — это я.

Дерек выбирается из воды, медленно превращаясь обратно в свою человеческую форму: становится меньше, менее волосатым, его черты лица приходят в норму. Его рана лишена повязки.

— Ты неплохо заживаешь, — окликаю я его.

Он смотрит вниз, хватает свои джинсы и прикрывает ими промежность.

— О да. Обычно я заживаю довольно быстро. Если не делаю хуже.

— Потому что ты медведь?

Он смеется.

— Полагаю, что так.

Он подходит ко мне и падает на землю.

— Ну, что скажешь? — спрашивает он, немного запыхавшись.

— О чем?

— О моем месте? — Он встряхивает волосами, немного обрызгав меня водой.

Я цокаю и вытираю влагу.

— Я вообще-то злюсь.

— Почему? — Он ложится на бок лицом ко мне, подперев голову рукой. Солнце преломляется в каплях воды на его мускулах, и внутри у меня всё загорается.

— Ты никогда не рассказывал мне об этом месте.

Он берет маленький листок, прилипший к моей ноге, и оставляет руку на моей коже, пока разрывает его на кусочки.

— Я о многом тебе не рассказывал.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. На самом деле не знаешь.

Я не понимаю, на что он намекает, но продолжаю гнуть свое.

— Почему ты скрывал от меня свою медвежью сущность?

— Даррелл.

— Даррелл?

— Он не хотел, чтобы кто-то знал. Поэтому и отослал меня.

В этом есть смысл. Я всегда думала, что он стыдится вспыльчивого характера своего сына, но оказалось, что его характер был лишь следствием того, что отец его стыдился.

— Твоя мама была…

— Медведем-оборотнем?

— Да.

Он пожимает плечами.

— Ага. Она умерла при родах. Даррелл почти ничего мне о ней не рассказывал. — Он отводит от меня взгляд, но недостаточно быстро: я успеваю заметить грусть, затаившуюся в его глазах.

Он действительно никогда не называет его папой. Интересно, называл ли вообще когда-нибудь.

— Кто-нибудь еще знает?

Его взгляд нервно мечется.

— Да, я состою в одной группе.

— В группе? — О нет, неужели то, о чем говорила Кришелл, правда? Он что, в банде?

— Другие оборотни, такие как я.

— Ты в группе медведей?

— Нет. Там есть только один другой медведь. Остальные четверо — волки-оборотни.

— А как насчет вампиров? Лох-несского чудовища?

Он швыряет в меня веточкой.

— Ха-ха. Очень смешно.

— А что? Не такое уж это и преувеличение.

Он закатывает глаза.

— Ладно, как бы там ни было, вернемся к твоей группе. Чем вы там все вместе занимаетесь?

— Мы были друзьями, поддерживали друг друга, а еще следили за тем, чтобы в лесах было безопасно от браконьеров, и защищали других животных.

— Вау, как мило и совсем на тебя не похоже.

Он бьет меня кулаком по руке, пытаясь скрыть улыбку.

— Ты очень плохо меня знаешь.

Это правда, но я не хочу этого признавать.

— Подожди, ты сказал «были друзьями». Вы больше не друзья?

Он кивает.

— Почему?

Он приподнимает свое раненое плечо в качестве объяснения, но это ничего не объясняет.

— Погоди, они в тебя выстрелили?

— Нет! Но они не хотят быть рядом со мной из-за этого. В каком-то смысле это моя вина.

— Это твоя вина, что в тебя выстрелили?

— Да.

Я жду продолжения, но он молчит, уставившись на ручей.

— Ладно, ну теперь-то ты должен мне всё рассказать!

Он со стоном откидывается на спину и смотрит в небо. Я не могу удержаться, чтобы не окинуть его взглядом в этой новой позе, упиваясь тем, как напрягаются его мускулы при каждом вдохе.

— В последнее время я сталкиваюсь с некоторыми изменениями.

— Изменениями?

— Такое случается в период полового созревания, а затем еще раз в более старшем возрасте. Это моя медвежья часть: она становится очень злой и жестокой по малейшему поводу или вообще без него.

Я вспоминаю и припоминаю разговоры о его особо враждебных годах, в частности, когда он не приезжал домой на праздники.

— Ты ходил в школу для детей-медведей?

Кажется, что это резкая смена темы, но его это не смущает. Он смеется.

— Нет, но это была школа для таких детей, как я — для родителей, которые не могли справиться с отклонениями своих детей или которым было просто насрать, чтобы хотя бы попытаться. — В его глазах вспыхивает гнев. Я жалею, что не могу вернуться в прошлое, обнять того маленького мальчика и стереть все те моменты, когда мне хотелось его пнуть.

— Я так понимаю, тебе там не нравилось?

— Блядь, конечно нет. Это было как в тюрьме, даже хуже, чем в тюрьме. Но именно там я встретил свою стаю.

— Свою стаю?

— Ага, мою группу, так это называется в мире оборотней.

Целый мир? Наверное, в этом есть смысл, не мог же Дерек быть таким один, но я всё равно не могу поверить, что вообще ничего не знала об оборотнях, раз уж Дерек смог найти целую их стаю.

— Так какая связь между твоей стаей и огнестрельным ранением?

— Как я уже говорил, сейчас я прохожу через это изменение. Оно делает меня злым. Мы были в лесу, и я услышал охотников. Мы не должны причинять вред людям, только в случае крайней необходимости или для защиты кого-то из своих, но я сорвался. Я напал на них, оторвал парню руку, получил пулю, а потом меня выгнали из стаи.

— Ты оторвал парню руку? — Наверняка он преувеличивает.

— Ага, она хрустнула в моих челюстях, как стебель сельдерея. — Он смеется, и я вспоминаю, что лежу рядом с хищником. Я убеждена, что он меня не ненавидит, но он только что признался в том, что переживает неконтролируемые изменения. Мне следовало бы испугаться, и всё же мне приходится потереться ногами друг о друга, чтобы получить то самое необходимое трение, которого сейчас жаждет мое тело.

Мой телефон тренькает; я беру его и читаю сообщение от Льюиса на заблокированном экране.

«Привет, как себя чувствуешь? Я скучаю по тебе».

Я выключаю экран и смущенно прячу телефон под бедро. Но недостаточно быстро. Дерек нависает надо мной; в его глазах читается разочарование.

— Ты же знаешь, что слишком хороша для него, правда?

Я отворачиваюсь от его пристального взгляда.

— Нет, не слишком.

— Изабелла…

— Что?

Он хватает меня за челюсть, заставляя смотреть на него.

— Он мудак и идиот.

— Он не идиот.

— Он тебя бросил. Не могу придумать ничего более глупого.

Я покрываюсь мурашками под его хваткой. Мир ускользает, и я растворяюсь в его темных глазах. Не думаю, что он когда-либо говорил мне что-то более приятное. Хотя нет, это неправда: он всегда находил мелкие поводы сделать мне комплимент, а я обычно отмахивалась от них, воспринимая как очередную форму издевательства. Теперь же его слова имеют другой вес — тот, что приковывает моё сердце к месту.

Пространство между нами истончается, его лицо приближается к моему. Мои веки трепещут и закрываются, но прежде чем его губы впиваются в мои, хрустит ветка; я отстраняюсь и замечаю белку, которая проносится через поляну и взбирается на дерево.

Когда я поворачиваюсь обратно к Дереку, он уже идет к ручью. Я успеваю бросить один великолепный взгляд на его задницу, прежде чем он снова превращается в медведя и погружается в воду.

Мне не сидится на месте, и как только он начинает плыть против течения, я иду за ним и останавливаюсь на краю берега. Я ковыряю землю пальцем и переминаюсь с ноги на ногу. Я сбита с толку и не слежу за своими шагами. Мои ступни скользят по мокрому камню и вылетают из-под меня. Я падаю в ручей, успевая опереться на руки.

— Блядь! — кричу я от боли, пронзившей ногу. Дерек подплывает ко мне; я сажусь и осматриваю окровавленную голень.

Он снова трансформируется, но не полностью. Его тело остается в медвежьей форме, а шея и лицо возвращаются к человеческому облику. Он цокает, бережно обхватывая мою ногу своими медвежьими когтями.

— Посмотри, что ты натворила.

Странное зрелище: монстр, ухаживающий за моей раной. Он прижимает свою пушистую лапу к порезу.

— Ауч! Какого хера? — Я пытаюсь отстраниться.

Он хватает меня за лодыжку и притягивает обратно к себе; моя задница скрежещет по речным камням.

— Хватит вести себя как ребенок. — Он держит меня на руках так, словно я именно ребенок и есть.

Мои щеки горят. Мое тело пылает.

— Я не веду себя как ребенок. Ты сделал мне больно.

Пространство между нами становится густым, пока я смотрю ему в глаза, прижатая телом к его пушистой груди.

— Заплачешь? — спрашивает он почти шепотом. Он никогда не может удержаться от того, чтобы не подразнить меня. Боже, как же я ненавижу то, как реагирует мое тело, практически вибрируя в его руках.

— Нет, — говорю я, мои веки тяжелеют.

Он наклоняется, скользя губами по моим щекам, пока не добирается до мочки уха.

— Я дам тебе повод для слез. — Он кусает меня за шею. Я вскрикиваю, но затем он целует место укуса, заставляя меня застонать от удовольствия. Это ощущение перекрывает боль в ноге, требуя к себе всего моего внимания. Я обвиваю его руками, и мои глаза закрываются.

Его руки снова становятся человеческими; одной из них он отодвигает ткань моего топа и перекатывает затвердевший сосок между пальцами. Его вторая рука скользит вниз по моему телу, освобождая мою киску от плавок бикини и отыскивая влагу между ног.

— А как же заставить меня плакать? Разве ты не собираешься сделать мне больно?

— Мне не нужно делать тебе больно, чтобы заставить тебя плакать, Изабелла. У тебя и так скоро будут слезы. — Он перебирает мой клитор, играя на моем теле, словно он именно для этого и создан. Проходят считанные секунды, и я уже прерывисто дышу, а мои внутренности по консистенции становятся такими же, как вода вокруг меня. Я стараюсь этого не делать, но всё равно вскрикиваю, и слезы текут по моим щекам, как он и обещал.

Он не ждет ни секунды, переворачивает меня и наваливается сверху; большая часть моего тела погружена в воду, но грудь плавает на поверхности, пока он играет с моим соском. Его вторая рука направляет член к моему входу.

Волна страха накатывает на меня, когда я чувствую его головку. У него всегда был массивный член, но сейчас он в основном в своей медвежьей форме. Он больше обычного — во всех смыслах.

Я тянусь назад, впиваясь ногтями в его мех.

— Дерек! — Я хочу сказать ему, чтобы он подождал, что, кажется, я не смогу его принять, но не успеваю выдавить ни слова: он с силой входит в меня, растягивая до предела. Я кричу, перед глазами всё плывет. Я уверена, что сейчас умру, что меня разорвет пополам, но каким-то образом прихожу в себя. Нет, не прихожу в себя — всё намного, намного лучше. — О, боже мой. Так. Блядь. Охуенно.

— Ты была создана для меня, Изабелла.

Я слишком невменяема от боли, чтобы полностью осознать его слова, но что-то внутри меня исцеляется — иронично, учитывая, что мои внутренности сейчас буквально перестраивают, — словно я ждала этих слов всю свою жизнь. Что я что-то значу для кого-то. Что я на своем месте.

Он не останавливается. Он словно дикое животное, когда толкается в меня, получая свое удовольствие, но при этом продолжая играть на мне, как на арфе, заставляя меня петь. Я достигаю края как раз в тот момент, когда он изливается в меня, растягивая меня еще сильнее, чтобы удержаться внутри. Конечно, это больно, но боль быстро переходит в удовольствие, достаточное, чтобы довести меня до такой точки экстаза, о существовании которой я даже не подозревала.

Как только мой второй оргазм проходит, я вспоминаю, кто он, кто я, и что всё это значит. Он держит меня на весу, поглаживая мои волосы и радостно бормоча мне на ухо. Вдалеке щебечут птицы, свет играет на поверхности воды — всё идеально, вот только это не так, потому что, что бы ни говорило мне моё переполненное чувствами сердце, Дерек по-прежнему мой сводный брат. Мой сводный брат-медведь.