Глава 7

Несмотря на непрекращающиеся всплески шума из-за стены, я еще никогда не чувствовала себя такой одинокой. Я думала, что он придет за мной — глупая мысль. Во всем этом не было никакого смысла. Мне следовало бы сгорать от стыда из-за своих действий. В смысле, он мой сводный брат, но в голове не осталось места ни для чего, кроме вопросов. Почему он так спешно меня выставил? И самое главное, во что, черт возьми, он превратился на моих глазах? Чем больше я прокручиваю это воспоминание, тем меньше могу списать его на игру света или помутнение рассудка.

В Дереке было что-то другое — что-то, что привело его в ужас, когда он решил, что я это заметила. В детстве всегда казалось, что какая-то его часть скрыта от меня. Мои родители держали его на расстоянии, относились к нему так, словно он опасен. Я всегда думала, что дело в его жестокой натуре, в той его части, которая, казалось, концентрировалась на ненависти, особенно когда дело касалось меня. Но после вчерашнего я не могу не задаваться вопросом, нет ли в Дереке чего-то еще — чего-то почти сверхъестественного. Сумасшедшая идея. Наверное, навеянная этими проклятыми сиреневыми стенами или просто полной изоляцией в целом.

Из соседней комнаты вырывается еще один взрыв стонов. Ему больно. Вероятно, я ничуть не улучшила ситуацию, хоть и помогла ему сменить повязки. У меня возникает соблазн проверить, всё ли с ним в порядке, и снова предложить помощь, но я слишком смущена, сбита с толку и напугана, чтобы делать что-либо, кроме как прокручивать в голове воспоминания в безопасности своей комнаты.

С наступлением ночи всё в моей голове становится громче. Я пытаюсь уснуть, пытаюсь смыть свои вопросы, но каждый звук от Дерека из-за стены заставляет мои мысли метаться, делая сон недостижимым. В конце концов я оставляю свои попытки и вытаскиваю себя из комнаты. Возможно, если я набью живот, мне будет легче заснуть.

Я щелкаю выключателем на кухне, и тишина приветствует меня, как старый друг. Несмотря на косметические изменения, всё кажется ностальгическим. У меня много воспоминаний о том, как я была одна на этой кухне. То, что мои родители в командировке, не в новинку. Большую часть моей жизни они разъезжали по различным конференциям и съездам по воспитанию детей, чтобы выступать с речами и светиться на публике. Я рано научилась жить самостоятельно, и сейчас вспоминаю, каково это было все те годы назад.

К счастью, мама забила холодильник перед отъездом, так что я отправляюсь на поиски идеального ночного перекуса. Несмотря на множество органических продуктов, мне безумно хочется только одного. Я наливаю себе стакан молока, подхожу к шкафчику и достаю целую банку арахисовой пасты. Первая же ложка во рту мгновенно наполняет меня забытым блаженством, и я запиваю ореховый вкус большим глотком холодного молока. Я успеваю съесть всего пару ложек, когда кто-то спускается с последней ступеньки на кухню. Я напрягаюсь, чувствуя себя застигнутой врасплох.

— О, прости. Я не знал, что ты не спишь. — Он без рубашки, напряжен — такой уязвимый и совсем не похожий на себя обычного, бездушного.

— Всё нормально, — говорю я, прикрывая набитый рот.

Он застенчиво улыбается и потирает заднюю часть шеи, не сдвигаясь с места.

— Будешь? — предлагаю я, не зная, что еще сказать. Если мне придется еще хоть секунду пялиться на него, такого растрепанного и наблюдающего за мной, не думаю, что смогу сделать следующий вдох.

Его глаза расширяются. Я сама удивлена своими словами не меньше него. Подобные мимолетные моменты вежливости для нас не норма, но сейчас всё явно изменилось, и он кажется таким безоружным, что я не могу не проявить к нему каплю доброты, как бы он того ни не заслуживал.

Он не отвечает, но садится на стул рядом со мной. Я передаю ему банку, и он тянется за моей ложкой. Я уже собираюсь сказать ему, чтобы взял свою, но после всего случившегося обмен слюной — это меньшая из наших проблем.

— Всё еще твой любимый ночной перекус? — спрашивает он, проглотив здоровенный кусок. На уголке его губы остается след от арахисовой пасты.

— Ты помнишь, как я ела арахисовую пасту?

Он смеется. — Ага, меня всегда бесило, когда по утрам я шел готовить себе обед и находил пустые банки.

— Эй, я никогда столько не ела.

— В начале месяца еще как ела.

— В начале месяца?

Он сосредотачивается на том, чтобы зачерпнуть еще ложку. — Ага, я предполагал, что это в твои эти дни.

— Ты отслеживал мои месячные? — Я не могу сдержать вырвавшийся у меня смешок. Это просто так нелепо.

Его щеки вспыхивают румянцем — оттенок, которого я, кажется, никогда раньше не видела, и он странным образом меня гипнотизирует. — Нет, я просто догадывался.

— Странно, бро.

Выражение его лица меняется.

— Я тебе не бро.

Я чувствую себя дерьмово. Он просто пытался поддержать легкий разговор, а я всё испортила, сделав его неловким. Повисает тяжелое молчание, и у меня возникает соблазн сбежать обратно в свою комнату и запереть дверь, но Дерек прочищает горло и передает банку арахисовой пасты мне.

— Я хочу извиниться за прошлую ночь.

— За какую именно часть? — Я слизываю пасту с ложки.

— За всю.

— Ага.

Мы не отрываем взглядов друг от друга, пространство между нами становится тягучим. Он приоткрывает губы.

— Но в основном за конец.

Я киваю, в горле встает тяжелый ком.

— Точно. Что ж, давай просто притворимся, что этого не было. Всего этого.

Он кивает, и тишина дома обступает нас со всех сторон. Он встает и направляется к холодильнику, открывает его и достает пиво.

— Будешь?

Я пожимаю плечами.

— Давай.

Он берет еще одну бутылку, держит их обе в одной руке, пока открывает ящик и достает открывалку.

— Я думал, ты не любишь пиво.

— Когда мне было семнадцать, оно не было моим фаворитом.

— А сейчас? — Он открывает их и пододвигает одну ко мне.

Я делаю долгий глоток и пожимаю плечами.

— Нормально. Льюис ненавидел его, поэтому я пила его нечасто, но иногда, в жаркий день в городе, мне безумно хотелось этой простоты.

— Он идиот.

— Многим людям не нравится вкус пива.

— Нет, не из-за этого.

— Ты даже не встречал этого парня.

Он пожимает плечами и делает долгий глоток своего напитка, его кадык гипнотизирует меня.

— Я всё равно знаю, что он идиот.

— Вообще-то он до раздражения умный.

— Можно быть умным на бумаге и при этом оставаться идиотом.

— Наверное.

— Я знаю это. — Он подмигивает мне, и всё мое тело вспыхивает. Я выпиваю половину бутылки залпом, алкоголь быстро впитывается в кровь.

Дерек пожимает плечами.

— Кроме того, идиоты всегда были в твоем вкусе.

— Вовсе нет!

— Ой, да ладно! Тебе нравились тупые и горячие.

— Ничего подобного!

— Сто процентов, да.

— Ладно, а что насчет тебя?

— Ауч. Я, может, и горяч, но я не идиот.

Я прыскаю со смеху, выплевывая пиво, забираюсь на столешницу и устраиваюсь поудобнее, подтягивая колени к груди.

— Нет, я имею в виду, что ты любил тупых девок!

— Ага, я никогда и не притворялся, что это не так.

— И почему тебе можно, а мне нельзя?

Он присоединяется ко мне на столешнице, подползая ближе, пока наши колени не соприкасаются.

— Потому что я это признаю, и я никогда не съезжался ни с одной из них, притворяясь, что это может продлиться долго. — Он чокается горлышком своей бутылки с моей и делает еще один долгий глоток.

— А как насчет Кришелл? — с улыбкой спрашиваю я, отпивая пиво.

— А что с ней?

— Она тебе нравилась, потому что была тупой?

— Ты считаешь свою лучшую подругу тупой?

— Она мне больше не лучшая подруга.

— Ты считала её тупой, когда она была твоей лучшей подругой?

Я поднимаю взгляд к потолку, распутывая невидимые нити воспоминаний о нашей дружбе.

— Ну, я была умнее её.

Дерек смеется.

— Какая же ты самоуверенная стерва.

— Эй, я не стерва!

Он фыркает.

— Еще какая стерва. Это типа твоя фишка.

— Нет у меня никаких фишек.

— Есть. И все это знают. В тебе всегда была эта отстраненная фишка: я знаю, что я горячая, и никто не смеет меня тронуть.

Мои щеки вспыхивают.

— Это неправда.

— Поверь мне, мне об этом все уши прожужжали.

— Люди говорили тебе это обо мне?

Он усмехается.

— Ага, постоянно, блядь.

— И что ты отвечал?

— Ничего.

— О.

— Я бы их просто придушил.

Я смеюсь.

— Нет, не стал бы.

— Изабелла, ты же знаешь, что стал бы. — Он улыбается, обнажая свои ровные жемчужно-белые зубы. Меня удивляет, что после стольких лет постоянных неприятностей ему удалось сохранить их в целости.

Я возвращаю свое внимание к почти пустой банке из-под арахисовой пасты. Черт, может, я и правда ем её слишком много. Я пододвигаю её обратно к нему в надежде, что он спасет меня от остатков.

— Так вот почему ты тогда переспал с Кришелл? Потому что она была горячей и тупой?

Он смеется.

— Нет.

— А почему тогда?

Его захмелевший взгляд фокусируется на мне.

— Разве не очевидно?

— Не особо.

— Я хотел добраться до тебя.

Я цокаю языком.

— Почему ты меня так ненавидишь?

Он качает головой.

— Не потому, что я тебя ненавидел. Я хотел посмотреть, будешь ли ты ревновать.

— Зачем?

— Я жаждал и жажду любого внимания, которое ты мне уделишь, даже если оно негативное. — И как его губы оказались так близко к моим? Пустая пивная бутылка в руке служит напоминанием о том, почему в комнате так легко, почему я никак не могу вспомнить, ради чего я вообще когда-либо боролась с влечением к нему. Я готова впиться в его губы, позволить его огню поглотить меня, но тут он улыбается и отодвигается на волосок, ровно настолько, чтобы я заметила дистанцию, которую он пытается создать между нами. Это немного злит, но так явно будет лучше.

— Будешь еще одну? — спрашивает он, указывая на мою пустую бутылку.

— Нет, меня уже и так слишком сильно развезло. Если я не буду осторожна, у меня снова начнутся галлюцинации.

Его глаза расширяются.

— Что значит снова?

Я с улыбкой качаю головой.

— Это так глупо. Прошлой ночью я представила тебя кем-то другим. Сама не знаю почему.

Он подается вперед.

— Кем-то другим?

— Должно быть, всё дело в освещении, но мне показалось, что ты превратился в некое животное. — Я смеюсь, но, вглядываясь в его лицо, не замечаю ни капли ответного веселья. — Я не пытаюсь тебя обидеть. Я не имею в виду, что ты выглядел уродливо. Мне показалось, что я видела настоящее животное, с клыками и шерстью.

Он молчит, его лицо не выражает никаких эмоций.

— Но это было бы полным безумием, так что очевидно, у меня просто случилось кислородное голодание мозга или типа того.

Он ничего не говорит.

— Почему ты на меня так смотришь?

— Думаю, пришло время тебе узнать.

— Узнать что?

— Да брось. После всех этих лет, проведенных под одной крышей, ты ни разу не замечала, что я другой?

— Мы почти не жили под одной крышей, и что значит другой?

Он цокает языком и откидывается назад, опираясь ладонями о столешницу.

— Изабелла, ты видела мой узел.

— И я должна знать, что это такое?

— Он есть у многих млекопитающих.

— Да, но не у людей.

Он улыбается.

— Именно.

У меня вырывается натянутый смешок.

— Так что ты хочешь этим сказать? Что ты не человек?

— Не совсем.

Я отшатываюсь назад.

— Что это за чушь? Ты издеваешься надо мной?

— Изабелла, у тебя когда-нибудь раньше были галлюцинации? Почему ты сомневаешься в том, что видела?

— Нет, но я и оргазма такого раньше не испытывала, так что несложно представить себе незначительный сбой в работе мозга.

При этих словах время останавливается. У Дерека отвисает челюсть, а его обнаженная грудь тяжело вздымается. Упоминание о моем оргазме делает всё вокруг тяжелым. Что еще можно сказать после такого признания? Мы не можем притворяться, что этого не было. Как мы вообще можем говорить о чем-то другом теперь, когда эти слова прозвучали в открытую? Он может сколько угодно пытаться убедить меня в том, что он монстр или типа того, но всё, о чем я могу думать, — это то, как он ощущался между моих ног, и по выражению его лица я могу сказать, что он думает о том же.

Момент рушится, когда он приоткрывает губы.

— Какая жалость.

— Что?

— Для меня это были минимальные усилия — раненого и расфокусированного — и это был твой лучший раз?

— Я сказала лучший за последнее время, прошу прощения.

Он встает на колени, переползая то небольшое пространство, что нас разделяет. Вряд ли это полезно для его раненой руки, но, похоже, его это не волнует, когда он нависает надо мной. Как только его губы оказываются у раковины моего уха, он шепчет:

— Хочешь лучше?

У меня кружится голова от его дурманящего запаха. Слава богу, я всё еще способна кивать. Его губы впиваются в мои, и мои руки обвивают его шею, притягивая его ближе. Он целует меня с каким-то благоговением; на его губах вкус арахисовой пасты и пива. Кисть его раненой руки убирает с моего лица выбившиеся пряди волос, прежде чем очертить линию челюсти. Он спускается по моей шее.

Раньше, в его спальне, наши объятия были поспешными и полными решительного разрушения. Сейчас всё сразу же ощущается иначе, даже трепетно, словно ему нужно что-то доказать.

Его прикосновения спускаются ниже, задевая ключицы, выглядывающие из-под пижамы. Он расправляется с пуговицами на моей рубашке, мучительно медленно вжимая меня спиной в гранитную столешницу, наползая на меня сверху. Он накрывает ладонями мою освобожденную грудь, перекатывая затвердевшие соски мозолистыми пальцами. Я судорожно глотаю воздух под его губами, не в силах сдержать стоны.

Он опускает губы к моему уху, его щетина щекочет кожу.

— Черт, какая же ты отзывчивая. Ты меня ненавидишь, так что у тебя нет причин притворяться, что тебе нравится больше, чем есть на самом деле.

Я слишком обезумела, чтобы отвечать. Всё, что я могу делать, — это стонать.

— Боже, я бы мог заставить тебя кончить прямо так, да? Твой бывший, должно быть, был чертовски хуевым в постели, если тебе достаточно только этого.

Я выгибаюсь навстречу ему.

— Пожалуйста, — умоляю я. Острая потребность в большем тяжелым грузом давит на нервы.

— Пожалуйста? — Он посмеивается, перехватывая мой взгляд, пока его рука спускается ниже. — Черт возьми, Изабелла. Тебе идет умолять. — Его рука ныряет под резинку моих шорт, сразу же отыскивая мой влажный жар. — Блядь, Изабелла. — Он стонет, оставаясь неподвижным, словно его движение по мне — это слишком даже для него самого. Я толкаюсь бедрами навстречу, требуя большего. — Такая, блядь, отчаянная. Обожаю это. — Он погружает в меня пальцы, мягко поглаживая.

— Господи Иисусе! — вскрикиваю я.

Его рот снова накрывает мой, и он проглатывает мои крики, всё еще скользя пальцами по моим скользким долинам.

— Я, блядь, так хочу сцепиться с тобой в узел, — говорит он прямо мне в рот, слова едва различимы. Я понятия не имею, о чем он говорит, но боже, я тоже этого хочу.

— Трахни меня, — умоляю я.

— Еще нет. — Он переносит два пальца на мой клитор, а еще два вводит внутрь меня.

— Блядь! — кричу я. Проходит всего несколько секунд, прежде чем я уже несусь к краю. Это настолько резко, что сдержать гортанные стоны просто невозможно. Мне следовало бы сгорать со стыда, но стоны Дерека смешиваются с моими, и его рот выпивает мои звуки. Он не останавливается, пока я не затихаю.

Туман рассеивается, и я распахиваю глаза, обнаружив, что Дерек смотрит на меня сверху вниз. Я тянусь к его татуированной шее, снова притягивая его к своим губам и одновременно пытаясь высвободить его член.

— Трахни меня, — шепчу я ему в губы: мой оргазм ничуть не утолил глубоко укоренившуюся потребность быть заполненной им.

Он отстраняется.

— Хочешь залететь?

— Что? Нет!

Он посмеивается.

— Тогда мне, наверное, не стоит тебя трахать.

Я закатываю глаза.

— Я пью таблетки.

Он поджимает губы и изучает меня.

— Хм. Думаю, это сработает. — Одним махом он стягивает с меня пижамные шорты, и моей заднице становится холодно на столешнице. Я приподнимаюсь на локтях, едва успевая заметить, как он высвобождается из своих черных пижамных штанов; его член огромен и поблескивает от смазки. Он снова нависает надо мной, прижимая к поверхности. Он дышит мне в шею, пристраивая свой член к моему входу. Я напрягаюсь, желая, чтобы он заполнил меня, но он смеется, прижимаясь ко мне. — Я, блядь, разорву тебя пополам, если ты так сделаешь.

— Ой, да заткнись ты. Не такой уж ты и огромный.

— Хм, похоже, тебе нужно проверить зрение. — Он вводит головку, и я вскрикиваю.

— Твои маленькие руки — это иллюзия, — говорю я сквозь ослепительное удовольствие.

— Вот так. — Он с силой входит в меня на всю длину, и у меня мутится в глазах. Это чертовски больно, но я напрочь забываю о боли, когда он начинает двигаться туда-сюда.

— Пошел ты! — стону я.

Он улыбается, уткнувшись мне в шею:

— Слишком занят тем, что трахаю тебя. — Он ускоряется, словно не в силах сдерживаться. Ненавижу признаваться в этом даже самой себе, но он гораздо больше любого мужчины, что у меня когда-либо был. Я еще никогда не чувствовала себя так близко к краю только от проникновения, особенно после недавней разрядки. Меня бесит, что я вот-вот доставлю ему удовольствие вторым оргазмом. Я цепляюсь за него, на удивление отчаянно нуждаясь в большем, в чем-то, чему я не могу дать название.

— Я близок. Сначала будет больно.

— Что будет больно? — В последнюю секунду он перехватывает мой взгляд, его глаза расширены от паники. Но уже слишком поздно. Его рот искривляется от наслаждения, когда он кончает внутри меня, меняясь прямо на моих глазах. По его коже расползается шерсть. Нос вытягивается. На макушке появляются уши. Всё его тело увеличивается в размерах, зажимая меня в клетку. Пока он изливается в меня, что-то растягивает мой вход. Я кричу — не от удовольствия, а от гигантского, блядь, медведя, оказавшегося на месте моего сводного брата.

Мой сводный брат превратился в медведя.

Мне бы следовало оттолкнуть его, бороться за свою жизнь хотя бы в последние мгновения, но по мере того, как он всё больше расширяется внутри меня, боль быстро сменяется всепоглощающим удовольствием. Эйфория затуманивает рассудок, когда меня накрывает вторым оргазмом. Я никогда не испытывала ничего столь восхитительного. Боюсь, что если я выживу, то стану зависимой. Мои крики ужаса быстро превращаются в крики чистого наслаждения. Я не могу оторвать взгляд от нависающего надо мной медведя. Это не может быть правдой. Должно быть, я сошла с ума, но, когда его толчки прекращаются, в голове снова проясняется, и медведь передо мной медленно тает, снова превращаясь в человека, Дерека, а я осознаю правду. Я только что трахнулась со своим сводным братом. Со своим сводным братом, который по совместительству оказался настоящим животным.