Кэтрин просыпается до рассвета. Тело ноет от побоев, которые ей пришлось терпеть в минувшие дни, и от холода, за ночь просочившегося в каждую косточку. Чтобы подняться с земли, ей приходится встать на колени, потом сесть на один из вьюков продавца индульгенций и дождаться, когда боль утихнет. Оглядевшись, она видит, что находится на небольшой поляне в каком-то лесу. У потухшего костра – мул и двое мужчин. Мул доброжелательно смотрит на нее. Мужчины спят рядом на земле, укрывшись серым походным одеялом.

Это ее шанс. Она должна убраться подальше от этого каноника Томаса. Незачем ей тащиться в Кентербери. Незачем искать встречи с верховным приором, ибо на какое правосудие может рассчитывать человек, нарушивший пятую заповедь?[35] Закрывая глаза, Кэтрин представляет сестру Джоан в последние мгновения ее жизни и точно знает, что каждый шаг, который она делает навстречу верховному приору, приближает ее к виселице.

Она встает. Коленки безбожно ломит, ноги как деревянные. Но оставаться здесь нельзя. Можно уйти прямо сейчас, вернуться тем же путем, каким они шли сюда. Каноник за ней не последует, во всяком случае в ту сторону. Она тянется за своими пожитками и тут понимает, что у нее с собой ничего из вещей нет, да и вообще бежать уже поздно.

Томас просыпается. Открывает глаза и устремляет взгляд вверх, на ажурный балдахин из голых сучьев, потом смотрит на нее и, опять смежив веки, качает головой.

Кэтрин снова опускается на землю. Придется подождать подходящего момента, думает она.

– Доброе утро, сестра, – приветствует ее каноник.

– Доброе утро, – отзывается она.

Кэтрин позволяет себе задержать на нем взгляд. Внешне он полная противоположность продавцу индульгенций. Томас – рослый широкоплечий парень с длинными руками и ногами. Ладони и ступни у него тоже огромные. Он напоминает ей молодого пса, щенка, по которому сразу видно, каким здоровенным он станет, когда достигнет зрелого возраста. В сравнении с Томасом продавец индульгенций – он уже тоже проснулся – щуплый, высохший старик, бесцветный, с морщинистой дряблой кожей.

– Господи Иисусе на небесах. – Он медленно и неуклюже поднимается на ноги, шумно вдыхая холодный утренний воздух. Помолившись, они доедают остатки похлебки и грузят вьюки продавца индульгенций на его мула. Он замечает запекшуюся кровь в волосах Томаса над ухом.

– У меня есть целебная мазь. – Продавец индульгенций роется в своих сумках и достает глиняную баночку. Он откупоривает ее, и по поляне разносится больничный запах. Кэтрин вспоминает сестру Джоан и тонкую струйку крови на ее рыхлом подбородке. Продавец индульгенций наносит мазь на рану. Томас морщится, но затем сообщает, что чувствует онемение, потом – тепло.

– Что это? – любопытствует Кэтрин, внимательно наблюдая, как продавец индульгенций осторожно размазывает снадобье по всей ране.

– Смесь из тринадцати трав, – отвечает тот, довольный, что она проявляет интерес, – свиного жира и почек бузины.

Он протягивает ей баночку, показывая содержимое – темное пастообразное вещество.

– Эта мазь охлаждает и заживляет почти любые раны, – добавляет он.

Потом он прячет баночку с мазью в кожаный мешочек, а тот сует в другой и аккуратно убирает сверток в поклажу на муле, как самое бесценное сокровище. Томас стоит с полэксом великана, не зная, куда деть оружие. Самому нести? Или на мула положить? В итоге они решают: пусть полэкс едет на муле, – и трогаются в путь, следуя по тропинке, деревья вдоль которой постепенно редеют и расступаются, открывая перед ними застланную туманом широкую болотистую пустошь.

– Матерь святая, – смеется продавец индульгенций. – Ну и компания у нас, загляденье! Два вора, по которым виселица плачет, и жертва чумы. Слава богу, что висит туман, а то народ давно бы уже поднял крик и погнал нас ко всем чертям.

На взгляд Кэтрин, наряд у него слишком кричащий. Длинное платье, в чем-то схожее с туникой Томаса, но ржаво-красного цвета; поверх платья подбитый мехом синий плащ с плотно сидящим на голове капюшоном, выкрашенным в ярко-зеленый цвет; круглая шляпа с низкой тульей из черного войлока, прижимающая капюшон к голове. Кэтрин отметила, что шляпа, капюшон и борода почти полностью скрывают чирьи на его шее.

Рядом с ним Томас выглядит вороной, но Кэтрин знает, что самое ужасное зрелище являет она сама: на ее залатанном платье запеклась грязь, башмак всего один, на голове и вовсе ничего, нет даже обычного куска ткани, чтобы спрятать волосы. Она похожа на нищенку, какой приоресса дала бы от ворот поворот.

– Вот, возьми пока мою шляпу, – говорит продавец индульгенций, отдавая ей свой головной убор. – На рынке у старьевщика подберем тебе что-то более подходящее. Уже, должно быть, недалеко.

Где-то впереди мерно бьют колокола, Кэтрин чует запах угольного дыма. Они выходят на какую-то дорогу, и, пока идут, из грунтовой она превращается в каменную. Они то и дело ловят на себе подозрительные взгляды других путников, которые обгоняют их, ведя за собой навьюченных мулов.

– Сэр, доброго вам дня милостию Божией, – напевно произносит продавец индульгенций каждый раз, когда замечает, что кого-то из их троицы слишком пристально рассматривают. И каждый раз любопытный кивает, отвечает на приветствие и, перекрестившись, как ни в чем не бывало идет дальше.

Глаза Кэтрин горят негодованием, и спустя какое-то время продавец индульгенций трогает ее за локоть.

– Мы здесь чужаки, сестра, – объясняет он. – Если кому-то не понравимся, нас могут обвинить в каком-нибудь преступлении, и, не имея рядом друзей, которые могли бы поручиться за наше доброе имя, мы окончим свой жизненный путь вон как тот бедняга.

Он жестом показывает на дерево, где стая птиц терзает что-то, висящее на суке. Это труп мужчины, почти голого, кожа в пятнах разложения, из живота вываливаются кишки, похожие на перекрученные серые веревки. Его лицо долбит клювом птица с блестящим оперением, и с каждым ударом труп дергается на суке. Стоит одуряющий сладковатый запах гниющего мяса.

– Дней десять висит, – предполагает продавец индульгенций.

– Но почему его не хоронят? – спрашивает Кэтрин, ладонью прикрывая нос и рот.

– Оставили висеть в назидание другим, – пожимает плечами продавец индульгенций. – Будь это ведьма, ее бы просто задушили и бросили у обочины на растерзание собакам. На юге пойманного вора прибивают за ухо к столбу и дают ему нож, чтоб мог срезать себя со столба.

Они продолжают путь. Туман смещается к реке, открывая их взорам мокрую равнину, где виднеются редкие купы деревьев, низенькая хижина и отара овец с маслянистой шерстью.

Впереди показался город – скопление церковных шпилей и крыш под покровом черного дыма.

– Город Бостон, – объявляет продавец индульгенций. – Обитель примерно тысячи душ. Нам нужно пройти через него, чтобы добраться до гавани.

Кэтрин замедляет шаг.

– Смелей, – подбадривает ее продавец индульгенций. – Иди с той стороны от мула, чтоб стражник тебя не видел. И держи его за веревку, чтобы, ежели заметит, подумал, будто это твой мул и ты чего-то стоишь.

Они занимают очередь за возчиком, который пытается затащить на мост своего вола.

– Hoc opus, hic labor est[36], – бормочет продавец индульгенций. Выглядит он встревоженным.

На дальнем конце моста под деревянным навесом стоит толстяк в грязном кожаном жилете и железном шлеме; второй стражник, с биллем, собирает деньги у тех, кто проходит по мосту. Когда они приближаются к нему, продавец индульгенций приветствует его:

– Доброго вам дня, сэр! – И кладет монету в протянутую руку. Стражник ничего не говорит, но, нахмурившись, показывает монету толстяку, и тот поднимает руку, останавливая движение.

– Никогда прежде не видел вас, господин. – Его взгляд скользит по мулу, по Кэтрин, по Томасу и снова останавливается на продавце индульгенций.

– Я Роберт Дод, – представляется тот. – Торговец из Линкольна.

Толстяк смотрит на них сверху вниз.

– Сними капюшон.

Продавец индульгенций замирает. На вид он дряхлый старик. Мгновением позже дрожащими пальцами он принимается развязывать узел под подбородком. И вдруг мул поднимает хвост и испражняется. Мужчина с мешком свеклы на плече живо скидывает на землю свою ношу и давай скорее подбирать дымящийся навоз.

– Рукам так тепло еще не было со Дня святого Мартина, – хохочет он. Сзади кто-то ругается, все остальные путники вокруг начинают торопить стражников. А квестор обнаруживает, что узел затянулся еще туже, и стражник в конце концов пожимает плечами, будто ему все равно. Показав на мула, он скругляет палец, требуя еще монету.

– Если хочешь провести мула по мосту, плати еще пенни.

Продавец индульгенций с радостью достает из кошелька на поясе монету. Толпа двигается вперед. Когда они поворачивают за угол, старик прислоняется к стене, поглаживает пальцами завязки капюшона и выдыхает:

– Слава святому Иакову.

Немного отдышавшись, он ведет их к рынку. Они бредут по мощенной булыжником узкой улице, над ними высятся дома самых разных форм и размеров, все – с застекленными окнами. А в конце улицы – внушительное сооружение из ясеневых бревен в строительных лесáх, указывающих на то, что здесь воздвигается нечто грандиозное.

Но больше всего Кэтрин пугает столпотворение. Она никогда еще не видела такого скопления мужчин, женщин и детей в одном месте. Ор стоит невообразимый. Торговцы на все лады расхваливают свой товар, покупатели, напротив, занижают его достоинства, сбивая цену; деньги переходят из рук в руки, все спорят с беззлобной страстностью. И в центре всей этой сумятицы сидит меланхоличный медведь – существо, в чем-то похожее на человека и в то же время чужеродное. Рядом с ним какой-то мужчина поедает пирог.

– Сначала нам нужно подкрепиться, а потом уж за дело, – говорит продавец индульгенций. Он привязывает мула к ограждению и дает монетку какому-то мальчишке, чтобы тот постерег его животное. Потом по крытой улице ведет своих спутников к харчевне, где покупает каждому по миске похлебки, густой, темной, с беконом и желтоватыми ленточками капусты. Ничего более вкусного и ароматного Кэтрин еще не ела. Им также приносят краюху плотного ржаного хлеба, еще теплого, прямо из печи, и глиняную тарелку с тремя сдобными пирожками, из которых буквально сочится сливочное масло. Жена повара дает им кружки с элем, они садятся на приступку у стены харчевни и принимаются за еду. На десерт продавец индульгенций заказывает каждому по печеному яблоку со сморщенной кожицей. Яблоки горячие, руки обжигают.

– Видать, вы сильно проголодались, – замечает харчевник – коренастый коротконогий мужчина с хитрыми глазками. Его жена наблюдает за ними из темноты кухни.

– Fabas indulcet fames, – отзывается продавец индульгенций, повернувшись к нему вполоборота. – Мы давно в пути, добрый человек, путешествуем от иноземных берегов, задержались из-за непогоды. Теперь, насытившись, пойдем к старьевщику, а потом к сапожнику.

– Ну и к цирюльнику, наверное, тоже, – говорит харчевник, кивая на тонзуру Томаса. – А то, не ровен час, донесут на вас. Тут таких много.

– Пожалуй, – соглашается продавец индульгенций, допивая эль. Он расплачивается с хозяином харчевни и торопливо уводит своих спутников.

Кэтрин подташнивает.

– Мы должны найти наше судно, – говорит продавец индульгенций. Для Кэтрин это неожиданная новость. – Того и гляди наткнемся на монахов, а они сразу поймут, что вы сбежали из монастыря. Но сначала – одежда.

Старьевщика они находят за прилавками портных на дальнем конце рынка, рядом с торговцем лошадиными шкурами и мочой. Он сидит на земле, поджав ноги, а вокруг него громоздятся груды тряпья из самых разных тканей самой разной расцветки. Старьевщик занят починкой, но, завидев продавца индульгенций, откладывает в сторону шитье и встает.

– Господин, да дарует Господь вам процветание, – приветствует он.

Быстрым взглядом он оценивает стоимость их одеяний с учетом изношенности и прорех и, хотя доволен, что у него появился столь денежный покупатель, как продавец индульгенций, морщится при виде монашеских облачений Томаса и Кэтрин. Продавец индульгенций объясняет, что ему нужно, и кропач[37] с сомнением на лице принимается перерывать ворохи своего товара, ища что-нибудь подходящее.

– Для этой крошки сейчас у меня ничего нет, – говорит он, кивая на Кэтрин. – Женщины сами чинят свою одежду или, если все же приносят мне, потом обычно забирают. Ведь они реже попадают в передряги, нежели мужчины, и их не так часто убивают.

– Женское платье меня не интересует, – отвечает продавец индульгенций беспечным тоном. – Она пусть сама пытает свое счастье. Мне нужна одежда для него и для другого моего слуги. Тот парень поменьше, чем этот.

– Это проще. – Старьевщик снова начинает копаться в грудах своего товара, но уже в других. Поднимает какую-то вещь, рассматривает ее и отбрасывает в сторону. Наконец вручает Томасу два вороха. – Это должно вам подойти.

Продавец индульгенций расплачивается, и они удаляются в улочку за рыночной площадью.

– Здесь можно переодеться, – говорит он, отделяя один ворох от другого. – И под ноги смотрите.

Они доходят до конца улочки, где стоит ужасающая вонь, и там разъединяются: Кэтрин сворачивает за один угол, Томас – за другой. Оба пытаются сообразить, как надевать эту новую одежду. Для Кэтрин вообще все вещи в диковинку. Она берет каждую по очереди, смотрит, что та собой представляет. Потом натягивает льняные брэ[38], следом – тканые штаны-чулки, которые на поясе подворачивает и подвязывает. После быстро снимает монашеское платье и сует голые руки в рукава камизы. Эта нательная сорочка – розового цвета, местами выцветшая, под мышками ворсистая, залоснившаяся от носки. Поверх Кэтрин надевает желтовато-коричневую рубашку, какие носят большинство мужчин, а затем куртку – зеленую, утепленную, но заношенную и пропахшую лошадьми. На ней спереди с одной стороны ряд круглых роговых пластинок (Кэтрин такие видит впервые), а на второй – обметанные прорези. Кэтрин в недоумении. Для чего это? Костюм топорщится на груди, в мужском платье ей не по себе. Всю жизнь она носила монашеские балахоны, а это новое облачение облегает ее тело в непривычных местах. Однако теперь, когда она избавилась от тяжелых юбок, движения ее менее стеснены, и Кэтрин рассчитывает, что в этой одежде ей будет тепло, если только она ноги не промочит.

С Томасом они снова сходятся на узкой улочке и пару мгновений рассматривают друг друга. Куртка у него синяя, штаны-чулки наполовину зеленые, наполовину красные. Куртка плотно облегает туловище: застегнута на пуговицы. Увидев это, Кэтрин наконец-то понимает, что это за костяные диски на ее собственной куртке, и принимается неловко вставлять их в петли.

– Мужская одежда, – произносит она.

– Так безопаснее, – кивает Томас. – Искать будут каноника и монахиню.

Она тоже кивает. Но как-то неуверенно. Томас искоса поглядывает на нее.

– Зачем он это делает? – спрашивает Кэтрин, надевая фетровую шляпу, что ей дали. – Он не обязан быть столь добрым к нам.

– Должно быть, исполняет епитимью, – отвечает Томас. – Думает, если поможет нам, во Франции его ждет удача. И если он надеется извлечь выгоду из своей помощи, значит, наверное, мы можем с чистой совестью принять его дар благочестия?

Кэтрин видит, что Томаса тоже гложут сомнения.

– Так и так пришлось бы где-то добывать другую одежду, – убеждает она его, – иначе нам несдобровать.

На такой веский довод Томасу нечего возразить.

– Смотри, – говорит он, – я забрал это у Райвена. Пусть будет у тебя.

Он протягивает ей четки Элис. Кэтрин медлит, не решается их взять.

– Я ведь ее даже не знал, – добавляет Томас, вкладывая четки ей в руку.

Кэтрин не желает наживаться на гибели Элис, но она берет четки, через голову вешает их на шею и прячет под рубашкой. Какое-то мгновение ощущает на коже холод слоновой кости.

Продавец индульгенций, увидев их, хохочет.

– Не безупречно, – отмечает он, – но что есть совершенство?

Он протягивает им по паре коричневых кожаных башмаков. Они обуваются. Кэтрин оглядывает себя. И с трудом верит своим глазам.

– Боже всемогущий! – восклицает Томас. Он шевелит пальцами ног и широко улыбается. Кэтрин тоже раздвигает губы в улыбке, испытывая почти невыносимое блаженство. Ноги сразу начинают согреваться, и, хотя башмаки ей велики так, что шлепают по булыжникам, ходить в них гораздо удобнее, нежели в деревянных и уж тем более босиком.

– Благодарствуйте, господин, – выражает признательность Кэтрин. – Благодарствуйте за вашу доброту.

– Я лишь исполняю свой христианский долг, – отвечает продавец индульгенций. – Однако нам лучше здесь не задерживаться.

По рынку торопливо идут два монаха. За ними спешат другие, высыпавшие из какой-то церкви.

– Шляпу надень, – тихо напоминает Томасу продавец индульгенций, и тот быстро прикрывает свою выбритую макушку. Когда монахи идут мимо них, Кэтрин цепенеет, невольно затаивает дыхание. Один из монахов, рыжий, на вид выпивоха, пристально смотрит на ее пах, и она, чувствуя себя обнаженной, прячется за спину Томаса.

Монахи проходят, и они вместе с продавцом индульгенций идут за его мулом. Квестор расплачивается с мальчишкой, и по узкой дороге они следуют к склизкой от воды серой каменной пристани. Впереди под бескрайним бледным небесным пологом простирается море, на волнах покачиваются лодки и корабли самых разных размеров.

У Кэтрин от этого зрелища захватывает дух.

– Боже милостивый! – тихо охает она.

Всюду на пристани тюки шерсти, бочонки вина, бревна, мотки толстого корабельного каната и накрытые парусиной нагромождения бог весть чего, меж которыми снуют люди. В воздухе витают запахи соли, рыбьих потрохов и чего-то еще незнакомого.

Путники идут по пристани, пока не находят спокойное местечко у груды плетеных корзин конической формы, из которых в море сочится зеленая вода.

– Приглядите за мулом, – велит продавец индульгенций, – а я поищу капитана порта. Да, Томас, ты давай-ка постриги нашу сестру, чтобы она была больше похожа на Кита, а не на Кэтрин.

Так в одно мгновение из Кэтрин она превращается в Кита. У продавца индульгенций Томас заимствует нож и состригает ее волосы, роняя обрезки на землю у ее ног. Кэтрин не по себе, когда его пальцы дотрагиваются до ее головы. Она непроизвольно выгибает спину, поднимает плечи, словно старается избежать его прикосновения. Затем Томас садится, а она берет нож и принимается стричь его. Начинает медленно, пытается не дотрагиваться до Томаса, срезая его густые волосы, но потом понимает, что, если не будет придерживать пряди другой рукой, ничего не получится. Томасу, она чувствует, тоже неловко. В какой-то момент Кэтрин перестает стричь и осматривает рану у него над ухом. Немного счищает мазь и видит, что рассеченная кожа воспалена, синевато-багрового цвета.

Продавец индульгенций, возвратившись к ним, разражается хохотом.

– Святые на небесах! Он похож на умалишенного!

Кэтрин ничего не говорит, но тоже не может удержаться от смеха, глядя на пятнистую голову Томаса. Тот натягивает капюшон.

– Сэр, нашли корабль?

– Нашел. Каракка[39] «Мэри» отплывает в Кале со следующим приливом.

– В Кале?

– Да. Но вы не бойтесь. Капитан Кобэм с радостью согласился пристать в Сандвиче перед тем, как пересечь Узкое море. Сандвич находится в Кенте, и оттуда до Кентербери день пути пешком. Так что все, благодарению Господу, складывается как нельзя лучше. «Мэри», конечно, не настолько удобное судно, как мне хотелось бы, и капитан Кобэм довольно грубый человек, но ничего не поделаешь: non licet omnibus adire Corinthum. Не всякому дано побывать в Коринфе[40], как вы понимаете.

Продавец индульгенций вместе с Томасом возвращаются на рынок купить хлеба и чего-нибудь еще. Кэтрин остается среди корзин одна.

Это ее шанс. Она начинает рыться в тюках на спине мула, ищет мешок, в котором продавец индульгенций хранит деньги. Этот? С целебной мазью? Где он? Ей не удается его найти. Мучимая совестью, Кэтрин ненадолго прекращает поиски. Мимо ведет вереницу мулов парень с изуродованным ухом. Следом идет мужчина с мертвым барсуком в руках; вид у него несчастный.

Боже милостивый! В каком вьюке? Негнущимися пальцами она силится развязать узлы. Ага, вот. Наконец-то. Заветный сверток спрятан в грубом мешке – для маскировки. Сверток с мазью она вытаскивает как раз в тот момент, когда продавец индульгенций и Томас спешат назад. Они купили сыра, хлеба, мешок яблок, три бурдюка вина и даже сумели продать мула за приличную цену. Торопливо направляясь к ней, они постоянно оборачиваются, потому старик не успевает заметить, как она убирает в тюк мешок, в котором лежит снадобье.

– Нам лучше не задерживаться, – говорит продавец индульгенций. – У монахов какой-то переполох, и, думаю, дело тут не в двух вероотступниках.

Он бросает взгляд на Кэтрин, и она отводит глаза. Старик качает головой, словно пытаясь избавиться от какой-то мысли, и она знает, что он догадался. Когда он расскажет Томасу?

– Пойдемте, – торопит их продавец индульгенций, и они спешат на поиски капитана Кобэма. Тот стоит, подбоченившись, и наблюдает, как длиннорылый портовый кран с ручным приводом опускает раскачивающийся на весу тяжелый ящик на палубу трехмачтового парусника.

Каракка «Мэри», судно с большой осадкой, в длину достигает около двадцати пейсов[41]. Кобэм, заметив, что к нему идут пассажиры, поворачивается и наблюдает за их приближением, не меняя выражения лица. Вблизи становится видно, что капитан – крепкий мужчина с рыжеватыми волосами и обветренным, задубелым лицом.

– Доброго вам дня, – приветствует он их, в шутку притрагиваясь к шляпе.

Его взгляд задерживается на Кэтрин, и она чувствует, как ее обдает жаром. Но в следующее мгновение он отворачивается и кричит работягам, управляющим краном, чтобы они погрузили тюки квестора. Тот особенно беспокоится за тюк, в котором спрятана мазь, и никому его не доверяет. Кэтрин замечает, как Кобэм приподнимает светлые брови, и ее сомнения насчет капитана перерастают в стойкую подозрительность.

– Держи свое оружие. – Продавец индульгенций вручает Томасу полэкс. – Лучше не оставлять его без призору.

Потом от торговца лошадьми приходит парнишка с мешочком денег, и, когда все вещи погружены на парусник, продавец индульгенций прощается с мулом, гладя животное по носу.

– Прощай, добрый друг, – говорит он со слезами на глазах, хотя мул смотрит на него совершенно невыразительно. – Может, еще и свидимся, когда я вернусь обновленным человеком.

Парнишка уводит покорного мула прочь, а Кэтрин вслед за продавцом индульгенций по сходням поднимается на судно. Она даже и не думает протянуть Томасу руку, хоть тот и предлагает свою помощь. И мгновением позже она вступает в неведомый мир, который колышется под ее ногами.

Самого настила почти не видно под мешками, бочками, тюками и всевозможными деревянными приспособлениями непонятного назначения. По краям лежат смотанные канаты, парусина, два огромных проржавевших якоря. В одном углу сидит на перевернутом ведре темнокожий человек, греет руки над тлеющим огнем, разведенным в центре широкой каменной плиты. Другие матросы, бездельничая у веревочных ограждений, рассматривают новоприбывших. Матросов человек семь или восемь, все жилистые, на вид – кровожадные дикари.

– Вы там вон располагайтесь, если ума хватает. – Кобэм кивает на дощатую дверь ниже палубы на корме парусника.

– Очень хорошо, – говорит продавец индульгенций. Он пробирается по палубе к указанной двери и с трудом ее открывает. В лица им ударяет жуткий смрад, еще более сильный, чем зловоние моря: дьявольская смесь блевотины и уборной.

– Ночью здесь на палубе чертовски холодно, – добавляет Кобэм с ухмылкой.

Снова начинает сыпать снег, на шляпе продавца индульгенций оседают жирные мокрые снежинки. Кэтрин смотрит на пристань, туда, где в сумеречной мгле исчезает мул. Парнишку, который уводит животное, останавливают два монаха в черном облачении. Бенедиктинцы.

– Давайте зайдем в каюту, – предлагает она.

– И то правда, – соглашается продавец индульгенций, перехватывая ее взгляд. – Ignis aurum probat, miseria fortes viros[42].

Свет в каюту проникает через щели в планках окна, пол сырой, на стенах – давно затвердевшая корка грязи. Продавец индульгенций закрывает за ними дверь. Они все задерживают дыхание.

– Нам нужно посидеть здесь до отплытия, пока корабль не увезет нас подальше от монахов, – говорит продавец индульгенций. Он смотрит через щель в окне.

– Или пока капитан не сдаст нас, – добавляет Кэтрин.

– Увы, – соглашается с ней старик, – похоже, он и впрямь готов мать родную продать. Но я заплатил ему только половину того, что с нас причитается. Пообещал, что вторую половину отдам после того, как он благополучно доставит нас в Кале, где меня, сказал я, встретят с деньгами товарищи по ремеслу. Он не выдаст нас братьям-монахам, пока не получит свои деньги, но, поскольку ему известно, что нас разыскивают, наше путешествие может быть сопряжено с еще большими трудностями и обойтись нам дороже, чем мы рассчитывали.

Они сидят в смрадной темноте, прислушиваясь к голосам извне. Наконец наступает тишина. Монахи, судя по всему, ушли.

– Хвала Господу, – вздыхает продавец индульгенций. В темноте видны только белки его глаз.

За дверью раздаются чьи-то шаги на трапе, крики, снова шаги и снова крики. Парусник внезапно вздрагивает, кренится, оживает. Кэтрин импульсивно хватает Томаса за руку и чувствует, как он цепенеет.

– Отчаливаем, – объясняет продавец индульгенций. Над ними на корме разносится зычный голос Кобэма, словно он подбадривает матросов: «Раз, два, взяли!»

Кэтрин отпускает руку Томаса как раз в то самое мгновение, когда продавец индульгенций прижимает к щекам ладони.

– Боже милостивый на небесах! – восклицает он.

– Что? Что такое?

– Мы не сделали подношения святому Николаю, – отвечает старик. – Не принесли ему дар, чтобы в путешествии нам сопутствовала удача.