После очередной облавы я вернулся к гетто. Издалека я увидел, что оно окружено немцами. Я смотрел издали через колючую проволоку туда, где жил с отцом и маленьким Стефаном. Там дежурил немец. Я проскользнул под проволокой – он меня не заметил – и вошел в гетто.

Там, рядом с нашим домом, было хоть шаром покати, но все же стоял магазинчик – маленькая писчебумажная лавочка. Мы знали ее хозяев, они жили в том же доме. Недавно я попытался ее найти, но не смог, там многое изменилось.

В тот день была отличная погода, стояла жара. Я подошел к дому, где мы жили. Никого. И во дворе никого. Зато повсюду валялись разбросанные вещи. Писчебумажный магазин был открыт, но хозяев не было. Я вошел внутрь. Там все было разложено по порядку: карандаши, цветная бумага, все детские сокровища. Магазинчик был совсем крошечным, но в нем было то, что я хотел бы иметь. Я подумал: «А зачем мне теперь это все?» Я посмотрел, нет ли денег в кассе. Их там не было. Я вышел на улицу. Конечно, я хотел найти отца. Поодаль я увидел группу людей, их вел немец, и я пошел к ним. Между нами было метров двести. Я пошел к ним, чтобы быть хоть с кем-то, потому что все дома были пусты. Я подошел к ним и спросил у одного мужчины: «Куда вы идете?» Он спросил: «Откуда ты?» Я сказал: «Я хочу пойти вместе с вами…» Он обозвал меня идиотом. Сейчас я понимаю, что это, наверное, были те, кто еще оставался в доме и пытался спрятаться, но немцы выгнали их из этой части гетто. На меня немец даже не обратил внимания. В руке он держал бумаги и походил на школьного учителя в очках, он был невысокого роста, полноватый. Еще там был Ordnungsdienst[13], еврейский полицейский, член службы порядка. Обычно именно они решали вопросы внутри гетто. Немцы хотели придать всему происходящему видимость нормальности.