За все время, что я пробыл в лагере, мне не давали другой одежды, а та, что была на мне, превратилась в лохмотья – грязные, засаленные и завшивленные. Деревянные башмаки натирали мне ноги до дыр, и я оборачивал ступни бумагой, оторванной от мешков с цементом. Работали в лагере по двенадцать часов в день. Неделю днем, следующую неделю ночью. По счастливой случайности я в конце концов оказался внутри цеха, где работа была уже полегче.
Когда в одном деревянном бараке спят двести грязных, вонючих и завшивленных тел, нетрудно представить, каким воздухом они дышат.
Весна, лето, осень, зима – в пять утра раздавался гонг, и все поднимались с нар. Окна были распахнуты настежь. Был сквозняк – даже не сквозняк, торнадо! Настоящий циклон. Мы выходили из бараков совершенно голые (колонной), чтобы отправиться в уборную, а затем в Waschraum, «помывочную». Это был барак, в котором два типчика держали резиновые шланги и поливали нас холодной водой. Как консьерж поливает тротуар или садовник лужайку. И вот так, мокрые, мы бежали триста метров до бараков, где вытирались куском грязной тряпки, именуемой полотенцем. Поскольку осенью часто идет дождь, после такого забега ноги, спина и затылок у меня были все в грязи. Я вытирался полотенцем, и это было классно.
Все это было не для того, чтобы мы были чистыми – ни одного немца это не заботило, – а чтобы покончить с нами поскорее и в большом количестве. Такой же «полив» происходил вечером, когда мы возвращались с завода. Завод находился в двух километрах от лагеря, и каждый день мы ходили туда и обратно пешком.
После этакого утреннего «туалета» мы быстро натягивали свои обноски, съедали завтрак (всегда стоя) и бежали до Appellplatz[27]. Там мы стояли столбом часами. Неважно, жара, дождь или мороз. Поскольку немцы всегда были и есть очень педантичны, требовалось два, три или четыре часа, чтобы пересчитать Häftling (заключенных). Каждый эсэсовец отвечал за несколько блоков. Каждый начальник блока докладывал ему о количестве заключенных, которое он записывал, и передавал итог Rapportführer[28]. Тот записывал общее количество заключенных: сколько тех, кто пойдет работать, сколько в блоке лазарета, сколько трупов в морге, которые следовало перевезти в крематорий Маутхаузена, и все это давало ему численность лагеря. Поскольку ему было сложно и подсчет не сходился, мы так и стояли, час за часом, – а он снова и снова пересчитывал, пока все не сойдется. Как только подсчет был окончен, он докладывал коменданту лагеря (шестидесятипятилетнему австрийцу, бывшему директору банка по фамилии Шеперле[29] – этот сукин сын уже покинул наш мир), и только в этот момент мы выходили плотным строем на работу, трамбуя землю деревянными башмаками.
В марте 1945 года из нашей «команды» сбежали трое русских. Их побег был заранее обречен на провал. Первое: они не говорили по-немецки. Второе: на них были полосатые пижамы. Третье: у них на головах были выбриты «полосы». Было приказано держать нас всех в поле рядом с заводом, пока их не поймают. И мы стояли там сорок восемь часов. Без сна, без пищи, без единой капли воды. Любого, кто падал от изнеможения, убивали на месте, а тела складывали грудой сбоку. Поскольку было холодно, нас любезно построили ровными рядами, и мы образовывали «кучи» из пятнадцати – двадцати человек, прижимающихся друг к другу, спина к спине. Всегда кто-то был в середине, потом он выбирался наружу, и внутри укрывался другой. В итоге русские были схвачены и повешены, и мы вернулись в бараки. Церемония повешения – как без нее! Она прошла с большой помпой, все должны были присутствовать и смотреть.