Немцы вошли в Варшаву. Мы очень страдали в то время. Было нечего есть. Мать редко бывала дома, потому что пыталась найти еду. Много магазинов или фабрик разбомбили, поэтому иногда ей удавалось что-нибудь добыть – например, однажды она принесла большую банку крупных соленых огурцов. Мы так и накинулись на них. Конечно, вскоре нас одолела ужаснейшая жажда. А воды тоже не было. За ней нужно было ходить далеко, к колонкам, они зачастую были разбиты, и оттуда текла вода, которую можно было собрать. Перед ними собирались длинные очереди со всевозможными емкостями.

Однажды мать принесла сахар, который собрала на разрушенной фабрике. Он был перемешан с песком. Она развела его в небольшом количестве воды. Растопила и процедила через ткань. Так у нас получился сахар, как раньше – скорее большими кусками, чем кристаллами. И вот из этого, из муки и еще чего-то – уже не помню – она делала пирожные и продавала их на улице. Меня поражало, как такой человек, как она, вдруг повернулся незнакомой мне стороной. Потому что прежде мать вела себя скорее как изысканная дама, которая занималась семьей. И вдруг мы обнаружили, что у нее есть такие навыки, которые могут пригодиться в такое время.

Отца с нами в Варшаве не было. Он ушел к русской границе[6]. Когда Польша капитулировала, ничего другого не оставалось[7]. Всех этих людей, всех мужчин, убежавших на восток, чтобы, возможно, сопротивляться, разбросало в разные стороны.

Было тяжело, нам его очень не хватало. Особенно когда матери не было дома. В такие моменты было очень грустно. Помню, сестра говорила: «Спи, время пройдет быстрее». И действительно, я засыпал, а потом меня будила мама. Моменты ее возвращения были чудесными. Но как-то раз мы открыли дверь, а за ней стояли мужчина, женщина и один или двое детей. Они разместились у нас в прихожей, заночевали прямо здесь. Мы с сестрой были тогда одни дома. И все же они остались.

Однажды я играл один на пустыре перед домом с оперением бомбы или снаряда – в общем, такой штукой со стабилизаторами на концах, думаю, играть с ней было неопасно, это был один из немногих трофеев, которые мне довелось найти, – и тут я увидел метрах в ста от себя мужчину, он присел и раскинул руки. Я узнал отца. Я побежал к нему, он обнял меня и встал, держа меня на руках. Я тут же принялся рассказывать ему о нашей жизни и изображать сирену – и непрерывный, и модулированный сигнал.

Для нас началась новая эра. Во-первых, отцу удалось выставить наших непрошеных постояльцев. Да и жизнь понемногу налаживалась. Вокруг нас было множество развалин. И однажды в этих развалинах я увидел автомобиль польской армии – не танк, бронированный автомобиль, а в нем несколько угрюмых солдат. Не помню, в тот же день это было или назавтра, но мы гуляли с отцом – и я увидел марширующих немцев. Отец стиснул зубы и процедил что-то вроде: «Мерзавцы, мерзавцы», – конечно, по-польски. Вскоре мы переехали в другой район – наверное, он был популярнее или дешевле, – не знаю точно почему.