Восточный ветер гонит большие волны с пенящимися гребнями, они перекатываются под караккой, приподнимая парусник и бросая его ближе к подветренному берегу. Капитан Кобэм, в низко надвинутой на лицо кожаной шляпе, стоит на кормовой палубе, широко расставив ноги, и бранится что есть мочи.

– Черти в преисподней! – ревет он. – Будьте вы прокляты!

Продавец индульгенций и Томас сидят на корточках рядом и, опустив головы между ног, ободранными ладонями цепляются за кренящийся борт.

– Мы разобьемся! – кричит старик, перекрывая вой ветра. – Нужно было заказать мессу, сотню месс.

Его снова рвет, и он вытирает рот тыльной стороной ладони. Роберта Дода тошнило всю ночь, и от натуги он обессилел. Лицо его пожелтело, глаза налились кровью, борода пропиталась слизью, которую не смывает даже дождь.

К вечеру он слабеет настолько, что не может сидеть. С помощью Кэтрин и юнги Томас переносит его в каюту и укладывает в грязный гамак.

– Пресвятые угодники, – стонет старик, – разве я мало страдал? Мне посоветовали принять целебную ванну. Сказали, это поможет. Я велел служанке – она хорошая девочка – утопить новорожденных щенков-фокстерьеров. Потом велел выпотрошить несчастных и, Jesu Christe, сварить из них суп. Да. Суп. Суп из собак. На целую ванну. В которой я мокнул четыре часа с двумя…

Все его существо снова сотрясает рвотный спазм, но наружу уже ничего не выходит: желудок пуст.

– …с двумя шкурами недавно освежеванных козлят. Одну положил на голову, другую – на грудь, чтобы не подхватить простуду. Мне сказали, что этого будет достаточно, что я исцелюсь, но куда там. Нет. Господь желает, чтобы я умер от морской болезни.

– Капитан говорит, от морской болезни еще никто не помер, – вставляет юнга, задержавшись в дверях каюты, чтобы хоть немного побыть не под дождем.

– Только мысль о смерти и не дает мне умереть, – стонет продавец индульгенций.

Юнга смеется и спешит прочь, балансируя на покатой палубе. Дверь в каюту с грохотом захлопывается.

– Хороший парнишка, – говорит продавец индульгенций. – Чем-то похож на моего мальчика.

– У вас есть сын?

– Похоронил его три года назад, – качает головой старик. – Чума.

Непогода буйствует еще два дня. Парусник выдерживает шторм, и, когда дождь прекращается, жизнь на палубе возобновляется. В вышине парят чайки – белоснежные крылья на фоне синего неба. Светит солнце – ласкает теплыми лучами кожу, хоть до костей и не прогревает. Кок разводит костер на своей каменной плите и варит похлебку из рыбы, которую наловил юнга. Судно по-прежнему бросает на волнах, но команда принимается чинить паруса. Все, что промокло, сушится, в том числе и продавец индульгенций.

На следующий день земля по правому борту удаляется, на горизонте появляются корабли. Вода под носом парусника меняет цвет, становится как пенящееся пиво. В ней плавают обломки бочек, перья, грязные камыши, дохлая собака.

– Плывем через эстуарий, – объясняет юнга, показывая куда-то на запад. – Там Лондон.

Капитан Кобэм теперь более бдителен, велит юнге вскарабкаться по вантам на грот-мачту и оттуда вести наблюдение.

– Пиратов боится, – тихо объясняет продавец индульгенций. – Еще одна беда, которой теперь приходится опасаться.

Томас рассеянно хмыкает. Ему кажется, он вообще не спит с тех пор, как покинул монастырь, ибо каждый раз, стоит ему закрыть глаза, он представляет Райвена или его телохранителя-великана в тот самый момент, когда верзила готовится выдавить ему глаз. Или вспоминает гибель декана в клуатре. И все эти образы оживают, как будто те события происходят теперь, а не случились несколько дней назад. И каждый раз он резко просыпается с гулко бьющимся сердцем и видит, что у него сжаты кулаки.

Он пытается молиться об избавлении от этих снов и просит Господа отомстить от его имени. Но, произнося молитву, невольно воображает себя избранным орудием Господа. Представляет, что находит Райвена, как предлагал это сделать продавец индульгенций, и вступает с ним в поединок: бьет его, режет, топчет, ломая кости, терзая плоть. И каждый раз ему приходится унимать свои фантазии, успокаивать себя и возвращаться к молитве.

Продавец индульгенций, сидя рядом с ним на тюке, вздыхает.

– Представляю, как ей тяжело, – говорит старик, кивая в сторону Кэтрин. Та стоит к ним спиной в носовой части парусника. – Сбежать из монастыря, чтобы оказаться в самой гуще толстокожих мужланов.

Не отвечая, Томас снова бросает взгляд на Кэтрин. У той спина прямая, плечи напряжены.

– А что ты, брат Томас? Вернешься в свою обитель?

– Когда-нибудь вернусь, – молвит он. – Там хорошо.

– Хорошо-то хорошо, – соглашается продавец индульгенций, – только, сдается мне, эта хорошая жизнь продлится недолго.

– Вы о чем?

– В монастырях сосредоточены слишком большие богатства, – осторожно начинает старик, показывая в сторону суши. – Наши герцоги из кожи вон лезут, устраивая выгодные браки для своих детей. Однако самым выгодным во всей Англии был бы брак между аббатом Вестминстера и аббатисой Сиона. И такие люди, как твой Джайлз Райвен, непременно найдут способ – не мытьем, так катаньем – прибрать к рукам чужое добро, и потом уже – лета не пройдет – все монастыри, приораты, женские и мужские обители станут добычей в чьей-нибудь охотничьей сумке.

Речь продавца индульгенций прерывает крик юнги на мачте. Парнишка что-то увидел. Все матросы прекратили свои занятия.

– Что там? – кричит Кобэм.

– Балингер[43], – сообщает юнга. – Идет быстро. Десять весел, может больше. Грот поднят. Идет к мысу.

Томас вскакивает на ноги, идет на корму к Кэтрин и видит, что один из кораблей буквально летит по реке. Весла ритмично опускаются в воду, уверенно толкая балингер вперед. Кобэм зычным голосом отдает указания, и матросы ослабляют натяжение парусов, чтобы сбросить ветер. Корабль замедляет ход. Они ждут.

– Изменил курс! – кричит юнга. – Идет к нам.

Кобэм, чертыхнувшись, отдает новые указания. Команда снова натягивает паруса, каракка кренится. Кобэм поворачивает румпель, направляя судно на восток, в открытое море.

Разговоры утихают. Матросы напряжены.

– Что там? – кричит Кобэм.

– За нами гонится, – отвечает юнга.

По палубе прокатывается стон.

– Проклятые пираты, – бранится Кобэм. – Плохо дело. Граф Уорик должен был навести порядок в этих водах, а тут вон что. Разве что?.. – И вдруг его осеняет. – Кто они? – спрашивает он юнгу. – Видишь какие-нибудь знаки отличия?

– Металл сверкает на солнце.

– Доспехи?

– Может быть. Шлемы точно есть.

– Не исключено, что это люди Уорика, – предполагает Кобэм.

Они смотрят на залатанные паруса, которые опять сдуваются, потому что ветер стихает. Каракка теряет ход. Снова выругавшись, Кобэм принимается нажимать на румпель, словно это может ускорить движение судна.

– Эй, кок! – кричит он. – Слышь, кок! Хватит жрать сухари. Давай свисти, вызывай ветер!

Кок – генуэзец, по словам продавца индульгенций, – начинает свистеть. По тяжелой парусине прокатывается рябь.

– Свисти, придурок! Не останавливайся! – Кобэм мечется по палубе. – Саксби! Эй, Саксби! Бросай за борт все лишнее.

Саксби – помощник капитана, темноволосый кудрявый громила с золотой серьгой в форме кольца в одном ухе. Он хватается за еще теплый каменный очаг кока, не без труда поднимает его, вразвалку идет с ним к борту и бросает в зеленую воду. Глухой всплеск, фонтан брызг, летящих через палубное ограждение. Кок ни на мгновение не перестает свистеть. Саксби и еще трое матросов перекидывают через борт якоря. Те с гулким «бух-бух» плюхаются в воду.

– Святой Иисусе на кресте, – бормочет Кобэм. – Сколько ж денег ухнуло!

– Капитан, нас догоняют! – кричит юнга.

– Ладно, – произносит Кобэм. – Избавляемся от балласта. Эй вы! Господин Дод. Помогайте-ка нам со своими парнями. Все лишнее за борт.

Томас и Кэтрин вместе с матросами начинают тягать и бросать за борт тюки и вьюки. Продавец индульгенций, едва не теряя сознание, лишь скулит: «Не надо, нет, нет, нет», видя, как его вещи швыряют за борт наряду с остальным грузом. Что-то тонет, что-то остается на плаву. Канаты, парусина, ведра, тюки, коробки – все, что не закреплено на палубе, летит вниз. За караккой тянется шлейф покачивающихся на воде деревянного инвентаря, досок и обернутых в парусину мешков.

Один из матросов выносит из каюты мешок продавца индульгенций.

– Господин! – вскрикивает старик, бросаясь к нему. – Только не этот! Это все, что у меня есть!

Матрос смотрит на Кобэма, тот прищуривается, кивает.

– Ладно. Верни на место.

Матрос швыряет мешок обратно в каюту, но все остальное идет за борт. Горшки и кастрюли кока, деревянный стул, веревки, смола, продукты, эль. На корабле остаются лишь люди, паруса, мешок продавца индульгенций и оружие: четыре ржавых меча, билль на длинном древке, кувалда, которой разбивали цепи, и полэкс великана. У каждого члена команды по два ножа: один на поясе, второй спрятан в одежде. Томас берет в руки полэкс, один из матросов дает Кэтрин веревку. Ее конец связан в узел размером с большой кулак, а в нем спрятан камень – смертельное оружие.

– Выходит, я тоже должна драться, – шепчет она Томасу и, взмахнув веревкой, вздрагивает: утяжеленный узел пролетает мимо ее носа.

– Уфф! – восклицает Томас. – Осторожней.

Она смотрит на узел. Томас встает перед ней, чтобы защитить от надвигающейся опасности.

– По-прежнему нагоняет, но уже не так быстро, – докладывает юнга.

Он мог бы и не предупреждать. Все матросы выстроились вдоль борта, наблюдают, как балингер несется к ним, разрезая воду. Кобэм следит за его приближением с кормы.

– Проклятье! – ругается он. – Зря выбросили каменный очаг. Швырнули бы на них отсюда, сразу бы всех потопили.

Томас замечает, как что-то мелькает в вышине. В следующее мгновение что-то с резким стуком врезается в корабль. Все вздрагивают.

– Господи Иисусе!

В палубу вонзились две жирные стрелы, выбив снопы щепок. Обе с ярд длиной и толщиной с палец Томаса. Только что их не было – и вот они уже торчат из палубы. От каждой стрелы поднимается пыль, словно дым от чадящей свечи.

– Проклятье! – бранится Кобэм и затем обращается к юнге: – Эй! Парень! Предупреди, когда они снова соберутся выпустить в нас свои чертовы стрелы, маленький…

Он осекается на полуслове и, ладонью прикрыв глаза от солнца, смотрит вверх.

– …ублюдок, – тихо договаривает капитан. Одна стрела, вонзившись в грудь юнги, пришпиливает его к мачте. Кобэм бросает взгляд вокруг. – Саксби! Саксби, черт бы тебя побрал! – орет он. – Хватит пялиться, как козел. Избавься от старья.

Кобэм кивает, и Саксби, покинув свой пост у корабельного ограждения, с ухмылкой подбегает к бледному, перепуганному продавцу индульгенций. На глазах остолбеневшего Томаса Саксби хватает старика под мышки, задом подтаскивает к борту и бросает в воду. Продавец индульгенций не успевает даже вскрикнуть.

Саксби отступает.

Томас устремляется к борту. Ничего и никого. Только зеленое море, пенистые волны до самого горизонта. Старика нигде не видно. Утонул. Томас ошеломлен.

Саксби рядом самодовольно фыркает.

– Это был бесполезный балласт, приятель! – кричит Кобэм. – Толку от него никакого. Драться он бы не смог.

Томас готов придушить Саксби.

Тот видит, что выражение его лица изменилось. В руке Саксби сверкнуло лезвие, а он умеет обращаться с ножом. С размаху метит в лицо Томасу, пытаясь отнять у него полэкс. Томас откидывает голову назад, и нож рассекает воздух.

Смеясь, Саксби снова нападает. Томас выкидывает полэкс пикой вперед. Хочет просто отпугнуть Саксби, но тот идет на него слишком быстро, не ожидая его выпада. Раздается хруст. Томас чувствует, как пика полэкса врезается во что-то мягкое. Саксби охает, глаза его округляются. Томас уже не отдает отчета своим действиям. Он глубже вгоняет пику. Лицо Саксби меняет цвет, язык вываливается наружу. Он хватает ртом воздух.

Томас отступает. Полэкс обагрен кровью. Саксби падает на колени, глаза его закатываются.

Все произошло так стремительно.

– О боже! – вскрикивает Томас. – Господи всемогущий! Прости меня! – Он роняет смертоносное оружие и хватает Саксби за руки, словно, если будет держать его, это спасет ему жизнь. – Я не хотел. Ты же видел! Клянусь всеми святыми!

Но Саксби уже мертв. Его бездыханное тело выскальзывает из рук Томаса и валится на палубу.

– Боже всемогущий!

Томас отступает от убитого, озирается по сторонам: кто ему поможет, кто поверит? Кэтрин, бледная как полотно, таращится на него с раскрытым ртом. Все случилось так быстро. Внезапно. Так легко. Палуба и башмаки Томаса испачканы кровью; под телом Саксби тоже скапливается красная лужа.

– Ах ты черт! – взревел с кормы Кобэм. – Что ты натворил? Эй вы! Чего стоите? Убить его. Обоих убить, черт бы вас побрал! Убить и бросить за борт!

У Томаса перед глазами все плывет. Звуки как будто отдаляются. Время замедляется. Он недоуменно смотрит на свои руки – руки убийцы.

Боже всемогущий! Он убил человека.

– Томас! – вдруг кричит Кэтрин и шлепает его по плечу. – Томас!

Зрение и слух восстанавливаются. Голова наполняется шумом. На него, на Кэтрин несутся матросы. Томас подбирает с палубы полэкс и толкает Кэтрин к себе за спину. К ним подбегает первый матрос с ржавым клинком в руке. Томас полэксом отбивает удар. Матрос невольно пятится. Краснолицый, безобразный, он брызжет слюной от ярости. Томас тупым концом бьет его в пах. Это получается само собой, без усилий. Кажется, что полэкс невесом в его руках. Как будто пляшет сам по себе.

Матрос что-то кричит, роняет меч и отскакивает назад, но оступается и теряет равновесие. Не раздумывая, Томас устремляется к упавшему и вонзает лезвие ему в лицо. Тот издает пронзительный крик и ладонями зажимает кровавое месиво на месте носа и зубов. Корчится на покатой палубе и в конце концов захлебывается собственной кровью.

А на них уже нападает другой матрос – верзила с облезлым носом, в толстой кожаной куртке. Он за спиной у Томаса, пытается пырнуть Кэтрин зазубренным ножом. Она уклоняется от удара. Лезвие со свистом разрезает воздух. Лица ее не задевает, но цепляет рукав. Томас поворачивается и вонзает гребень полэкса матросу под мышку, ломая ребра. Тот задом пятится к бортовому ограждению и валится на спину, суча ногами по палубе. Его руки и грудь заливает кровь, из горла вырываются хрипы. Через мгновение он тоже мертв.

– Боже мой, боже мой. – Лицо Томаса покрывает восковая бледность.

– Ах ты гад! – ревет Кобэм.

Их крови жаждут еще трое – громилы со сбитыми костяшками пальцев и пустыми глазами. Один подбирает с палубы ржавый меч. Томас наблюдает, как один матрос обходит его слева, а другой – справа. Как он будет биться сразу с двумя?

И тут с балингера на каракку вновь обрушивается град стрел. Пять глубоко вонзаются в палубу, образуя частокол. Последняя впивается в пятку нападающего матроса, пригвождая его к доскам. Тот, взвыв, роняет меч, дергает за оперение стрелы.

В это самое мгновение второй матрос бросается с мечом на Томаса. Томас принимает удар на железный лангет полэкса, подступает к обидчику и, по примеру Райвена, левым кулаком бьет его в нос. По лицу матроса текут две струи крови, а Томас резко разворачивается и вонзает ему в колено лезвие топора. Матрос, обмякнув, валится на палубу. Томас припечатывает его шипом на обухе. С такой раной он промучается несколько дней, прежде чем умрет.

На Томаса наступает третий матрос, идет вокруг него, низко держа клинок, но в его лице и движениях сквозит нерешительность, и он тотчас отступает, едва Томас наставляет на него пику полэкса.

– Помогите! – кричит матрос, за пятку пришпиленный стрелой к палубе. – Помогите, ради бога! Ради всего святого! Помогите!

Кобэму надоело это представление. Он покидает свой пост у румпеля и быстро спускается по трапу. Хватает ржавый меч и надвигается на матроса со стрелой в пятке. Тот смотрит на него умоляюще, но потом выражение его лица меняется, и он пытается отползти назад.

– Нет! – кричит он, прикрываясь руками.

Кобэм с размаху опускает меч ему на горло. Фонтан крови. Матрос падает как подкошенный, да еще и неуклюже подпрыгивает, будто свалился с дерева. Одна его нога по-прежнему пригвождена к доскам палубы, которые заливает кровь.

– Вот как надо, уроды! – ревет Кобэм. – Раз – и готово! Все видели?

Капитан поворачивается к Томасу.

– Я ведь принял вас за вероотступников, – шипит он. – Зря не сдал вас братьям-монахам!

С этими словами он делает выпад в сторону Томаса, рубит с плеча. Томас отбивает удар. Тогда Кобэм устремляется к Кэтрин. Томас атакует. Кобэм подставляет под полэкс меч. От удара металла о металл раздается лязг. Кобэм силен, сильнее Томаса, даже, пожалуй, сильнее Райвена. Он отталкивает Томаса и локтем заезжает ему в скулу. У Томаса подкашиваются колени, в глазах темнеет. Полэкс сразу тяжелеет, едва не вываливается из руки.

Улыбаясь, Кобэм собирается нанести новый удар, но тут Кэтрин бьет его веревочным молотом.

Кобэм шатается. Его рука взлетает к шее, куда пришелся удар. Он проверяет, есть ли кровь. Совсем чуть-чуть. Он пытается исподтишка полоснуть Кэтрин мечом. Томас с размаху опускает топор на клинок, вышибая его из руки Кобэма. Тот вскрикивает от боли, меч с клацаньем катится по палубе к Кэтрин. Она наклоняется, чтобы его подобрать. В руке Кобэма появляется нож. Он кидается к Кэтрин, хватает ее за ворот, подтаскивает к себе, наклоняет назад, обнажая ее шею. Томас приходит в чувство.

Он с размаху рубит полэксом, едва не задев Кэтрин. Глухой стук железа о кость. Томас вонзает пику полэкса в шею Кобэма прямо под подбородком. Тот умирает мгновенно. Его тело, превратившись в мертвый груз, валится на палубу, вырывая из ладони Томаса рукоять полэкса. Воздух наполняется знакомым железистым запахом крови.

Кэтрин покачивается на ослабевших ногах, держится за горло. Томас нагибается, выворачивает полэкс из тела Кобэма, готовясь отражать следующую атаку. Дыхание его затруднено, перед глазами опять все плывет. Выставив перед собой полэкс, он смотрит на матросов, собравшихся на палубе.

Те не двигаются. Бледные, ошеломленные, стоят и таращатся на него. Потом бросают оружие и отступают. Томас и сам с трудом верит в то, что произошло. Кэтрин смотрит на него так, будто видит впервые.

– Мне нужно сесть, – говорит он. Чувствуя, что ноги не держат его, он бросает полэкс и опускается на палубу. Лицо его морщится, и по щекам текут безмолвные слезы. Он стискивает ладони вместе, чтобы унять дрожь в руках.

– Что теперь? – спрашивает Кэтрин. На ней тоже лица нет, над губой размазана кровь.

– Будем ждать, – отвечает за Томаса кок-генуэзец, – и надеяться, что нас не убьют.

Томас почти забыл про пиратов.

Толчок. Это балингер, теперь невидимый с палубы, ударился о борт каракки. Мгновением позже на судно поднялись, перепрыгнув через ограждение, два человека в тяжелых, подбитых мехом плащах. В руках у них мечи, на головах – стальные шлемы. Первый – рослый, в высоких сапогах, больше подходящих для всадника, нежели для моряка, двигается легко и непринужденно. Второй – маленький, жилистый, как терьер, с рыжими бакенбардами и большим носом, который не раз был сломан. На обоих – табары, на которых видны круги от пота и проступившая соль.

Чужаки останавливаются и оглядываются.

– Черт бы меня побрал! – восклицает второй. – Похоже, мы опоздали к сбору урожая.

Первый, на голову возвышающийся над своим спутником, убирает меч в ножны и снимает шлем.

– Святые небеса, – разочарованно произносит он. – Что здесь произошло?

У него темные волосы, коротко остриженные над ушами, как у Райвена, но он моложе, с открытым красивым лицом, которое внушает Томасу доверие. Через борт медленно переваливаются еще трое. Видно, что они непривычны к качке. По всем признакам – деревенские парни, каких Томас знал в родном селении давным-давно. Все как на подбор мускулистые, широкоплечие, кровь с молоком, сутулые от постоянной работы в полях. Все вооружены короткими мечами, за исключением одного: у того лук и колчан со стрелами. Как и на первых двух, на них красные плащи с маленькой белой звездой на правой стороне груди. При виде трупов все трое крестятся.

Первый проводит рукой по волосам.

– Я Ричард Фейкенгем, – представляется он матросам, – из Мартон-Холла в Линкольншире, и от имени своего господина графа Уорика, коменданта Кале, которому вверено следить за порядком на морях, я конфискую это судно для его целей.

– Так вы не пираты? – спрашивает кок-генуэзец.

– Нет, – отвечает он с оскорбленным видом. – Мы солдаты. Так, кто из вас капитан?

Один из оставшихся в живых матросов – он старше остальных, похож на хорька, с залысинами на лбу – показывает на Кобэма.

– Хм. А помощник капитана?

Матрос показывает на Саксби.

– Понятно, – говорит Фейкенгем. – Кто из вас знает, как управлять этой посудиной?

И снова инициативу проявляет тот же немолодой матрос.

– Как тебя зовут?

– Лиссон, – отвечает матрос. – Джон Лиссон. Из Фалмута.

– Так что, Джон Лиссон из Фалмута, сумеешь доставить нас в Кале? Через Узкое море?

Помедлив в нерешительности, Лиссон кивает.

– Тогда приступай.

Лиссон обводит взглядом остальных матросов, словно спрашивает у них дозволения, затем по трапу поднимается на корму к румпелю. Криком отдает команду, два других матроса и кок-генуэзец кидаются ее выполнять. Когда они проходят мимо невысокого солдата, который вместе с Фейкенгемом первым ступил на каракку, тот оскаливается и рычит на них, будто пес.

– Уолтер, не убивай никого из них без острой необходимости! – кричит ему Ричард Фейкенгем. – Без матросов эта посудина сама не доплывет куда нам нужно.

Потом он поворачивается к своим людям.

– А вы привяжите-ка наше судно к этому и потом помогите подняться сюда отцу.

Один из солдат кричит что-то людям на балингере. Ему кидают канат, он ловит. Фейкенгем оглядывается, будто что-то забыл, и видит рядом с трупами сидящего Томаса и стоящую Кэтрин.

– Что здесь случилось? – осведомляется он.

Томас проглатывает комок в горле. Говорить он не в силах. Знает: если попытается, снова заплачет.

– Они выбросили за борт нашего господина, – отвечает за него Кэтрин, показывая на корму. – А потом пытались убить нас.

– И вы их убили?

Кэтрин кивает.

Фейкенгем вскидывает брови.

– И кто же вы такие? – спрашивает он. – Как вообще оказались на этом судне? Вы же не из команды, верно? – Он кивает на матросов.

– Нет, – подтверждает Кэтрин. – Мы были его слугами.

– Того, кого утопили? А кем был он?

– Его звали Роберт Дод. Он был продавцом индульгенций. Из Линкольна.

– Из Линкольна? Может, я и знал его. Мы тоже из Линкольна. Уолтер? Ты был знаком с неким Робертом Додом? Продавцом индульгенций? Из наших краев?

В ответ – раздраженное бурчание: нет, он такого не знал.

– Ладно, спрошу у отца. Хотя у него нет времени на всякие глупости. Индульгенции и прочее.

Взгляд Фейкенгема падает на полэкс великана, лежащий там, где выронил его Томас. Он нагибается, подбирая окровавленный топор.

– Твой?

Томас кивает.

– Отличное оружие, – восхищается Фейкенгем. Он начинает размахивать полэксом, проверяя его маневренность. – Отменное.

– Мы направляемся в Кентербери, – сообщает Томас, словно это все объясняет.

Фейкенгем пропускает его слова мимо ушей.

– Запросто без глаза оставит, – говорит солдат, которого он назвал Уолтером. Тот, внезапно появившись рядом с Фейкенгемом, внимательно смотрит на Томаса. Хмурится, потирая щетинистый подбородок. Потом медленно окидывает взглядом Кэтрин, отчего ей становится не по себе. Что-то в ней ему не нравится.

– Уолтер, избавься, пожалуйста, от этих, – просит Фейкенгем, показывая на трупы. – Всех за борт. И еще проследи, чтоб здесь немного прибрались. И займемся делами. Нам нужно добраться до Кале, не привлекая к себе внимания.

Уолтер опускается на корточки подле мертвых моряков и принимается шарить в их одежде. Что-то тихо бормочет себе под нос, разочарованно фыркает. Прикарманивает несколько монет, которые находит в кошельке, висящем на шее у Кобэма. Три ножа не самого лучшего качества оставляет на палубе: кому надо, возьмут. Кэтрин быстро их подбирает. С одного из моряков он снимает мешочек с деревянными четками. Томас молча наблюдает.

Он убил человека. И не одного. Конечно, он сделал это, чтобы спасти себя, спасти Кэтрин, однако в нос бьет запах крови на его руках и башмаках. Эта кровь словно пятно на его душе.

– Эй, слуга. Помоги.

Уолтер выпрямляется во весь рост, держа за ноги Саксби. Хочет, чтобы Томас взял мертвеца за плечи. Томас встает, берет Саксби за кожаную куртку и поднимает. Вдвоем они несут тело к борту.

– Мы что, даже молитву не произнесем? – спрашивает Томас. Его ужасает сама мысль, что человек, даже такой, как Саксби, отправится на небеса или в преисподнюю без благословения или заупокойной молитвы. В монастыре, когда умирает каноник или монахиня, члены общины молятся за упокой их душ три дня.

– Нет, – отрезает Уолтер, глядя на него как на дурачка.

И на том разговор окончен. Они бросают Саксби за борт. Томас смотрит, как тело плюхается в воду, а Уолтер уже зовет его, чтобы заняться другими трупами. Вдвоем они подтаскивают мертвецов к борту и швыряют в море. Мертвые, они всего лишь туши, куда более тяжелые, чем при жизни. Томас бормочет молитву, благословляя каждого в последний путь. Один из оставшихся матросов забирается по канатам на мачту и сбрасывает оттуда труп юнги. Его тело с болтающимися руками и ногами летит вниз, задевает о штаги, подпрыгивает и падает в море, вызвав небольшой всплеск.

– Совсем еще юнец, – замечает Фейкенгем, глядя ему вслед. – Жаль.

Матросы принимаются натягивать хлопающие паруса. Каракка обретает устойчивость и начинает двигаться вперед. Линия горизонта выравнивается. Еще два человека, вскарабкавшись с балингера на каракку, помогают перебраться через борт старому сэру Джону. У него красное лицо, белые как снег волосы, синюю бархатную шляпу украшает длинное серое перо. Старик одет в подбитый мехом плащ, на ногах – заляпанные грязью красивые кожаные сапоги, некогда имевшие цвет конского каштана. Ступив на палубу, он прихрамывает, словно его терзает боль.

– Проклятье, – бормочет старик. В его тусклых голубых глазах блестят слезы. Какое-то время он стоит, покачиваясь, словно знает, что следующий шаг причинит ему нестерпимую муку, и высматривает кратчайший путь до того места, где можно сесть.

– Сынок, пожалуйста, принеси мой сундук, – просит он Фейкенгема. Тот подбегает к борту и отдает распоряжение людям на балингере. Мгновением позже еще два солдата доставляют на борт каракки сундук из красной кожи, окованный медью, и ставят его у стены каюты. Один из этих солдат тучный, человека толще Томас еще не встречал, однако руки у него могучие, каждая как бритый поросенок, а грудь широкая, будто церковная дверь. Пока старик, тяжело дыша, ждет, Ричард Фейкенгем открывает сундук, достает большую красную подушку и снова его закрывает. Подушку он аккуратно кладет на сундук и помогает старику сесть на нее.

– Тебе удобно, отец? – спрашивает он.

– Спасибо, мой мальчик, – благодарит сэр Джон. – Спасибо. И что бы я делал без тебя, м-м?

Устроившись на сундуке, старший Фейкенгем поправляет шляпу и бросает взгляд вокруг.

– Неплохой кораблик, – одобрительно произносит он. – Молодой Уорик будет доволен.

Его взгляд падает на стоящих неподалеку Томаса и Кэтрин.

– А вы кто будете?

– Сэр, мы слуги Роберта Дода, – отвечает Томас, – продавца индульгенций из Линкольна.

– Старика Дода? – Лицо старшего Фейкенгема проясняется, когда он слышит знакомое имя. Он обращает взор на сына. – Знаешь, он однажды пытался продать мне мазь от моего недуга. Я потом часто жалел, что не раскошелился, но, когда сын его умер, примерно год спустя, я подумал: ежели ему не удалось своим снадобьем из пальца святой Цецилии или лопатки еще кого-то исцелить собственного сына, вряд ли он сумел бы помочь мне.

– Вот, возьми, отец.

Ричард Фейкенгем подает старику кубок, и тот пьет, содрогаясь.

– Так где он? Мастер Дод? – спрашивает старший Фейкенгем, вытирая платком рот.

Томас рассказывает ему о том, что случилось с продавцом индульгенций.

– Утонул? Эх, бедняга.

Сэр Джон помолчал. Подняв глаза на Томаса, заскользил взглядом по его окровавленной одежде.

– Но вы, я вижу, так просто не сдались, м-м?

– Они убили пятерых, – сообщает молодой Фейкенгем, показывая отцу полэкс великана. – Пятерых с половиной, если учесть еще того.

Он кивает на матроса с раной в животе, который лежит в тени корабельного ограждения. Тот еще жив.

– Бог мой, Ричард, – присвистнул старик, глядя на полэкс. – Ты только посмотри, какой красавчик. Не хотел бы я драться с тем, у кого в руках сие оружие. Так кто ты будешь?

– Томас Эверингем из… Я… слуга.

Старик в задумчивости смотрит на Томаса и Кэтрин.

– Слуга, говоришь? Однако сколько человек ты убил сегодня утром? А сам и царапины не получил. Это что – чудо? Вы как думаете, а? Ричард? Джеффри? Это ли не чудо?

Он обращается к сыну и толстому солдату. Ни тот ни другой не отвечают, но оба допускают такую возможность.

– Наверное, милосердный Господь присматривает за тобой, м-м? Возможно, Он прочит тебе некое особое предназначение, а? Некое высшее призвание? – шутит сэр Джон, снова устремляя взгляд на Томаса. – Ты рослый парень, верно? – отмечает он. – Не сильно дюжий, но… Когда-нибудь стрелял из лука?

– Лет пять уж не стрелял, – прикидывает в уме Томас. – Не упражнялся с тех пор, как отец отправился во Францию.

– Во Францию, м-м? И не вернулся?

– Нет, сэр.

Палуба качается у них под ногами, старика сковывает боль, и он на мгновение забывает про них. Глаза его наполняются слезами, но вскоре самообладание к нему возвращается, и он опять прикладывается к кубку. Потом говорит:

– Я обязался предоставить моему господину Фоконбергу[44] пятнадцать лучников. Именно столько у меня их было, пока один не сбежал домой, когда увидел море, так что сейчас одного мне не хватает.

– Они говорят, что держат путь в Кентербери, – вставляет Ричард.

– Что ж, еще одно счастливое совпадение. Мы тоже туда отправимся, как только представится возможность.

– Вы доставите нас в Кентербери? – уточняет Томас.

Он с трудом верит в такую удачу.

– Мы не перевозчики, парень, – смеется сэр Джон, – но если ты готов принять участие в моей кампании в качестве лучника, тогда я позабочусь о том, чтобы вы добрались до Кентербери, и не только.

Говоря это, он смотрит на сына. Ричард сдержанно улыбается.

– Но… – начинает Томас, собираясь признаться, что он дал монашеский обет. Кэтрин едва заметно качает головой. Старик неверно истолковывает ее знак.

– Что, не желаешь? – спрашивает он. – Тогда придется проверить, действительно ли Господь уготовил тебе некое особое предназначение, ибо вы отправитесь к берегу вплавь, прямо сейчас. Я не повезу тебя в Кале лишь для того, чтобы увидеть, как ты переметнешься к герцогу Сомерсету, сбежишь в его вонючий замок. Ты слишком ловко управляешься со своим полэксом, и я не хотел бы в будущем встретиться с тобой на поле боя, сожалея, что не убил тебя, когда имел такую оказию.

Томас поворачивается к Кэтрин. Разве у них есть выбор?

– Мы будем служить вам верой и правдой, – произносит он.

– Такой ответ мне больше по нраву, – говорит Фейкенгем. Потом обращается к Кэтрин: – А сколько тебе лет, юнец? Четырнадцать? Пятнадцать? Когда-нибудь стрелял из лука? Хотя вряд ли, больно уж ты тщедушный. Что ж, думаю, мы найдем тебе применение. Пока не нарастишь мускулы. Будешь оруженосцем у моего сына. Ричард? Что скажешь?

Ричард кивает. Вид у него довольный. Кэтрин молчит.

– Платить вам столько же, сколько своим лучникам, я не могу, но обещаю, что вы будете получать по четыре марки в год и носить одежду получше той, что на вас сейчас. Вы почти всегда будете сыты и иметь долю из того, что нам перепадет. Что скажете?

Им ничего не остается, как только кивнуть.

На том и порешили.