Монахиня сидит на носу лодки и внимательно смотрит по сторонам. На коленях у нее лежит полэкс великана. Она потирает покрытые волдырями ступни. Томас не может придумать, что ей сказать.

– Куда мы теперь? – наконец молвит она.

Хороший вопрос.

– Нужно держать путь в Кентербери. – В его голосе звучит уверенность, какой он вовсе не чувствует в себе. – Падем в ноги верховному приору, изложим ему свои обстоятельства. Он выслушает нас и восстановит справедливость.

Монахиня оборачивается к нему. Глаза у нее голубые, а лицо бледнее пергамента.

– В Кентербери? А где это? – спрашивает она.

Томас не знает.

– Там, где находится верховный приор, – отвечает он.

Пауза.

– То есть ты не ведаешь?

– Нет, – признается он.

Монахиня кивает и снова поворачивается к нему спиной. Томас пребывает в смятении. Подумать только, еще день назад все его мысли были заняты лишь тем, как он будет золотить выпуклую букву Т. Монахиня больше не говорит ни слова. Через некоторое время туман начинает рассеиваться, над ними кружат чайки – черные крылья на фоне светлых облаков.

– Опять снег пойдет, – произносит Томас, думая о предстоящей ночи.

Потом вдруг – треск камышей, крик с берега.

– О Господи всемогущий на небесах…

Это великан. Он продирается к ним через тростниковые заросли. Томас налегает на шест, и лодка, кренясь, уходит дальше от берега.

– Оставь нас в покое! – кричит монахиня. – Ради всего святого, оставь нас!

Великан устремляется к ним, но у кромки воды останавливается. Дико озирается, орет что-то невразумительное. Как будто увяз в земле.

– Милостивая Дева Мария, – выдыхает Томас. – Он боится воды.

Великан смотрит на них, решая, как ему быть. Потом бежит вдоль реки, грудью рассекая заросли. Перед ним, неторопливо взмахнув крыльями, взлетает выпь.

Главное – не сбиваться с ритма, отталкиваясь шестом, рассуждает Томас. И держаться правого берега. Тогда не надо думать ни о чем другом – ни о том, что случилось, ни о том, что еще может произойти. Он ощущает пульсацию в замерзших ногах, в голове звенит от ударов Райвена, но он продолжает орудовать шестом, снова и снова погружает его в воду, не обращая внимания на то, что вода заливает руку. А великан трусит рядом с ними по берегу.

Потом верзила внезапно останавливается. Стоит в зарослях камыша и осоки, где среди высоких мокрых стеблей завывает ветер. Но теперь сквозь его нестройную песню Томас различает еще какой-то шум. Великан кричит, показывая вперед, и в лице его отражается жалость. Он снова кричит и машет руками.

– Брат? Видишь? – Монахиня оборачивается к Томасу и тоже показывает вперед.

А перед ними поросшие камышами берега разверзаются, и река, по которой они плывут, впадает в другую, а этот новый поток – широкий, полноводный из-за выпавших дождей и таяния снега, – выходя из берегов, устремляется на юг. Лодка входит в эту вспученную мутную реку, и ее подхватывает бурное течение. Вода заливается через борта, скапливается на дне у их ног. Монахиня принимается вычерпывать ее руками.

– Мы тонем, – говорит она. – Нужно пристать к тому берегу.

Однако река становится все шире и несет их вперед. Они минуют сети и садки для ловли рыбы и угрей. Всюду по берегам камыши побиты и срезаны. В поле копают мотыгами двое мужчин в бурых капюшонах. Завидев лодку, они перестают работать и провожают их взглядами. Равно как и всадник с ловчей птицей на руке.

С помощью шеста Томас направляет их посудину к небольшой деревушке, где высится церковная башня, но, когда они приближаются, ватага мальчишек, бросающих камни в петуха, переключает свое внимание на чужаков – целится в их тонущее суденышко. Они уже стоят по щиколотку в воде, а лодка все глубже погружается в реку. И ничего с этим не поделаешь. Томас налегает на шест, поворачивая лодку к западному берегу. Ее нос в последний раз уходит под воду и врезается в густые камышовые заросли. Томас выпрыгивает из лодки и оказывается по самые бедра в ледяной воде. Он придерживает лодку для монахини, но та теперь едва способна двигаться. Дюйм за дюймом она подбирается к краю и падает в бурую воду. Томас торопливо обходит лодку, теряя башмаки на илистом дне, нерешительно берет ее за руку. Она не сопротивляется, и он помогает ей вылезти на берег. Потом возвращается за полэксом и только успевает забрать оружие, как лодку уносит течением.

На берегу он отжимает мокрые полы своего одеяния и смотрит по сторонам. Ничего и никого: только камышовые заросли и наносы ила. Вдалеке – лес. А за лесом что, дым поднимается? Вероятно, там какая-то деревня.

– Нужно идти. – Томас взмахом руки показывает, что они должны направиться вниз по реке. – Обязательно набредем на какое-нибудь селение. Там и спросим дорогу до Кентербери.

На лице монахини отражается сомнение. Он видит, что ее запястья и лодыжки изранены. Она тоже потеряла один башмак. Оба понимают, что долго идти они не смогут.

– Скажем, что держим путь по монашеским делам.

– Вместе?

Томас хмурится. Она права. Они должны разойтись. Он глядит в сторону верховья реки. К ним плывет одинокий лебедь. Томас наблюдает за ним. В следующее мгновение из камышей появляется второй лебедь, присоединяется к первому, вдвоем они проплывают мимо и исчезают из виду. Томас вспоминает строки, которые он начертал на пергаменте.

– «Двоим лучше, нежели одному, – цитирует он, – потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их. Ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего».

– «Но горе одному, когда упадет, – продолжает монахиня, – а другого нет, который поднял бы его»[30].

Томас впервые внимательно разглядывает монахиню. В лице ожесточенность, черты резко очерчены, вся будто состоит из одних углов.

– Екклесиаст, – говорит монахиня. – Я не знаю этого стиха полностью.

– Я тоже, – через силу улыбается Томас. – Но нам лучше быть вместе, хотя бы какое-то время.

Она кивает. Томас берет полэкс, закидывает его за плечо. Хорошо, что у них есть с собой оружие. Но странно, что в его руках оно как родное. Теперь, когда кровь с топора смыта, видна искусная работа мастера – узоры, вытравленные на металле. Неудивительно, что великан хотел вернуть свое оружие. Должно быть, оно стоит немалых денег.

– Это всегда можно продать, – говорит Томас.

Они пускаются в путь, идут вдоль реки. У монахини зубы стучат. Томас вспоминает свой поединок с Райвеном, мысленно оценивая каждый замах, каждый удар, и пытается представить другой исход, при котором декан остается в живых. Не получается. Он осознает, что очень крепко стискивает руками древко – так сильно, что аж голова болит.

Эх, сейчас он готов отдать что угодно, лишь бы увидеть Райвена распластанным у своих ног!

Спустя некоторое время появляется первая снежинка – плавно опускается, кружась на ветру. За ней еще одна, потом еще и еще, и вскоре белые хлопья начинают летать во множестве, будто перья в курятнике.

Оба одновременно замечают полуразвалившуюся хижину и ускоряют шаг, надеясь найти там что-нибудь. Когда подходят к хижине, монахиня отстает от Томаса, а тот просовывает голову в дверь. Рассчитывает увидеть хлеб на столе, горшок с похлебкой, кожаную кружку эля и – хвала Иисусу! – пылающий очаг. Но внутри сумрачно, стоит запах холодной золы, а в углу громоздится что-то неживое.

– Есть что-нибудь?

Томас мотает головой. Монахиня рукавом вытирает нос и пожимает плечами. Он снова смотрит на нее. Что-то в этой женщине вызывает беспокойство. Что именно? Томас вспоминает ее слова. «А где был твой Господь, когда этот громила собирался выдавить тебе глаза?» Томас качает головой. Пытается осмыслить ее вопрос. Где был Господь? И что это значит? Что Он был где-то еще? Не там?

Монахиня, словно догадываясь, что Томас думает о ней, обращает на него взгляд, но тут же отводит глаза. Оказывается, они оба стыдятся смотреть друг на друга, осознает он. С трудом переставляя ноги, они бредут и бредут. У самого леса монахиня останавливается и протягивает вперед худую руку. Томас хочет что-то сказать, но она прикладывает палец к губам и ведет его вверх-вниз: не шуми. Этот знак известен членам всех религиозных сообществ, которые вкушают пищу в молчании, а для общения используют язык жестов. Затем монахиня быстро поднимает обе руки и правым указательным пальцем касается носа: дым, запах. Она учуяла дым.

Томас не уверен, но, возможно, сквозь запахи снега и собственного тела он тоже улавливает некий слабый аромат. Они идут молча по краям тропы, пока не проходят под навесом из переплетенных голых ветвей вязов. Здесь запах дыма – чудесный, манящий – ощущается сильнее.

И теперь в темноте мерцает свет. Чуть в стороне от тропинки, на поляне. Костер. Томас выставляет перед собой руки ладонями вверх, потом потирает их одна о другую – показывает, что видит костер. Монахиня кивает. Огонь она заметила гораздо раньше него, догадывается Томас. Они скользят меж деревьями: мягкий ковер из опавших листьев приглушает их шаги. Впереди виднеется маленький костерок, отбрасывающий круг неяркого света. Дальше в темноте фыркает то ли лошадь, то ли мул. Глаза животного то и дело сверкают: в них отражаются блики огня. Над костром на треножнике висит котелок. Томас унюхал аромат рыбной похлебки, примешивающийся к запаху древесного дыма.

У него засосало под ложечкой.

С тех пор как утром декан принес ему хлеб с пивом, у него крошки во рту не было. У Томаса учащается дыхание, и у его спутницы тоже, слышит он.

Однако где же хозяин всего этого богатства?

Они притаились в темноте, сидя на корточках за поваленным деревом. Монахиня теперь совсем рядом, так что их колени соприкасаются и он ощущает ее дыхание на своей щеке. Слышит стук своего сердца, а может, и ее тоже.

– Встаньте.

Мужской голос. Приказ раздается сзади. Они медленно выпрямляются во весь рост и отворачиваются от огня, глядя в темноту. Томас никого не видит.

– Выйдите на свет, – снова повелевает тот же голос. – Монах, сразу предупреждаю, в твою голову нацелена стрела. Если не бросишь свой топор, будешь пригвожден к дереву.

Томас бросает полэкс. На мгновение наступает тишина.

– Кто такие? – спрашивает незнакомец.

– Сэр, – начинает Томас, проглотив комок в горле, – мы служители Божьи и никому не желаем зла. Мы странники. Держим путь по монашеским делам.

– По монашеским делам? – с нотками изумления в голосе уточняет незнакомец, но тон его смягчается. Можно подумать, что поначалу он просто хотел их напугать.

– Да, сэр, – подтверждает Томас. – Мы члены ордена святого Гильберта Семпрингхемского.

Молчание. Затем:

– Как так получилось, что вы путешествуете вместе? Каноник и сестра из того же ордена?

Томас в темноте смотрит на свою спутницу. Сам он не знает, что на это сказать.

– Ну?

– Это долгая история, сэр, – говорит монахиня.

– Я не прочь послушать.

– Позвольте просить вас о милосердии, прежде чем мы объясним свои обстоятельства? – взывает к незнакомцу монахиня. – Мы давно ничего не ели и продрогли до костей.

Очередная пауза.

Из темноты на свет выходит высокий мужчина в утепленном плаще с глубоким капюшоном, в котором теряется его лицо. В руках он держит арбалет, но даже при столь скудном освещении Томас видит, что тетива и стрелы отсутствуют. Незнакомец боится их не меньше, чем они его. А может, и больше.

Нагнувшись, он подбирает с земли полэкс. Видно, что этот человек не молод.

– И все же, кто вы такие? Зачем идете куда-то? – Выпрямившись, он рассматривает оружие. – Босые, да еще вместе?

– Я Томас Эверингем, – представляется Томас. Лица незнакомца он по-прежнему не видит. – Каноник ордена святого Гильберта. Из монастыря в Хаверхерсте.

Он жестом показывает куда-то в темноту, решив, что приорат находится в той стороне.

– А ты, сестра?

– Я сестра Кэтрин, – отвечает монахиня. – Из того же приората.

Впервые Томас услышал ее имя. Он поворачивается к монахине. Лицо у нее суровое, взгляд настороженный, подозрительный. Она смотрит на него, и он опять отводит глаза.

– Так вы, значит, голодны? – спрашивает незнакомец.

– Умираем с голоду, сэр.

– Fabas indulcet fames. – Тихо рассмеявшись, он кладет арбалет в тень дерева. – Для голодного всякий хлеб хорош. Горшок мой невелик, пища скудна, но я готов поделиться с вами тем немногим, что у меня есть. В обмен на ваш рассказ.

Речь у него быстрая, ученая, как у приора или клириков, наведывавшихся в их монастырь. Он кладет полэкс рядом с арбалетом и дает Томасу голые ветки боярышника.

– Подкладывай по одной, брат Томас, – наставляет он. – Чтоб костер не погас. А то в этих краях уж больно сыро – еврея можно утопить.

На незнакомце сапоги с короткими голенищами, которые топорщатся вокруг его тощих ног, и, определяет Томас, никакой он не солдат, хоть и вооружен арбалетом. Покопавшись в тени дерева, тот вытаскивает на свет кожаную суму, из которой достает бутыль и парусиновый сверток, и дает Томасу небольшой ломоть хлеба. Томас ломает хлеб напополам и один кусок отдает Кэтрин. В темноте их пальцы случайно соприкасаются, и по его руке пробегает странная дрожь. Он отдергивает руку, заметив, что так же сделала и монахиня. Пока они едят, их новый знакомец открывает еще одну сумку, извлекая из нее одеяло и плащ.

– Держите, – говорит он. – От одного вашего вида замерзнуть можно.

– Благодарствую, сэр, от всего сердца. – Не переставая жевать, Томас отдает одеяло Кэтрин, а сам укутывается в плащ – тяжелый, подбитый мехом, с пуговицами, ремнем и воротником из овечьей шерсти. Такого роскошного одеяния Томас сроду не носил. Значит, их знакомец – богатый человек.

– Вы не назвали нам свое имя, сэр.

Это сказала Кэтрин. Она завернулась в одеяло по плечи, и, хотя склоняется к теплу костра, глаза ее остаются в тени.

– Я Роберт Дод из Линкольна, – представляется мужчина и, помедлив в нерешительности, добавляет: – Квестор.

– Продавец индульгенций? – уточняет Кэтрин.

– Был им, – подчеркивает Роберт Дод. Томасу не совсем понятно, что он под этим подразумевает.

– Сэр, но почему вы ночуете в лесу? – спрашивает он, наконец-то проглотив хлеб. – Вы могли бы остановиться на постоялом дворе или попросить приюта у аббата в монастыре. Там вам было бы удобнее.

Продавец индульгенций переводит взгляд с каноника на монахиню, будто что-то решая для себя. С его уст могло бы слететь сколько угодно ответов, и все до единого лживые, но в конечном итоге он честно признается:

– У меня скрофулюс[31]. Королевская напасть.

Томас и Кэтрин перестают жевать. В темноте слышно, как бьет копытами мул. Продавец индульгенций со вздохом откладывает свой кусок хлеба и стягивает с головы капюшон. Свет костра падает на его лицо. Шею мужчины от уха до ключицы покрывают пучки изъязвленных опухолевых наростов, самый крупный – размером с мелкую сливу.

– Видите? – Он снова надевает капюшон, и его лицо уходит в тень. – Посему я и вынужден чураться людей. Минувшим вечером пришел в деревню к западу отсюда, хотел купить эля. А жена пивовара приняла это за бубоны.

Он перекрестился, будто бы это могло отвратить чуму.

– Такой ор подняла. Мне повезло, что живым ноги унес, да не потерял мула и кладь. Мужчины, вероятно, были на охоте, а может, воюют где-то. За мной погнались одни только мальчишки. Бросали в меня камни, хотя у одного был лук. В общем, я воздал хвалу святому Себастьяну за то, что похож на чумного. Во всяком случае, близко подходить ко мне они побоялись.

– Так у вас ведь есть оружие, – замечает Кэтрин.

– Ну да, есть, – смеется продавец индульгенций. – Древнее и никчемное. Человек, у которого я купил его, клялся и божился, что оно принадлежало Иоанне, французской ведьме. Представляете?

Из котелка над костром начинает валить пар. Продавец индульгенций наклоняется к нему, длинными пальцами крошит сушеную рыбу и кусочки бросает в варящуюся похлебку.

– Откуда вы знаете, что вас поразила не чума? – спрашивает Кэтрин, как будто не желая отходить от этой темы.

– Будь это чума, меня давно не было бы в живых, – объясняет он. – Эти чирьи у меня уж больше года, и все набухают, растут. Они мне как давние друзья, я с ними сроднился.

– Болят? – спрашивает Кэтрин.

– Нет, – качает головой продавец индульгенций. – Холодные. На ощупь. Впрочем, ничего удивительного – при нынешней-то зиме.

– Мы будем молиться за вас, сэр, – обещает Томас. Кэтрин бормочет что-то неопределенное.

– Благодарствую, – отзывается он. – Спасибо вам обоим. С вашими молитвами и с Божьей помощью я найду исцеление во Франции.

– Во Франции?

Томас не верит своим ушам. О Франции ему известно лишь то, что там погиб его отец и что страна эта разграблена и разорена. Там, когда колокол бьет тревогу, даже скот понимает, что нужно сбиваться в кучу и прятаться от англичан. Мужчины и женщины бросаются в реку, лишь бы их не схватили. Франция не то место, где нужно искать исцеления от чего бы то ни было, разве что от самой жизни.

– Я держу путь туда, – объясняет продавец индульгенций. – Сначала через Узкое море в Кале, оттуда – на юг, в Шиньон, ко двору короля Карла, чтобы он излечил меня своим прикосновением[32].

Все это он произносит скороговоркой, словно не желает распространяться о подробностях своего путешествия или ритуала врачевания. Томаса одолевает жажда, посему он безмерно рад, когда Роберт Дод открывает бутыль и льет эль в кружку.

– Однако расскажите свою историю, – просит тот, меняя тему разговора. – Что заставило вас покинуть монастырь? Удовлетворите мое любопытство.

– На нас напали люди сэра Джайлза Райвена, – начинает Томас, не отрывая глаз от кружки.

– Сэра Джайлза Райвена? – Продавец индульгенций перестает наливать эль и подается вперед всем телом, так что пламя костра освещает его лицо.

– Вы его знаете? – спрашивает Томас.

– К северу от Стамфорда нет ни одного человека, который не слышал бы о Джайлзе Райвене. Говорят, он присвоил себе замок в Корнфорде после того, как старый лорд Корнфорд был убит. Сослался на какое-то дальнее родство. Также говорят, что он собственноручно убил Корнфорда, всадив ему в глаз кинжал, и теперь намеревается женить сына на дочери убиенного старика.

Томас закрывает глаза, представляя Райвена – как тот, улыбаясь, держит четки почившей монахини.

– Нам об этом не ведомо, – молвит Кэтрин. – Мы долгие годы не покидали стен монастыря.

Кивнув, продавец индульгенций наполняет кружку элем.

– Давно ты монашествуешь? – спрашивает он, вручая кружку Томасу.

– Восемь лет. – Томас осушает кружку и возвращает ее хозяину. – С двенадцати лет.

– А ты, сестра?

– С детства, – не сразу отвечает она. Томас и Роберт Дод переглядываются.

– Тебя предназначили в монахини? – уточняет последний.

– Да, – подтверждает она, помедлив в нерешительности.

– Я думал, эта практика осталась в прошлом.

Кэтрин собирается что-то сказать, но, открыв рот, тут же его закрывает. Как будто сомневается.

– И сколько весен ты провела в обители? – допытывается продавец индульгенций.

– Десять? – предполагает она, пожимая плечами. На лице ее появляется отчаянное выражение. – Пятнадцать?

Значит, ей около двадцати, прикидывает в уме Томас. Примерно его возраста. Все трое какое-то время молчат. Тишину нарушают лишь шипение мокрого хвороста в костре да шум реки, доносящийся из-за деревьев.

– Родные дают о себе знать? – спрашивает продавец индульгенций у Кэтрин. Томас передает ей кружку эля. На этот раз они пальцами не соприкасаются, и он отмечает, что она рукавом вытирает край кружки, потом, хмурясь, качает головой и пьет. У Томаса тоже есть к ней вопрос, но продавец индульгенций перехватывает его взгляд, словно говоря: «Не надо ее больше пытать», и затем спрашивает о другом:

– Как так получилось, что Райвен на вас напал?

Томас рассказывает. Продавец индульгенций мрачно хмыкает.

– Времена сейчас неспокойные, смутные. – Приободрившись, осмелев в компании монахов, он палкой ворошит в костре, чтобы сучья горели веселее. – Всюду полно людей, которые хватают что плохо лежит, не страшась Бога, презирая законы Святой Церкви.

– Почему? Почему так? – недоумевает Томас.

– Я всего лишь презренный продавец индульгенций, – вздыхает Роберт Дод. – Все, что мне ведомо, я знаю не из первых уст. Но я общаюсь с людьми. Слушаю, что они говорят.

– И что же они говорят?

– Многие сходятся во мнении, что виноват король.

– Король?

– Да. Хм, мы с вами едва знакомы, а сидим ночью в лесу и ведем речь о короле. Странно, вы не находите? Но, в общем-то, да. Король. Генрих, шестой по счету, из дома Ланкастеров.

– И что же он сделал, чтобы навлечь такое на страну?

– Говорят, человек он простодушный, бесхитростный, не шибко умный. Не то что его отец, Генрих Пятый. Помните его? Нет, конечно. Он правил до вас. Вот он был настоящий король. Не раз бил французов.

Продавец индульгенций в задумчивости смотрит на огонь.

– Что с ним сталось? – спрашивает Кэтрин.

– М-м? О. Слишком скоро скончался. Хорошие правители долго не живут.

Некоторое время все трое безмолвствуют. Продавец индульгенций смотрит на языки пламени. Огонь завораживает, думает Томас. У них за спинами фыркает и бьет копытами мул.

– Значит, сын не такой, как отец? – возобновляет разговор Кэтрин.

Продавец индульгенций собирается с мыслями.

– Именно так, – отвечает он. – У него случаются припадки. Приступы помешательства. Он становится вялым, никого не узнает, даже родного сына. Поговаривают, что этот его недуг – кара Божья.

В наступившей тишине Роберт Дод помешивает палкой в котелке.

– Но что же он сотворил, чтобы навлечь на себя такую напасть? – спрашивает Кэтрин.

Продавец индульгенций забирает у монахини кружку и подливает в нее эль.

– Он расплачивается за грехи своего деда, – отвечает он. – Его тоже звали Генрих. Генрих Четвертый. Говорят, он сместил с трона короля Ричарда, который правил перед ним, а потом убил его. Говорят, что его преступление и есть первопричина всех нынешних бед, терзающих королевство, и что, пока дом Ланкастеров удерживает трон, война здесь не прекратится.

– Война? – переспрашивает Томас. Ему вспоминаются истории декана об осадах, резне, насилии. Но то было во Франции. Ему трудно представить, чтобы такое происходило в Англии.

– Да, война идет, – подтверждает продавец индульгенций, – и будет идти. Ибо пока король страдал помутнением рассудка, двор разделился на два лагеря, понимаете? Один возглавляет королева, волчица Маргарита Анжуйская из Франции – француженка! Во главе второго стоит герцог Йоркский, кузен короля.

Без лишних слов ясно, кому принадлежат его симпатии.

– И кто побеждает в этой войне? – любопытствует Томас.

– Пока преимущество у королевы. На прошлый День святого Эдуарда ее армия разгромила войско герцога Йоркского у ворот Ладлоу. В тот раз король принял участие в сражении, и люди герцога Йоркского отказались поднять оружие против королевского штандарта[33], пусть трон и достался ему неправедным путем. Rex non potest peccare. Короли не ошибаются. Король есть король, даже если он узурпатор.

– Странно, – роняет Кэтрин.

– Не то слово, – соглашается с ней продавец индульгенций. – И, скажу я вам, жители Ладлоу в тот день дорого заплатили за этот постулат, ибо после того, как солдаты Йорка сложили оружие и рассеялись, королева запустила в город свои войска. Говорят, солдаты оприходовали все бочки с вином, какие только смогли найти, и в канун дня святого уже до того упились, что из рук выпускали награбленное лишь для того, чтобы совершать насилие над женщинами. Как раз в этой сумятице и погиб лорд Корнфорд от руки вашего обидчика Джайлза Райвена.

Глотнув эля, продавец индульгенций снова смотрит на огонь. Котелок дымится, вода, в которой варятся зеленые овощи, булькает.

– Но ведь королева Маргарита – владычица этой земли, – замечает Томас. – Почему она допустила, чтобы ее подданные так страдали?

– Начнем с того, что она француженка, – говорит продавец индульгенций. – К тому же денег у нее нет, посему, чтобы расплатиться с солдатами, она дала им добро на грабеж. А многие из них с севера – невежественные жестокие дикари, почти такие же необузданные, как шотландцы. Любовь к грабежам – их вторая натура.

– А где сейчас этот герцог Йоркский? – осведомляется Томас.

– В Ирландии. Его предали позору и заклеймили изменником. – Голос продавца индульгенций меняется. – А его великий сподвижник граф Уорик – в Кале, за Узким морем. И тоже объявлен вне закона.

Он поднимает глаза от огня, словно вдохновленный неким воспоминанием.

– Но он вернется, ибо не было еще на земле более славного человека, чем граф Уорик.

Томас отмечает, что продавец индульгенций произносит имя графа Уорика с благоговением, будто говорит о святом или о великомученике. Он допивает кружку.

– А до его возвращения, – продолжает их новый знакомец, – сродственники королевы будут отнимать у нас то малое, что мы имеем, и лишать наследников их законных прав. Взять хотя бы вашего Джайлза Райвена. Он один из приспешников нового герцога Сомерсета. Способен поставить ему более сотни верховых лучников, думаю, пятьдесят алебардщиков и несколько тяжеловооруженных всадников. И пока он обеспечивает нового герцога воинами, тот будет поддерживать его в любом споре, а кто сейчас посмеет перечить герцогу? Никто.

Все трое погружаются в молчание, которое через некоторое время нарушает Томас:

– Райвен сказал, что он движется на юг. Дабы присоединиться к королеве.

– Да, – кивает продавец индульгенций. – Королева собирает армию. Скоро наступит весна, хоть сейчас в это трудно поверить. Приход весны откроет сезон военных кампаний, а с началом военных компаний из Франции вернется граф Уорик, и, думаю, он будет претендовать на нечто большее, чем свое законное место в королевском совете.

Он снимает с треножника котелок, ставит его у ног Томаса и дает ему деревянную ложку. Томас тихо благодарит его, произносит молитву и принимается есть. Похлебка обжигает губы и язык, но он без передышки черпает и черпает ложкой бобы, кусочки овощей и скользкой рыбы. Съев половину похлебки, он передает котелок Кэтрин. Та берет его и начинает быстро орудовать ложкой, но, перед тем как сунуть ее в рот, подозрительно смотрит на то, что выудила из котелка.

Пока она насыщается, продавец индульгенций уходит в темноту, чтобы облегчиться. Томас подбрасывает в костер еще одну ветку. Сидеть близко у огня, подставляя ладони под языки пламени, – роскошь, о которой он давно мечтал.

Утолив голод, Кэтрин бормочет благодарственную молитву Господу, затем отставляет в сторону котелок и снова укутывается в одеяло. Больше она не издает ни звука. Но тишина их не угнетает. Ни он, ни она обычно по собственной воле не произносили за день больше пятидесяти слов, и молчание, когда оно не прерывается молитвой, для них привычное состояние. Однако он остро чувствует, что она рядом и притягивает его взгляд.

Продавец индульгенций возвращается к костру, и Томас заканчивает свой рассказ о ложных обвинениях Райвена. Когда он описывает поединок в клуатре, Роберт Дод едва сдерживает ликование.

– Святые благодетели! Ты дрался с Райвеном на посохах?

Томас кивает.

– И победил?

– Ну да, – снова кивает Томас, хотя тогда он победителем себя не чувствовал.

– Пресвятой Спаситель, принявший смерть ради нас! – смеется продавец индульгенций. – Да ты, брат Томас, не так прост, каким кажешься. Прямо чудеса какие-то!

Он наливает еще эля и передает кружку Томасу. Тот залпом выпивает. Потом Кэтрин коротко рассказывает, как ее обвинили в том, что она дала приют монаху, и посадили под замок. Дойдя до смерти Элис, она говорит:

– Может, это Райвен и его великан надругались над ней, но жизни лишили – задушили – приоресса и сестра Джоан. В этом я могу поклясться всем, что есть святого на свете.

Продавец индульгенций внимательно наблюдает за ней.

– Что было потом? – вопрошает он.

Она молчит, качая головой. Прячет лицо под одеялом. Воцаряется тишина. Спустя мгновение Кэтрин устраивается поудобнее и, несмотря на холод, начинает тихо сопеть.

– Эль крепкий, – замечает продавец индульгенций.

Наклонившись вперед, он натягивает одеяло на сбитые ноги Кэтрин, затем наливает в кружку остатки эля. Выпрямившись, он доверительным тоном обращается к Томасу:

– Когда, по-твоему, станет известно, что вы вероотступники?

– Но мы не вероотступники! – восклицает Томас.

– Теперь я это знаю, – отмахивается продавец индульгенций. – Но, увидев вас первый раз, я вполне резонно предположил, что вы возлюбленные и потому сбежали из монастыря. И так будут думать все.

Томас невольно бросает взгляд на Кэтрин. Та все так же мирно посапывает, но он уверен, что она прислушивается к разговору мужчин.

– Но… – начинает он.

– Никаких «но». Монах и монахиня. Как только о вашем побеге узнают, вас предадут анафеме. К завтрашнему дню весть о вашем грехе разнесется по городам и весям, дойдет даже до Бостона, если вам не повезет, и тогда уж помощи ни от кого не ждите. Помогать грешникам запрещено, а кто по доброй воле решится оскорбить Церковь? Никто. Сначала на ваши поиски отправят братьев-монахов, потом за вас возьмутся судьи, издав судебный приказ о задержании вероотступников.

– Так ведь самое худшее, что может произойти, – нас вернут в приорат, да?

– Когда вы покидали приорат, против вас было выдвинуто только обвинение в нападении. Теперь же, вне сомнения, вас обвинят во всех смертных грехах. И твой приор будет только рад откреститься от тебя: отдаст в руки Райвену, а тот уж будет действовать наверняка. Убьет тебя. И ее тоже.

Томас понимает, что это горькая правда. Выпив эля, он воспрянул духом, но теперь чувствует, что снова впадает в уныние.

– Мы идем в Кентербери, – сообщает он продавцу индульгенций. – Декан приората говорит, наш единственный шанс – обрести благожелательного слушателя в лице верховного приора, главы нашего ордена. Он выслушает нас и восстановит справедливость.

– И ты надеешься, что ваш верховный приор пойдет против такого человека, как Райвен?

Об этом Томас как-то не задумывался.

– Пожалуй, нет, – отвечает он, вспоминая то, что продавец индульгенций сказал о герцоге Сомерсете. – Но что еще нам остается?

– Вспомни, что гласит Второзаконие, – говорит ему Роберт Дод. – Око за око.

Томас чувствует, как что-то всколыхнулось в его груди: трепет волнения. Ему предлагают вкусить некоей чуждой свободы.

– То есть ты намекаешь, чтобы я сам искал встречи с Райвеном?

– Почему бы нет? – пожимает плечами продавец индульгенций. – Ты доказал, что умеешь драться.

Томаса не смущает то, что мгновение назад их знакомец говорил ровно противоположное.

– Нет, – отвечает он, – не могу. Я каноник ордена святого Гильберта из Семпрингхема. Мне должно искать правосудия у верховного приора. Должно положиться на веру в Господа, ибо, как святой Павел поучает римлян, «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь»[34].

Продавец индульгенций чуть приподнимает брови. Говорит:

– Да, да. Ты, конечно, прав.

Оба умолкают. Томасу неловко, что он цитирует Библию столь ученому человеку, но тот вроде бы не возражает.

– Вот скажи, – спрашивает он через некоторое время, – как ты рассчитывал добраться до Кентербери?

Томас колеблется.

– Я об этом еще не думал, – признается он.

Взгляд продавца индульгенций падает на ноги Томаса.

– Отсюда до Кентербери лучше всего добираться морем, – объясняет он. – Из Бостона. Заплатить капитану судна, чтобы он довез вас до Сандвича на побережье Кента. Это если он следует в Кале, конечно. Крюк небольшой.

– У нас нет денег, – молвит Томас.

– Послушай меня, брат Томас, – говорит продавец индульгенций. – В соборе Линкольна я заплатил за то, чтобы звонили в колокола и молились святому Николаю за успех моего предприятия. А что, если теперь я оплачу ваш путь в Кентербери? Обеспечу вас одеждой, обувью, пропитанием?

– Зачем бы вам тратиться на нас?

Он отвечает не сразу. Как будто обдумывает свои доводы.

– Мы все трое странники, – наконец говорит он, – в известном смысле. А странники помогают друг другу. Помогают один другому, чтобы помочь самим себе. И я, оказав помощь вам, помогу себе. Понимаешь, да?

Томас не знает, что на это сказать. Далеко ли они уйдут, не имея обуви, одежды и денег? Стоило ему представить всю безнадежность их положения, и его тут же охватывает страх.

– Я был бы сердечно благодарен вам, сэр, за такое предложение.

Продавец индульгенций кивает, словно они пришли к согласию. Он расслабляется, садится поудобнее. Томас допивает последний глоток эля. В тепле костра от полы его платья поднимаются завитки пара, ноги его обморожены и изранены, но от выпитого эля по телу растекается блаженство, так что он почти не чувствует боли.

– Только вот что, – продолжает продавец индульгенций, окидывая взглядом спящую Кэтрин, – вам бы обоим лучше изменить внешность, поскольку по вашим следам наверняка пойдут братья-монахи. Они будут искать в паре мужчину и женщину. Поэтому для тебя надо бы раздобыть мирскую одежду, в которой ты не будешь похож на монаха, а ее одеть в мужское платье, скрывающее ее женскую сущность. Она вон тощая, кожа да кости, ни спереди, ни сзади ничего не выступает. Запросто сойдет за юношу.