Нас погрузили в вагоны для скота, по сто двадцать пять человек в вагон. Крошечное окошко сверху было затянуто колючей проволокой, раздвижная дверь опечатана. В середине вагона стояло металлическое ведро (вроде наших жестяных урн), куда сто двадцать пять парней справляли нужду.

Мы ехали четыре ночи и три дня (так как часто останавливались на запасных путях), а поскольку на дворе стоял август, а вагоны были битком набиты человеческой плотью и экскрементами, вонь стояла невыносимая.

На какой-то станции – не знаю, чья была инициатива, – охрана железной дороги принялась поливать крыши вагонов потоками воды. В это крошечное окошко мы видели, как соседний вагон (наш мы не видели) исчезает в клубах пара – буквально, словно он был объят огнем.

Раз в день двери открывались, и под надзором эсэсовцев нам давали половник того, что они называли супом, и маленький ломтик хлеба. Помню, на одной станции мы стояли очень долго, и в отчаянии мы принялись орать из вагона: «Wasser! Wasser!»[22] Дверь открылась, появился эсэсовец. «И где я вам ее найду? – спросил он. – Тут напротив есть колонка, где железнодорожники берут воду. Так что хватайте свое ведро и идите за водой».

В страшной спешке четверо парней взяли ведро, полное дерьма, опорожнили его в канаву, кое-как потерли руками, потому что иначе никак, и принесли воды попить. Мы набросились на нее, как на волшебный источник, каждый погрузил свой грязный котелок в благоухающее ведро и принялся взахлеб лакать воду. О этот божественный нектар! В мгновение ока вода исчезла, и ведро вернулось к изначальному предназначению.

В определенном плане я устроился довольно неплохо. С другой стороны раздвижной двери (опечатанной снаружи) была небольшая трещина, я прижался к ней головой и вдыхал воздух, проникавший в щель. Ноги я поджал под себя и так и сидел на корточках днем и ночью. Мочился я в щель, а по большой нужде не ходил до самого конца.

Когда мы прибыли в Маутхаузен, в каждом вагоне было по нескольку трупов, иногда больше дюжины. В нашем их оказалось всего шесть. Но я помню, как один эсэсовец на противоположном конце платформы рассказывал другому, записывавшему количество выживших: «В этом живых только двое!» Это значило, что сто двадцать человек задохнулись – или умерли как-то иначе. Можно назвать это как пожелаете, но они были свободны!!!

После выгрузки из вагонов мы прошли еще несколько километров пешком, вверх по склону, так как лагерь находился на гранитной скале. Эту скалу узники и рубили на куски – это называлось карьером.