Меня раздели и отправили в душевую. На каждый душ нас приходилось около дюжины. О мытье речи не было – просто обрызгать себя водой. Волосы мне остригли «под ноль» машинкой для стрижки. Посередине головы, от лба до затылка, полосу в два пальца шириной срезали до кости. Тупой, как брусок железа, бритвой, без мыла, мне сбрили волосы на груди, под мышками и вокруг члена. Мне дали длинные синие штаны в белую полоску и такую же рубаху, с воротником всего в три сантиметра шириной и двумя лентами спереди, чтобы его завязать. Ноги босые! Никакой обуви! Таким был мой лагерный наряд.

Назавтра я повстречал своего брата Бенека. Я не знал, что он тоже здесь. Он показал мне свои ноги и сказал: «Смотри!» Его ступни опухли до лодыжек и походили на синеватые тыквы. Сердце ему уже угробили.

На следующий день я ходил с миской супа в руке и искал, где присесть. Я увидел нескольких мужчин, которые сидели на бетоне, прислонившись к стене. Я подошел и увидел среди них дядю Воллера. Его миска стояла на бетоне рядом с ним. Я пошел к нему и сказал: «Дядя! Почему ты не ешь суп?» И тут я увидел его зеленые глаза (такими они были) – они остекленели! Взгляд был направлен в никуда! Там как будто сидела только оболочка без души, и он сказал: «Мундзю[23], это конец!» И повторил: «Мундзю, это конец».

И больше я уже их никогда не видел – ни Бенека, ни Воллера.