Школы в гетто не было, но это все-таки был город, и жизнь продолжалась. Здесь было несколько магазинчиков, одно-два кафе, рестораны и что-то вроде сатирического кабаре. По крайней мере, в самом начале.

Я получил от одного из дядьев чудесный подарок – санки, на которых катался зимой, потому что наша часть гетто была на холме. Летом я слонялся с приятелями из гетто по этому каменистому склону, как раз за нашей улицей.

У нас были проблемы с пропитанием, было трудно. Но до голода, как в Варшаве, так и не дошло. Варшавское гетто просуществовало гораздо дольше. Краковское было ликвидировано еще до того, как люди начали умирать от голода. К тому же в варшавское гетто немцы свозили жителей провинции, даже иностранцев – людей, которые уже лишились всего и зачастую недоедали, – и помещали их в гетто без средств к существованию. В Кракове было не так. После побега[8] большую часть войны я переждал в польской деревне. И там из местных слухов я узнал о восстании в варшавском гетто. К тому времени я точно прожил в деревне год или два.

Бабушка жила не с нами. У нее была крошечная комнатушка на другой стороне гетто. Не знаю, как ей досталось это жилье. У нее было, наверное, четыре-пять квадратных метров. Она была матерью моего отца. Мать моей матери была русской, и я не помню ни ее саму, ни откуда она была родом. Наверное, откуда-то из России.

Один из трех моих дядьев по отцу[9] находился в гетто, второй укрылся снаружи. Он приходил в гетто вначале, когда еще можно было свободно входить и выходить. В последний раз я видел его в гетто с его будущей женой, потом он исчез. Она была еврейкой, но выглядела совсем как арийка, а вовсе не семитка. Она прятала его где-то на квартире все время оккупации.

Именно она научила меня католическим молитвам, когда приходила в гости вместе с дядей. Потому что каждый раз перед депортацией из гетто расползались слухи и становилось в целом известно, что это случится. Два или три раза родители отправляли меня к друзьям отца за пределами гетто – к семье Вильков. Я даже взял фамилию Вильк. Потом они нашли другую семью, жившую в пригороде, на этакой полуферме – мне предстояло разместиться там. Отец заплатил им. Я взял с собой чемоданчик с вещами, но через несколько дней эти люди сказали, что не могут оставить меня у себя – вроде бы это было слишком опасно. Тогда меня вернули в гетто, без чемоданчика и без денег, которые отец заплатил вперед. Лично я был очень доволен, потому что не хотел жить у чужих людей. Мне там действительно было очень тяжело. Никогда не забуду первую ночь. Я лежал в высокой кроватке, стоящей в лавке или в чем-то подобном. Это была не ферма, а деревенский дом в пригороде. Мужчина – видимо, глава семьи – мастерил бочки на большом дворе. До этого я никогда не расставался с семьей на несколько дней…

В то время, еще на нашей первой квартире, я начал писаться в постель. И когда меня отправили в эту семью, единственное, что меня тревожило, – что, если засну, я описаюсь. А это же полный кошмар, потому что родители говорили: «Такой большой мальчик, а писает в постель…» Я совершенно не хотел этого. Но мне все время снилось, что я иду в туалет, а потом я просыпался и понимал, что я в кровати.