Нас отвели на центральную площадь, где еще осталась польская аптека. Площадь называлась Плац Згоды, что означает «площадь Согласия», – теперь это площадь Героев гетто, Богатерув Гетта. Мощеная рыночная площадь. В то время она располагалась на входе в гетто, где находились главные ворота и здание охраны.

На Плац Згоды теснились сотни или даже тысячи людей. Немцы организовали то, что они называли Umschlagplatz[14]. Последний отбор. Кто-то из задержанных стоял здесь точно сутки или больше. Кажется, как раз тогда я вернулся в гетто, потому что думал, что все закончилось, что-то в этом роде. Но на площади стояла толпа, и я стал пробираться между людьми, чтобы найти отца. Кто-то плакал, кто-то потерял сознание от обезвоживания. Я попытался частично воссоздать эту сцену в моем фильме «Пианист».

Площадь оканчивалась улицей, которую охраняли члены Baudienst[15], и двумя зданиями – с одной стороны аптека, с другой вход в гетто и колючая проволока. Там стояли поляки в серой форме… Думаю, что это были Baudienst – во всяком случае, мы о них думали именно так. Пока я искал отца, которого так и не нашел, я вдруг наткнулся на маленького Стефана – одного. Я схватил его за руку и сказал: «Надо выбираться отсюда». На площади были немцы, они размахивали бумагами и что-то кричали. Вдруг приехал офицер, он сидел в коляске мотоцикла. Все отдавали ему честь – видимо, это был старший по званию. Интересно, не был ли это Амон Гёт[16]? Со вчерашнего дня мы ничего не ели. Стефан говорил по-немецки. Я сказал ему попросить у кого-нибудь из офицеров разрешения сходить домой за хлебом, и мы сразу же вернемся. Полное ребячество. Стефан отказался наотрез. И вдруг мне пришла мысль спросить того польского Baudienst, который патрулировал середину улицы. Он остановился. И я спросил, можно ли нам пойти взять немного хлеба. Он посмотрел на нас и сказал: «Идите». Я схватил Стефана и потянул за собой. «Не бегите! Идите шагом!» Мы пошли шагом. Перешли улицу. Пролезли под воротами. Я знал каждый двор, стены, все дыры и проходы – мы добежали до колючей проволоки. Пролезли под ней и выбрались из гетто. Хотелось бы мне знать, что дальше было с этим поляком. Как сложилась его жизнь? Возможно, он жив до сих пор. Если есть на свете человек, который совершенно точно спас мне жизнь, то это тот парень. Он был совсем молодым – наверное, лет восемнадцать или чуть больше. Но он прекрасно знал, что нас ждет, и отпустил нас. Тогда я пошел к Вилькам, они оказались не в восторге от того, что теперь им нужно заботиться не об одном, а о двух маленьких евреях. Мы подождали еще какое-то время – и потом остались у них ночевать.

Мы вернулись в гетто искать отца и с ним оставались до окончательной ликвидации, которая произошла через несколько недель. Потом я опять отправился к Вилькам, но там никого не было. Отличный предлог, чтобы пойти обратно. Но по пути назад я встретил колонну евреев – они шли под охраной немецких солдат, вроде бы по четверо в ряд или по шестеро. Кажется, по четверо. Я увидел там отца. Я пошел рядом с ними. Наконец он тоже меня увидел. Он шел рядом с одним из конвоиров. И не знаю, как ему это удалось, но это было впечатляюще – он поменялся местами с парнем, который шел сзади. Потом еще раз. Не знаю, как они общались. Я с тротуара жестами изобразил, как будто закрываю дверь на ключ. Он сказал: «Смывайся!» Я остановился, и они ушли. Я тоже ушел – в другую сторону. Это был последний раз, когда я видел отца поблизости от гетто. С этого момента началась новая глава… Впоследствии я узнал, что маленького Стефана расстреляли вместе с другими детьми на школьном дворе.

И вот, разлученный с отцом, я остался один на улицах Кракова.