Глава 6

Дело дошло до того, что я всерьез подумываю перекрасить стены в своей комнате. Я читала статью про розовый Бейкера-Миллера. Не помню всех деталей, но суть в том, что какой-то ученый обнаружил, что определенный оттенок розового снижает силу и агрессию, поэтому в психбольницах стены стали красить именно в него. Как оказалось, со временем пациенты, окруженные этим цветом, становились, наоборот, более агрессивными. Мои стены покрашены в сиреневый цвет, выбранный на летних каникулах перед девятым классом, когда я была полна решимости облагородить атмосферу вокруг себя. Я почти уверена, что открыла новый научный феномен, потому что этот оттенок сводит меня с ума. Возможно, дело в постоянном пребывании в четырех стенах моего детства, но я решила во всем винить цвет. Если мне придется просидеть в этой проклятой фиолетовой комнате еще хоть секунду, я закончу тем, что побреюсь налысо и стану SoundCloud-рэпером.

Телефон брякает. Я уже перестала надеяться на что-то хорошее, получая уведомления. Это никогда не предложение о работе, только мошенники и спам. На удивление, это сообщение. В последнее время я получаю их не так уж много. От Кришелл.

«Привет, подруга! Хотела узнать, не хочешь ли ты составить нам с Рэйчел компанию на костюмированной вечеринке в «Цинке» в эти выходные?!»

Я в шоке от того, что люди до сих пор ходят в этот клуб. Он находится в часе езды от города, но это единственное место поблизости, куда можно выбраться на ночь глядя. Мы с Кришелл ходили туда однажды в старших классах, раздобыв отстойные фальшивые удостоверения. Вышибалу не особо волновало, что я явно не Ребекка Эванс, как гласило мое удостоверение, да он и не поднимал глаз выше моей груди, так что проскользнуть внутрь было проще простого.

Ночь тусовок с алкоголем в крови — идеальное решение после дерьмовых нескольких недель, но после встречи с ней я с опаской принимаю приглашение. Кришелл милая — милее меня, и даже если она кажется поверхностной и предала меня в старших классах, она не заслуживает того, чтобы я её избегала. Просто на душе тяжело от всей той новой информации о Дереке, которую она вывалила на меня на прошлой неделе. И после того, что случилось на днях, мне совершенно не нужно, чтобы он занимал мои мысли больше, чем уже занимает.

Словно призванный самим сатаной, по ту сторону моих, очевидно, бумажных стен раздается стон. Да, мне нужно свалить из этого гребаного дома. Я набираю ответ: «Я в деле! Осталось только придумать, что надеть».

Я тянусь за наушниками, готовясь заглушить очередной сеанс дрочки, но он стонет снова. На этот раз я понимаю, что это стон не от удовольствия, а от боли. Я встаю, крадучись подхожу к стене и прижимаюсь ухом к прохладной фиолетовой поверхности. Дерек тяжело дышит, подавляя крики. Мне должно быть плевать, но ноги сами несут меня к двери, а затем — к комнате Дерека. Я стучу, костяшки пальцев едва касаются дерева. В ответ тишина, и я внутренне сжимаюсь от своего глупого решения. И прямо перед тем, как я собираюсь отступить, дверь Дерека распахивается. Он стоит передо мной без рубашки, с окровавленной повязкой на плече. Его волосы еще более растрепаны, чем обычно, а темные глаза затуманены серым.

— Выглядишь как кусок дерьма.

Он напрягается и пытается закрыть дверь.

— Подожди! — говорю я, прежде чем он скроется из виду, и делаю шаг ближе. — Ты в порядке?

Он морщится.

— А тебе какое дело?

Я смотрю на его повязку.

— Что бы ты там ни делал, ты делаешь только хуже.

— Повторяю, тебе какое дело?

Я сжимаю кулаки.

— Потому что если ты сдохнешь от сепсиса, моя комната пропахнет, так как наши стены, судя по всему, сделаны из туалетной бумаги.

— Не волнуйся, я выпрыгну из окна прямо перед тем, как откинуть копыта.

— Вау, как великодушно и совсем на тебя не похоже.

— Ты права, забей. Я сдохну прямо здесь и буду преследовать тебя в виде призрака. — Он снова пытается закрыть дверь, но я протискиваюсь внутрь. — Серьезно, просто позволь мне помочь.

Он с минуту изучает меня.

— Ладно. — Он направляется к кровати и тяжело садится. Его потные мускулы блестят в тусклом свете прикроватной лампы. — Я пытаюсь почистить повязку и надеть футболку. — Он пытается скрестить руки, но морщится от боли.

Я замечаю мазь и чистую марлю на комоде рядом со мной, беру их, подхожу к его окну и поднимаю жалюзи. Он шипит от боли, когда внутрь проливается солнечный свет.

— Ты что, вампир?

Он усмехается — странный звук, от которого мой желудок делает кульбит.

— Что-то вроде того.

— Ну, тебе придется немного погореть на солнце, потому что мне нужен свет. — Я сажусь рядом с ним и тянусь к его плечу. Он отшатывается, словно я собираюсь его ударить. — Господи Иисусе, неужели так больно?

— Да, — отвечает он, стискивая зубы, чтобы скрыть боль.

Я пододвигаюсь ближе, склоняясь над ним. — Ну, может, хватит тренироваться и делать всякие вещи, от которых становится только хуже. — Я не могу сдержать румянца на щеках, когда прикасаюсь к его повязке, осторожно оттягивая края.

— Перестал бы, если б мог.

Я отклеиваю лейкопластырь, открывая огнестрельную рану, кровоточащую и с рваными краями. Я шиплю.

— Тебе повезло, что я нормально переношу вид крови, потому что выглядит это паршиво.

— И ощущается паршиво.

Я распыляю коричневую жидкость на чистую марлю и медленно прикладываю её к ране.

— Блядь! — орет он, мышцы натягиваются до предела.

— Извини, я не пытаюсь сделать тебе больно. — Я тянусь за пластырем и аккуратно приклеиваю белый материал к его коже.

Между нами повисает неловкое молчание, пока я тщательно прижимаю все края его повязки. Он прочищает горло.

— Я хотел извиниться. — Я чуть не падаю в обморок от шока, мои глаза расширяются, когда я вглядываюсь в него. Он мог иметь в виду что угодно. Он снова прочищает горло и продолжает: — За то, что случилось на днях в моей комнате…

Мне хочется, чтобы он замолчал, его слова и воспоминания уже бросают меня в жар.

— Всё в порядке. — Я качаю головой и продолжаю возиться с повязкой.

Его лицо искажается, когда я нажимаю чуть сильнее. — В последнее время я сам не свой, и из-за ранения мне трудно мыслить ясно.

— Неважно. — Повязка наложена, и у меня появляется момент, чтобы осознать свое положение. Я так волновалась, как бы не причинить ему боль, что не заметила, как оказалась практически стоящей у него на коленях, оседлав одно широкое татуированное бедро, нависая над потоком чернильных узоров. Мой взгляд цепляется за его вздыбленные спортивные шорты. Я резко втягиваю воздух и перехватываю его взгляд, но уже слишком поздно. Он меня спалил. Его губы изгибаются в уничтожающей улыбке. Всё моё тело горит, я сгораю со стыда, но не отстраняюсь.

— Увидела что-то, что тебе понравилось? — Его тон — приглушенный шепот. Губы приоткрываются, и кажется, будто плотный газ вытеснил весь воздух из комнаты.

— Заткнись, блядь, — говорю я, с треском проваливая попытку притвориться невинной овечкой. Я пытаюсь отстраниться, но его руки ложатся мне на поясницу, удерживая на месте.

— Какая же ты ссыкуха. — Слова срываются с его губ.

— А как же твои недавние извинения за тот вечер?

— Да, мне всё еще жаль, но ты же явно сгораешь от любопытства, что там у меня под шортами, и даже не можешь признаться в этом самой себе.

— Ничего я не сгораю.

— Тогда слезь с меня.

— Я пытаюсь.

— И это всё, на что ты способна? Я знаю, что ты сильнее.

Я слабо дергаюсь назад, но его хватка усиливается, удерживая меня за талию.

— Давай, постарайся получше. Или сделай то, что действительно хочешь, и посмотри, что под моими шортами. Ты должна это сделать ради себя самой. Ты же практически пускаешь слюни.

Я всегда была азартной, особенно когда дело касалось Дерека. Он дразнит меня, и мне бы следовало сопротивляться или превратиться в уязвимую, слабую размазню от его намеков, но я не делаю ни того, ни другого. Его провокации придают мне смелости. Да, я хочу доказать ему, что я не ссыкуха, но дело в чем-то большем. Я хочу увидеть его во всей красе, и мое тело дрожит от вспыхнувшего предвкушения.

Прежде чем у меня появляется шанс подумать, я тянусь к нему, не разрывая зрительного контакта, и высвобождаю его из шорт. Я упиваюсь шокированным и беспомощным выражением, которое проступает на его лице, а затем перевожу взгляд на обжигающий член, занимающий слишком много места в моей руке.

Кришелл была права — он огромный, и у меня закипает кровь от того, что это первая мысль, пришедшая мне в голову. Его ствол гордо торчит, толстые вены бегут к выдающейся головке. Я не могу сдержать слюноотделение при мысли о том, как он входит в меня. Боже, я, должно быть, отчаянно нуждаюсь в разрядке. Желание почти затмевает мой разум — почти. Что-то не так.

— Что это? — указываю я. Слава богу, я могу хоть чем-то его смутить.

— Член. — Он ухмыляется и откидывается назад, опираясь на вытянутую руку.

Самоуверенный ублюдок.

— Нет, что это у основания? — Я не могу оторвать взгляд от дополнительного утолщения в конце его ствола.

Его взгляд на мгновение метнулся к собственному члену.

— Дополнительное удовольствие.

— Тебе бы показаться врачу.

— Поверь мне. Я чист. — Он подается вперед, обдавая мою шею призрачным дыханием. — И еще никто не жаловался на мой узел.

Я резко отшатываюсь.

— Твой узел? Ты что, гребаный пес?

— Хуже.

Он улыбается, насмехаясь надо мной и облизывая губы.

— Теперь тебе страшно?

— Нет.

— А выглядишь напуганной.

— Я испытываю отвращение.

— Хуевая из тебя лгунья.

— Как скажешь, если от этого тебе легче. — Я пытаюсь встать, но он тянет меня вниз, и я не могу сдержать едва заметного толчка бедрами о его большое бедро и сдавленного вздоха, сорвавшегося с моих губ.

Он цокает языком.

— Какая ссыкуха. Я знаю, что ты не отсосешь. Ты же такая ханжа. — Он пьян от собственных слов. Они срываются с его губ не так, словно он меня дразнит, а так, словно он заманивает меня, умоляя восхитительным заклинанием.

Он слишком хорошо меня знает — лучше, чем должен. И это работает — его вкрадчивые слова стаскивают меня с его колен и опускают на пол, заставляя протиснуться между его коленями. Я загипнотизирована его широко распахнутыми глазами и отвисшей челюстью. Вероятно, впервые в своей чертовой жизни он лишился дара речи, и от этого я чувствую себя всемогущей — чувство, незнакомое мне за последние пару недель. Я беру его в руку, и он издает стон, низкий и полный похоти.

Я не разрываю наш напряженный зрительный контакт, опускаясь ниже, беру его в рот и медленно скольжу губами вниз по его толщине. Я не останавливаюсь, пока не дохожу до самого конца, до того самого узла, о котором он говорил. Может, это какая-то модификация, типа пирсинга на члене. Мне бы следовало уделить больше времени размышлениям о его странностях, но я обезумела от похоти, которая заставляет меня двигать головой вверх-вниз, трахая его своим ртом так, будто я умираю от голода.

Мои кудри соскальзывают с плеча, щекоча щеки, но я не останавливаюсь. Дерек подается вперед, и я наблюдаю, как напрягаются мышцы его пресса. Он собирает мои волосы в руку, заглаживая пряди в хвост. И тянет. Я бросаю на него взгляд снизу вверх, всё еще не прекращая своих движущих голову движений. Он смотрит на меня сверху вниз; губы приоткрыты, в глазах искрится полнейший трепет. Я растворяюсь при виде его крупного тела, затененного тусклым светом, которое зажимает меня в клетку. Я ускоряю темп, жаждая увидеть, как доведу его до грани. Я становлюсь свидетелем того, как эйфория стирает жесткость с его черт, но прежде чем он сдается, его глаза расширяются.

Всё происходит слишком быстро — он дергает меня за волосы, оттаскивая от себя; единственное, что нас связывает — это ниточка моей слюны.

— Что… — Я даже не успеваю договорить. Дерек тянет меня на кровать, с силой впечатывая в одеяла и переворачивая на спину. Он подтягивает мои ноги к себе и опускается на колени на краю кровати.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, уже задыхаясь, приподнимаясь на локтях. Этот идиот наверняка снова растревожил свою рану.

Он проводит одной разрисованной татуировками рукой по моему бедру, дотягивается до моих пижамных шорт и стягивает их с моих ног.

— Моя очередь. — Он улыбается, и будь он проклят за то, что так чертовски хорошо смотрится между моих ног. Он раздвигает меня пальцами, и я извиваюсь. Одно дело — взять его в рот в качестве извращенной формы мести; и совсем другое — когда он возвращает сексуальный должок и выглядит при этом таким жаждущим. Я чувствую себя уязвимой и нервничаю, и хотя я больше всего на свете хочу, чтобы он продолжал начатое, рациональная часть меня понимает, что это должно прекратиться.

Впрочем, у меня нет времени на раздумья. Он компенсирует неуверенность, прижимаясь ртом к моему центру: никаких дразнящих ласк, никаких проверок — только животный голод, с которым он впивается в меня языком. Я вскрикиваю, сдаваясь и откидываясь на его кровать, сразу же окутанная мускусным, но на удивление чистым запахом его постельного белья.

Должно быть, всё дело в осознании того, что мы абсолютно одни, но я растворяюсь в моменте, позволяя ему делать со мной всё, что он захочет, и, черт возьми, он справляется со своей задачей фантастически, поглощая мое возбуждение так, будто умирает от жажды, а я — гребаный фонтан «Эвиан».

Он отстраняется и вглядывается в мои глубины.

— Как мед, — шепчет он, прежде чем вернуться к своему занятию.

Возможно, виной тому недостаток близости в моей жизни, его слова или то, насколько неуместна вся эта ситуация, но я понимаю, что приближаюсь к краю быстрее, чем могла ожидать.

— Господи Иисусе, — шепчу я. Я хотела молчать, не доставлять ему удовольствия слышать моё наслаждение, но не могу. Это слишком охуенно.

Он стонет прямо в меня, сильнее надавливая языком на мой клитор, в идеальном ритме вводя и выводя пальцы. Я снова приподнимаюсь на локтях, горя желанием наблюдать за ним. Его шорты спущены, и он неистово дрочит. Впечатляет, что он может доставлять удовольствие себе и так эффективно вылизывать меня, и всё это с травмированным плечом. Один его вид доводит меня до предела, и моё тело превращается в быстро тающее масло. Я вскрикиваю, содрогаясь в конвульсиях, не отстраняясь, пока смотрю, как он бесконтрольно дергается — поддаваясь собственной разрядке.

Что-то происходит. Возможно, я на мгновение сошла с ума. Дерек меняется прямо на моих глазах по мере того, как кончает. Клыки, шерсть — он животное. Но нет, иррациональный образ исчезает так же быстро, как и появился. Мое лицо, должно быть, выдает внезапный бред, потому что он замечает это и вскакивает, уставившись на меня широко распахнутыми глазами, полными паники.

— Убирайся, — приказывает он, в его голосе сквозит страх.

— Подожди, что?

— Убирайся нахуй отсюда, — говорит он, на этот раз громче.

Я ошеломлена — смущена, сбита с толку, сгораю со стыда — всё это вместе взятое. Часть меня беспокоится, не сделала ли я чего-то жестокого, не посмотрела ли на него так, словно он мне отвратителен, когда кончала, но я даже не могу подобрать слов, чтобы спросить. Каким-то образом он стал крупнее, чем раньше, возвышаясь надо мной; вены на его шее вздулись, пока он выталкивает меня за дверь своей спальни.

Словно выброшенная порывом злого ветра, я оказываюсь в тишине коридора, дверь Дерека захлопывается за моей спиной. Моё тело гудит от удовлетворения, но оно быстро сменяется всепоглощающим чувством страха. Что я, блядь, только что наделала? Всё ясно. Теперь больше, чем когда-либо, мне нужно выбраться из этого дома — найти способ сбежать из этих тесных коридоров, пока в подземелье совсем рядом прячется очевидный зверь.