Мы жили в новой квартире, назначенной нам. Прошел слух, что опять случатся «дела», как называли облавы. Уже не помню, как я вышел, – то ли отец вывел меня с помощью разрешения, то ли что. Я знаю, что родителям с большим трудом удавалось выводить меня из гетто каждый раз, как возникала необходимость, и отправлять к Вилькам, хотя сам я вообще-то мог выходить когда захочется. Только я никогда им об этом не рассказывал, потому что это было в первый период, когда мы еще жили на улице Ренкавка. Я тайно выбирался и шел в магазинчик неподалеку купить марок на те гроши, которые у меня водились. Как-то раз я пошел туда еще с одним мальчишкой, и продавщица без всякой злости спросила: «Ребята, а вы из гетто?» Но нас это так напугало, что мы прекратили вылазки.

Мой вид вполне был сносен за пределами гетто: со светлыми волосами я и впрямь походил на мальчугана из польской деревни. Из-за слухов про облавы мне пришлось на день или два отправиться к Вилькам. Я заночевал у них, и отец назавтра пришел за мной, чтобы отвести обратно в квартиру. Мы шли пешком, и на мосту Подгуже, который был совсем рядом с гетто, на самой середине, отец остановился. Он сказал, что маму забрали, и разрыдался. А я не плакал. И ему сказал перестать, потому что нас тогда заметят. Он постарался успокоиться, и мы вернулись. Бабушку забрали тоже. Как я потом узнал, она покончила с собой. У нее был яд – она сказала, что никогда не дастся в руки немцам. И родителей маленького Стефана забрали тоже.

Сестру они не забрали. За ней приходили, но ее не было дома; где она пряталась – не помню. Мне передали, что мать сказала: «Возьмите меня…» Мы все еще оставались в той же квартире, в которой тогда жили, но уже в другой ее части – они опять все ужали. Отец уходил на работу на рассвете. Я оставался в комнате вместе со стариком, который тоже работал по утрам. Он заваривал чай, а я лежал в постели. Он пил чай и хлюпал сквозь вставные зубы, это было ужасно. Оставалось много вещей, принадлежавших депортированным. Они все были свалены в ванной. Целая гора вещей. Я нашел самокат. Я взял его и стал играть с ним на улице. Однажды какая-то женщина окликнула меня: «Но это же самокат такого-то…» – не помню имя. А я сказал: «Нет, теперь он мой». Уже не помню, чем все закончилось, вроде бы она забрала у меня самокат.

Теперь в квартире оставался Стефан, мой отец, старик и еще много людей, которых я не знал. Скоро случилась еще облава, одна из последних. Потом я ушел. Я умолял отца позаботиться о маленьком Стефане. Немцы ликвидировали эту часть гетто, и мы отправились прятаться в комнатушке, где раньше жила бабушка. Отныне мы жили там – отец, маленький Стефан и я.

Моей сестры Аннетт с нами уже не было[12]. Не помню, когда арестовали Аннетт, – но ее точно забрали. У нее был парень, когда мы жили все вместе в большой квартире, там еще была та собака, Фифка. Аннетт очень любила этого парня. Как-то раз они вместе работали в саду и поцеловались. Какой-то немец увидел их издали и выстрелил в них. Парень получил две пули в живот, но выжил. Умер он позже. С тех пор Аннетт стала совершенно другим человеком. Думаю, этот парень остался у нее в памяти на всю жизнь. Я его тоже помню.