В самом начале оккупации, еще до гетто, потребовали сдать пишущие машинки. Отцу пришлось отдать свою. Хуже стало, когда мы оказались в гетто. Там в какой-то момент все должны были расстаться с мехами, если они были. У матери, кажется, была одна или две лисы. У бабушки – плохонькая шуба… На этом всё. Двое моих дядьев были меховщиками, насчет третьего, Бернарда, не помню. Они этим зарабатывали. Не знаю, пришлось ли им все это сдать. Я видел очередь из людей, пришедших сдавать то, что у них было. Кто-то вообще нес перины! Знаете, когда разносятся такие слухи, они передаются, как говорится, по сарафанному радио. И доходит до совершенной чепухи. Их просили сдавать не перья, а меха.

Еду хранить мы тоже не имели права. Разрешалось покупать, но только то, что сумели бы съесть. Нас предупредили, что будет обыск, что проведут проверку. А перед этим мать испекла булочки. У нас тогда была маленькая кухня и комната, где мы все и спали. Потому что сначала, насколько я помню, комнат было две. Потом пришлось ужаться до одной комнаты и кухоньки. И туда, еще до истории с булочками, приходили за сестрой. Им непременно была нужна моя сестра, не знаю почему. И мать спрятала ее в кровати. Ее не нашли.

В день проверки еды пришли два немецких офицера. У одного в руке была нагайка. Перед этим отец сказал матери спрятать булочки. Мать хотела непременно избавиться от них – искрошить и выбросить в туалет. В итоге она положила их в такую круглую шляпную коробку, стоящую на чемодане на шкафу. Сначала немцы отправились вместе с ней на кухню. Она все им показала. Мы сидели в комнате.

Они говорили по-немецки. Мать знала немецкий, отец тоже. Вроде бы отец был с нами, чтобы по их требованию составить опись вещей, которые у нас были. А потом они пришли к нам в комнату. Они смотрели повсюду. И странное дело – один пошел прямо к этой шляпной коробке. Он подтолкнул ее своей нагайкой, она упала и раскрылась, а в ней были все эти булочки. Я уже точно не помню, наверное, от волнения этот момент стерся из памяти, но знаю, что ничего не произошло. Он саркастически рассмеялся и пнул коробку ногой или сделал еще что-то подобное. Второй офицер поиграл с моим мишкой и ушел вместе с ним, не знаю почему. Так моему мишке пришел конец. На этом все закончилось, больше в этот день ничего не произошло.

Был гораздо более напряженный момент, когда они искали кого-то в нашем доме. Мы потушили свет. Их было слышно с лестницы. Я сидел у печки – тогда у нас были для обогрева такие керамические печки, топившиеся углем, в углу каждой комнаты, – и заслонка была открыта, она отбрасывала единственный красный отсвет на стену. А я сидел перед ней, отец чуть сзади. Не знаю зачем, но я послюнил палец и нарисовал свастику на стене. А отец сказал: «Да ты с ума сошел или как?» Он тоже послюнил палец и переделал мой рисунок. И как раз в этот момент раздались ужасные крики – по лестнице сверху волокли женщину. Всего несколько человек. И женщина кричала, и немцы тоже кричали. Ну а потом они ушли. Так все и закончилось. Мне запомнился этот момент, потому что он впервые действительно меня потряс. Следующее столкновение с насилием произошло, когда я пошел к бабушке.