Утром они перебрались в деревню Лид и разместились в маленькой церкви, окруженной рыбоводными прудами. Целый день они ничего не ели и не пили, посему, когда в сумерках двое воинов Гастингса приносят сэра Джона, Кэтрин настолько изнурена и голодна, что сначала не узнает его.

Лицо и бороду сэра Джона покрывает короста запекшейся крови. Говорить он не может, и никто не знает, что с ним случилось. Люди Гастингса сняли с него доспехи – чтобы легче было нести, объяснили они, – и на латах обнаружили вмятины, но на нем самом ран не видно.

– Ничком лежал, – сообщает один из них. – Чуть не захлебнулся в жиже.

Кэтрин узнает сэра Джона, когда снимает с него льняную шапочку. Ран на нем действительно нет, но кожа восковая, и любой, взглянув на сэра Джона, принял бы его за мертвого.

– Давайте-ка найдем для него место поудобнее, – говорит Кэтрин.

Один из монахов у противоположной стены часовни поднимает голову.

– Здесь есть место! – кричит он им, а сам, наклонившись, закрывает глаза умершему юноше. Мэйхью подзывает других монахов и просит их вынести труп. Затем по залитой кровью соломе они несут сэра Джона на освободившееся место. При свете свечи монахи и Кэтрин наблюдают, как Мэйхью ощупывает тело старика. Что с ним? Кэтрин не знает. Дыхание учащенное, неглубокое. Сняв с него стеганую куртку, они замечают, что грудь у него ввалилась.

– Однажды я видел такое, – говорит Мэйхью с мрачным выражением на лице. Он льет воду на седые волосы сэра Джона, смывая кровь, потом ощупывает его череп. – Вот, потрогайте.

Стоя рядом с Кэтрин, Мэйхью направляет ее руку. Сначала – ничего необычного, но потом она нащупывает небольшое углубление. Ей это кажется или при надавливании она действительно чувствует, что кость раздроблена?

– Это от удара, – заключает Мэйхью. – Сюда его принесли без шлема, но, должно быть, шлем был на нем, когда он получил удар по голове.

– И это спасло ему жизнь, – заключает Кэтрин.

– Возможно, – произносит Мэйхью с сомнением.

– И что делать? Как ему помочь?

– Внутри черепа, я уверен, образовалась кровяная опухоль, – говорит он. – Обычно – всегда – это приводит к смертельному исходу. Это как-то связано с мозгом. Скопление крови нарушает его работу.

Кэтрин вне себя от горя.

– Нет, – произносит она. – Только не сэр Джон. – Немного подумав, она спрашивает: – А если кровяная опухоль образуется где-то в другом месте, как вы от нее избавляетесь?

– Иногда с помощью пиявок, – отвечает Мэйхью. – Или вскрываем опухоль и удаляем кровь.

– Зачем?

– Зачем? Ну… Так принято.

– А если мы вскроем опухоль сейчас?

– Она… внутри черепа, – отвечает Мэйхью. – Мы не сможем до нее добраться.

– Но кости сломаны, я уверена.

Мэйхью хмурит брови, глядя на сэра Джона.

– Прежде надобно разрезать кожу на голове, – объясняет он. – Это, конечно, нетрудно, но вот потом нужно пробить череп, если он еще не пробит.

– Думаю, пробит.

– Опухоль не обязательно образовалась там, где пробит череп. Может статься, что она на другой части мозга и… Нет. Лезть в мозг человека?

– Но попытаться-то стоит?

Сейчас сэр Джон больше похож на мертвеца, чем на живого.

– Хуже не будет, – соглашается Мэйхью. – Но все же давайте прежде призовем священника.

Мэйхью идет за вином, а Кэтрин ищет Ричарда. Тот сидит на ступеньке, беседует с раненым капитаном и рвет на ленты полотно.

– Ричард, – трогает его за плечо Кэтрин. – Принесли вашего отца. Он умрет, если не сделать ему операцию. Но операция сложная, и, конечно, во время операции он может умереть.

– Отведите меня к нему, – говорит он, поднимаясь на ноги.

Кэтрин отводит его к сэру Джону и оставляет наедине с отцом. В это время приносят солдата с клокочущей раной в груди, и тот почти сразу испускает дух. Держа умирающего за руку, Кэтрин поглядывает на Ричарда и сэра Джона. Ричард бережно ощупывает лицо отца, заключает в ладонь его бородатый подбородок, кончиками пальцев проводит по носу, по смеженным векам, гладит лоб.

– Вы сделаете операцию, миледи? – спрашивает он. Кэтрин стоит рядом с подошедшим священником. Ричард оказывает ей особую честь, ведь она знакома с сэром Джоном.

– Благодарю вас, – отвечает Кэтрин. Мэйхью кивает в знак согласия и отступает на шаг назад.

Ричард держит ладонь сэра Джона, тот что-то бормочет в беспамятстве. Кэтрин достает из сумки хирурга нож. Ничего острее она еще не видела. Она подносит нож к свече, которую держит монах, что-то бубнящий себе под нос.

– Голову побрить? – спрашивает Кэтрин. – Потом будет легче зашить надрез.

– Это мысль, – отвечает Мэйхью.

Кэтрин принимается срезать седые пряди. Остается серебристая щетина, как на листьях дрока, а из-под щетины проглядывают тут и там крошечные шрамы. Кэтрин полагала, что головы у людей круглые, но, конечно, это заблуждение. У сэра Джона голова продолговатой формы, с канавками и бороздками, немного асимметричная – тут складка, там выступ. Срезав влажные пряди, Кэтрин протирает щетину льняным лоскутом, смоченным в вине, и сразу замечает на голом черепе вмятину, вокруг которой кожа даже немного позеленела. Она снова слегка надавливает на это место пальцами, нащупывая неровности раздробленной кости.

– Другого выхода нет, – заключает Мэйхью.

Кэтрин кивает и делает надрез, стараясь сохранять самообладание, хотя из раны ручьем льется кровь.

– Раны на голове всегда сильно кровоточат, – сообщает Мэйхью.

Края надрезанной кожи сморщиваются, раздвигаются, обнажая тонкий слой бледно-розовой плоти, которую тоже нужно рассечь. Под ней – кость цвета зубов старика.

– Салфетку, – командует Кэтрин, вытаскивая нож из надреза. Мэйхью вытирает рану куском полотна, смоченным в вине. Кэтрин видит в углублении мелкие трещинки, какие бывают в яичной скорлупе. Мэйхью кивает. Кончиком ножа Кэтрин трогает один из осколков кости. Сэр Джон издает булькающий звук и шевелит языком.

– Держите его, – велит Мэйхью и сам фиксирует голову сэра Джона, чтобы тот не дергался. Кэтрин снова трогает кость, на этот раз ведя кончик ножа к краю осколка. Медленно вводит острие чуть глубже. Рука у нее твердая, хотя сердце трепещет. Кэтрин пытается приподнять осколок кости, удалить его из черепа. И ей это удается, но вместе с осколком из черепа извергается поток густой темной крови, которая переливается через края раны и стекает в уши сэра Джона.

– Отлично, – одобрительно произносит Мэйхью. – Возможно, это и есть опухоль.

Сэр Джон опять издает клокочущий гортанный звук, больше похожий на собачий рык, нежели на хрип человека. Кэтрин опасается худшего, но Мэйхью поставил старику на грудь глиняную чашу с вином, и они видят, как на ее поверхности расходятся концентрические круги, а это значит, что старик дышит, он жив. Теперь остается только зашить рану на голове. Кэтрин, используя вместо ниток собственные волосы, зашивает рану самыми мелкими стежками. Мэйхью в это время занимается другими ранеными, а они все прибывают. Наложив шов, Кэтрин обрабатывает его вином и яичным белком, потом остатками розовой воды вытирает старику лицо.

Веки сэра Джона трепещут. Он открывает глаза, а в них отражается ужас.

– Все хорошо, сэр Джон, – успокаивает его Кэтрин. – Все хорошо. Только не двигайтесь.

Она берет его за руку и замирает, сидя рядом. Он тоже молчит, лежит не шевелясь. Затем, сосредоточив взгляд на ее лице, улыбается.

– Кит, – шепчет он пересохшими губами. – Кит, слава богу, что ты здесь.

Кэтрин вздрагивает, густо краснеет. Невольно бросает взгляд на Ричарда. Тот сидит неподалеку с пустым выражением лица. Услышал? Должно быть, нет.

Кэтрин склоняется над стариком.

– Сэр Джон, я Маргарет, – шепчет она, – Маргарет Корнфорд. Разве вы меня не помните?

– Я знаю, что говорю, – сипит он, часто хватая ртом воздух. – Воистину знаю. А Томас? Где он? Тебе нужно быть с ним.

– Тихо, сэр Джон. Молчите, и все будет хорошо.

Он закрывает глаза и снова проваливается в забытье.

Кэтрин резко встает и идет прочь от него.

Ее план! Боже, во всей этой суматохе она забыла о своем намерении, а теперь нет времени что-то менять, но слова сэра Джона снова всколыхнули ее, укрепили решимость. Она смотрит на свое испачканное в крови платье и понимает, что не может выдавать себя за Маргарет Корнфорд. Не может так жить. Это нелепое притворство столь же чудовищно, сколь и бесчестно.

Но не слишком ли долго она тянула?

А что с Томасом?

Сегодня она столько смертей видела – не счесть. Трудно поверить, что кто-то еще остался в живых. И все же она почему-то убеждена, что Томас жив.

С наступлением сумерек поток раненых, не прекращавшийся весь день, идет на убыль, однако позднее появляется еще один солдат – приходит сам, но сильно хромает. Кэтрин сразу определяет, что это лучник, хотя лук свой он потерял. Его сине-белая куртка выдает в нем солдата из воинства Фоконберга.

– На кальтроп наступил, – объясняет он Кэтрин, – когда покидал поле боя. Целый день бился – и ничего, а в последний момент нарвался. Как больно, господи, как больно.

Он поднимает ногу, показывая ей подошву башмака в навозе всех известных Кэтрин животных; сам башмак до щиколотки пропитался человеческой кровью.

– Я ничем не могу помочь, – говорит Кэтрин.

– Я заплачу, – умоляет лучник.

– Дело не в этом… – начинает она, но тут замечает у него за спиной кожаный мешок. Лучник переносит его вперед и открывает. Кэтрин чувствует в груди боль, будто ее ударили кинжалом.

– Вот, – говорит лучник, вытаскивая книгу продавца индульгенций. – Тут, правда, дыра, но все же… Ценная вещь.

В ушах у Кэтрин зашумело, руки сами собой потянулись к книге, но она сумела овладеть собой.

Лучник вертит книгу в руках и так и сяк, показывая, что дырка не сквозная.

– Никак, жизнь ему спасла. – Он сует палец в дыру, проверяя, глубокое ли отверстие.

Кэтрин на мгновение онемела.

– Ну же, – не унимается лучник. – Книга станет вашей, если поможете мне. Чтобы боль прошла. И заражения не было.

– Садись к очагу, – предлагает Кэтрин.

Она спешит к Ричарду, по-прежнему сидящему рядом с отцом.

– Там у очага сидит лучник, – шепчет она ему, – у него книга Томаса.

– Вы спросили, где он ее взял?

– Нет. Наверняка украл.

Ричард кивает.

– Отведите меня к нему, – велит он, – и позовите Мэйхью.

Кэтрин жестом подзывает Мэйхью, и они подводят Ричарда к лучнику. Он садится рядом с раненым. Тот смотрит на него. Спрашивает:

– Что такое?

– Я слеп, – отвечает Ричард. – Но у меня хороший нюх.

– Здорово.

Держась за ногу, лучник снова обращает взгляд на огонь.

– Да, – подтверждает Ричард. – И вора я сразу чую.

Лучник поднимает на него глаза. Совершенно очевидно, что ему уже доводилось бывать в подобных переделках.

– Какого вора, слепец?

Внезапно он выхватывает нож, но Мэйхью ударом ноги выбивает его, и тот, отлетев в сторону, падает на каменный пол нефа. А у Мэйхью в руке уже его собственный нож, которым он угрожает лучнику, хотя у самого в лице читается недоумение. Кэтрин наступает на раненую ногу лучника.

Тот вскрикивает от боли.

– Вы что делаете?! Что вам надо?!

– Как тебя зовут?

– Джон. Джон Перерс. Из графства Кент.

– Где ты взял эту книгу?

Перерс отвечает сердитым молчанием. Кэтрин сильнее давит на раненую ногу.

– На поле боя, – отвечает он. – Довольны? У одного парня.

– У какого парня?

– У какого-то.

– Он погиб или жив?

– Не знаю. Погиб, наверное. Скорей всего. Там все погибли.

– Отведи меня к нему.

– Что? Нет. Дурак я, что ли? Я туда больше не пойду.

– Если рану не обработать, ты умрешь. И умирать будешь медленно. Сначала потеряешь ступню. Хирургу придется ее отрезать пилой, но это не остановит гниение. Хирург будет отрезать ногу все выше и выше, по частям. И каждый раз, когда пила будет вгрызаться в твою плоть, ты будешь сатанеть от боли, словно тебя поджаривают на адском огне.

У Перерса в лице ни кровинки: он за день через ад прошел, да и нога болит нестерпимо. А тут теперь женщина, слепец и помощник врача заставляют его вернуться на поле боя.

Он встает, собираясь уйти. Найдет другого хирурга – запросто, денег он много насобирал.

Но Ричард стремительно, как хорек, подскакивает к нему и хватает за горло. Лучник вырывается, пытается кричать, но Ричард большими пальцами сдавливает ему горло.

– Веди сейчас же! – рявкает он.

Перерс взмахивает рукой, давая понять, что согласен.

– Черт возьми, – хрипит он, потирая горло, когда Ричард отпускает его. Перерс настолько напуган, что боится и взглянуть на Ричарда.

– Дай сюда книгу, – требует Кэтрин.

Он отдает.

– Это далеко, – ноет лучник. – Может, подождем до утра?

– Он жив, – говорит Кэтрин. – Я точно знаю.

Ей невыносима мысль, что Томас остался лежать на поле брани – погиб или пропал без вести. Невыносима мысль, что он может превратиться в такое же воспоминание, как Дафидд, Уолтер или любой из Джонов – все те, кого она хорошо знала и потеряла.

– Послушайте, – говорит лучник. – Я уверен, что он погиб. Хуже ему уже не будет, если мы подождем до утра, так ведь?

– Если мы пойдем сейчас, я тебя исцелю. А завтра, возможно, будет поздно и для него, и для тебя.

Мэйхью собирается ее сопровождать, берет с собой факел. Ричард тоже идет с ними.

– Мне ведь все одно: что темно, что светло.

Они следуют за ковыляющим лучником по дороге, ведущей к долине. Ветер стих, снегопад прекратился, в небе сияют звезды. Но студено так, что пальцы примерзают к металлу. По всему полю воины, освещая местность, жгут костры из негодных стрел и луков, из всего, что попадается под руку; повсюду мелькают тени людей, занимающихся какими-то своими делами. Даже сейчас слышно, как где-то дерутся.

– Это было там, – указывает лучник. – Кальтропов берегитесь, дьявол их возьми.

На поле вонь жуткая, как на скотобойне. Земля под ногами мокрая, еще теплая от пролитой крови. Кэтрин идет, зажимая ладонью рот и нос. Взгляд ее скользит по насыпям. Поначалу она принимает их за земляные укрепления, но потом понимает, что это груды трупов, которые предстоит предать земле. Хорошо, что Ричард этого не видит, думает Кэтрин. В следующее мгновение Мэйхью опускает факел, чтобы и остальные не видели.

– Боже милостивый, – произносит Кэтрин. – Как же мы сможем простить себя за такое?

– Много убитых? – спрашивает Ричард.

– Передать не могу. Тысячи. Много тысяч.

Они идут дальше, к кострам на плато.

– Мне так ни разу и не довелось поучаствовать в сражении, – тихо говорит Ричард. – А я ведь с детства учился боевому искусству. С утра до ночи упражнялся на ристалищах и стрельбищах. Только об этом и мечтал.

– Зачем? – удивляется Кэтрин. Почему она раньше не додумалась об этом спросить?

– Не знаю, – отвечает он. – Так уж повелось.

– Пришли, – говорит лучник. – Это где-то здесь.

Они останавливаются у обочины дороги, рядом с горой трупов. Из груды на них смотрят безжизненные лица мертвых солдат, беспорядочно наваленных друг на друга, так что их переплетенные тела топорщатся во все стороны, словно обтрепанные края ковра.

– Он сидел здесь. – Лучник указывает куда-то в темноту. – Из головы у него шла кровь.

– Лжешь, – уверенно заявляет Кэтрин.

– Нет. Богом клянусь.

– Не забывай о ноге.

Какое-то время они все стоят и молчат. От трупов исходят ядовитые миазмы. Воздух тяжелый, как несвежее дыхание, но холодный.

– Ладно, – наконец произносит лучник. – Немного дальше.

Кэтрин плотнее закутывается в плащ, и они идут дальше, пробираются по проходу, оставленному между трупами. Мэйхью погружен в молчание. Башмаки Кэтрин промокли. Она старается не думать о том, что за жижа у нее под ногами. Ричард спотыкается, и кто-то вскрикивает в темноте.

– Быстрее, – торопит Кэтрин.

– Ладно, ладно. У меня же нога болит.

– Будет болеть еще больше.

– Боже.

Они идут и идут. Кэтрин оступается и, дабы не упасть, за что-то хватается. Оказалось, это чье-то лицо. Холодное, ледяное. Она вытирает руку об одежду мертвеца, но только еще больше пачкается – на ладони кровь вперемешку с песком.

– Где он?

Они минуют деревья, за которыми начинается резкий уклон. Дно долины из конца в конец устилают трупы, наваленные в три-четыре яруса. Среди мертвых бродят мародеры, и каждого сопровождает мальчик с факелом в руках. Они склоняются над погибшими, выискивая ценные вещи. Кэтрин наблюдает, как один из них что-то крутит, пытается оторвать, потом отсекает топориком. Ее переполняет глубокая скорбь.

– Прости нас, Господи, – шепчет Мэйхью.

Дальше – река, над которой поднимается туман, и запруда, где вода сверкает и бурлит. Берега устланы телами павших воинов. Невероятное зрелище. Как зачарованные, в немом ужасе они долго смотрят на этот кошмар и не замечают, что лучник сбежал.

Увидев, что его нет, Кэтрин не знает, что сказать.

– Теперь мы его не найдем, – сетует Ричард.

– Нет, – возражает Кэтрин. – Он здесь. Он не погиб. Я точно знаю.

Долгое время никто ничего не говорит. Слышно только, как копошатся мародеры, испускают газы потревоженные тела мертвых, где-то внизу бурлит река и ветер мечется по долине.

– Он здесь, – повторяет Кэтрин, но совсем тихо, почти шепотом.

– Пойдемте, – говорит Ричард. – Надо идти.

– Нет.

– Миледи, – настаивает Ричард. Он ощупью находит ее руку. Она пытается ее вырвать, но Ричард держит крепко.

– Он, должно быть, ушел, – предполагает Мэйхью. – Кто остался бы здесь, ежели б мог уйти?

– Я знаю, что он здесь.

– Тогда, должно быть, погиб, – резонно заключает Мэйхью.

Кэтрин не верит. Не верит, что Господь предназначил Томасу сгинуть на этом жутком поле после всех выпавших на его долю испытаний, которые он благополучно пережил.

– Пойдемте, – говорит Мэйхью. – Здесь оставаться нельзя. Миазмы…

– Он не погиб, – упрямо твердит Кэтрин.

Она вырывается от Ричарда, выхватывает факел из рук Мэйхью и поднимает его высоко над головой. Но факел освещает только трупы, трупы, трупы…

– Томас! – кричит Кэтрин. – Томас! Томас Эверингем!

В ответ ни звука.

– Где же он? – вопрошает она.

Снова надолго повисает тишина.

– Я знаю, чем он был для вас, – молвит Ричард. – Поверьте, знаю…

Кэтрин даже не пытается понять, о чем он говорит. Она думает только о Томасе. О том, как они расстались.

– Он был…

«Он был для меня всем», – хочет сказать она, но прикусывает губу, чтобы не разрыдаться. По щекам текут слезы. Кажется, если подставить ладони, наберутся полные пригоршни.

– Может, это и правильно, что мы его не нашли, как вы думаете? – задумчиво произносит Ричард. – Что он погребен вместе с воинами, которые сражались и пали рядом с ним? В одной могиле с товарищами по оружию?

Кэтрин кивает в темноте, шмыгая носом. Она помнит, как хоронили Рыжего Джона, помнит, что чувствовала тогда.

– Нет, – упрямо заявляет Кэтрин. – Нет. Он здесь. Томас! – кричит она. – Томас!

– Миледи… – начинает Ричард.

Кэтрин вытирает мокрые глаза, щеки, нос, подбородок. Слезы заливают ее лицо.

– Томас! – снова зовет она, и ее крик переходит в рыдания. – Господи, Томас!

И на этот раз на краю горы трупов неподалеку от них что-то шевелится. Из груды высовывается окровавленная рука. Сам оживший солдат сверху придавлен чьим-то телом, так что лица не видно.

– Кэтрин, – шепчет он.

Она не слышит.

– Кэтрин, – снова сипит он, громче, зазывнее.

И она, наконец услышав, оборачивается на голос.

КОНЕЦ