Они преодолевают склон, ступают на плато и, впервые увидев армию противника, столбенеют. Словно рябь прокатывается по их войску, расходясь от передних рядов к задним. Кто-то утыкается Томасу в спину.

– Мать честная, – присвистывает один из лучников.

Перед ними тысяч двадцать солдат. Разделенные на три баталии, они выстроились на возвышении плотными глубокими рядами. Над ними реют штандарты и боевые знамена. Воины, издавая боевой клич, потрясают оружием.

У Томаса душа уходит в пятки.

– Господи помилуй! – выдыхает он, пытаясь представить, что бы в такой ситуации сказал Уолтер. – Без паники, – шепчет он. И повторяет громче: – Без паники!

Один из лучников собирается броситься наутек. Это юный Перерс. Томас вытягивает руку, перехватывает его, резко разворачивает. Уолтер дал бы ему хорошего тычка. Томас так и поступает – наотмашь бьет парня по лицу, чувствуя, как боль пронзает костяшки пальцев. Перерс падает, взмахивая руками и ногами.

– Вставай. – Томас нагибается и рывком ставит его на ноги. – И не бойся, – говорит он. – С нами ветер. С нами Бог. Разве ты не слышал священника? Сумеем выпустить свои стрелы, значит, выживем. Еще внукам будем рассказывать про этот славный день.

Перерс смотрит на него. Из носа текут кровь и сопли. Через какое-то время он кивает и вытирает кровь, размазывая ее по губам. Томас тоже кивает, потом наклоняется, поднимает и сует парню его новый лук. У него самого руки больше не дрожат.

Грайль разворачивает коня и встает к ним лицом, рукой заслоняя глаза от летящего в лицо снега.

– Подойдем на расстояние выстрела! – кричит он. – И дадим пристрелочный залп.

Лучники понимают, что от них требуется. Они проверяют свое оружие, поправляют на себе снаряжение – шлемы, доспехи, у кого какие. Туже затягивают на себе куртки, застегивают ремни, перебирают четки. Стараются дышать глубоко и постепенно успокаиваются. Самые разумные или бывалые воины приберегли в бутылях немного эля и теперь, запрокинув головы, быстро делают по нескольку глотков. Томас вешает мешок с книгой на поясницу. Он уже привык к весу книги, но все же это неудобная ноша.

Они снова трогаются с места, идут вперед. Лучники разминают плечи и руки. Томас заряжает лук, считая шаги: двадцать, тридцать, сорок. И все это время поводит плечами, осторожно оттягивает на себя тетиву, выгибая пузатый лук, чтобы вдохнуть жизнь в замерзшее дерево. И неосознанно просчитывает множество мелочей: определяет силу и направление ветра, характер его порывов. Как идет снег, какие снежинки. Что представляет собой поле. Отмечает все преимущества и помехи, все, что может повлиять на исход предстоящего сражения.

Плато не ровное, с уклоном с востока на запад и с севера на юг. На краю слева от него небольшая рощица, а за ней как будто нет ничего, словно земля круто уходит вниз, обрывается, быть может, в речную долину.

Томас видит, что северяне заняли выгодную позицию. С фланга их защищает речная долина, так что у кавалерии Фоконберга не будет возможности незаметно подобраться к ним и нанести удар, как это случилось на мосту предыдущим днем. А вообще, остались ли еще мосты через реку или северяне из предосторожности разрушили их все до единого?

А впереди на возвышении, выстроенные узким монолитным прямоугольником, приготовились к бою вражеские лучники, едва различимые за пеленой снегопада.

О чем они думают? Еще совсем недавно они находились в идеально выгодном положении, казались почти неприступными: ветер дул им в спины, перед ними простирался покатый склон. Наверно, радовались: захочешь – не промажешь. А теперь что?

– Стоп! – отдает команду Грайль.

Они достигли дальности полета вражеских стрел.

Каждый лучник располагается так, как ему будет удобно вести стрельбу. Они перекликаются, требуя растянуть строй вперед и назад, вправо и влево. Расслабляют шнурки на мешках, вытряхивают из них стрелы. Томас заряжает свой лук, несколько стрел сует за пояс.

Солдат вражьего стана он различает с трудом. Ветер не сильный, но метель ухудшает видимость.

Каждый лучник наклоняется, отковыривает горсть мерзлой земли и кладет ее в рот, как, должно быть, делал его дед при Азенкуре, а также осеняет крестным знамением пятачок, на котором он стоит и, возможно, погибнет. На мгновение воцаряется тишина. Томас тоже отколупал комок мерзлой черной почвы и положил его в рот. Земля имеет дубильный вкус и, тая, превращается в песок, который он языком отодвигает к щеке.

Грайль подает сигнал, и вдоль всего строя капитаны и двадцатники командуют:

– Заряжай!

Все как один слаженно берут наизготовку луки. Томас кладет стрелу на тетиву.

– Натягивай!

– Бей!

И началось.

Шесть тысяч лучников разом крякнули, шесть тысяч тетив разом зазвенели, и первые стрелы затмили небо. Выпустив стрелу, Томас всматривается в снежную пелену. Достигли их стрелы вражеского строя? Издалека доносится барабанная дробь. Неясные силуэты в рядах противника корчатся. Значит, враг в пределах досягаемости их стрел.

– Заряжай! – орет он. – Натягивай! – Оперение его второй стрелы щекочет щеку. – Бей!

Уолтер однажды сказал, что определить победителя в сражении можно по первым трем-четырем залпам. На чьей стороне преимущество, тот и победит. Они дают три залпа. Выпускают более пятнадцати тысяч стрел.

А в ответ – какая-то густая зыбь на снегу впереди. Стрелы северян вонзаются в землю, выбивая комья. И торчат, как иглы, как урожай неких странных посевов, который никто никогда не захочет съесть. Они падают, не долетев до йоркистов пятьдесят пейсов.

Довольные лучники смеются.

– Подойти ближе! – ревут двадцатники. – Вперед!

И лучники уже идут вперед, останавливаются перед самой полосой, где падают вражеские стрелы, вздыбливая землю и лед.

– Заряжай! Натягивай! Бей!

Они стреляют, пока есть чем. У Томаса горит спина. Ободранные пальцы саднят. Лучники вокруг кряхтят от изнеможения. Высокая скорость стрельбы, по десять стрел в минуту, постепенно снижается: усталые лучники уже не столь ловко обращаются со своим оружием. Выпустив весь запас стрел, они тяжело отдуваются; лица у всех красные. Одного солдата тошнит от перенапряжения. Пот разъедает Томасу глаза, пар, поднимающийся от тел, мешает ясно видеть.

– Стрел! Стрел! Еще стрел! Быстро!

А что происходит на позициях врага? Ланкастерцы находятся строго на противоположном краю плато, но он видит, что стрелы йоркистов посеяли панику среди северян, слышит панические вопли. Их поредевшие ряды дрогнули, смешались. Выйдя на бой без должного снаряжения, они дорого расплачиваются за свою самонадеянность.

– Еще немного, и они пойдут на нас! – кричит Томас.

Ни один военачальник не станет бездеятельно наблюдать, как косят его солдат. У ног северян уже выросла стена из трупов, а раненые мешают драться уцелевшим. Северянам придется прорываться вперед или отступать, и для них будет лучше, если они двинутся вперед.

Лучники вокруг орут, требуя стрел. Берут стрелы северян, выдергивая их из земли, и посылают туда, откуда они прилетели. Поврежденные стрелы тренькают и вибрируют в воздухе. Сломанные оперения жужжат, как осы, но недолго: едва стрела улетает, ее уже не слышно.

На поле выбегают мальчишки с мокрыми холщовыми мешками, до отказа набитыми стрелами. Каждый несет по пять-шесть таких мешков. Лавируя между лучниками, они бросают стрелы к их ногам. Те тотчас же разрывают мешки и принимаются за работу.

– Заряжай! Натягивай! Бей!

Но лучники и так стреляют, не дожидаясь команды.

Однако северяне все еще держат фронт, продолжая выпускать стрелы, которые до йоркистов не долетают.

– Они не видят, куда бьют, – догадывается Томас. – Не видят, что их стрелы не долетают.

Каждый теперь стреляет в своем темпе, поднимая с земли выпущенные стрелы или беря новые у пробегающих мимо мальчишек. Томасу не хватает дыхания отдавать команды; силы остаются лишь на то, чтобы самому накладывать стрелы на тетиву и стрелять.

Перестрелка продолжается. Сколько еще они так протянут?

Потом вдруг мальчишки, повинуясь некоему шестому чувству, убегают. На поле боя взревели трубы, флаги поплыли вперед, цветовая гамма вражеского фронта изменилась. Строй сомкнулся. Исчезли рыжевато-коричневые кожаные куртки лучников, их место заняли закованные в броню латники в ярких табарах.

Они наступают отрядами, каждый под собственным флагом, но прежде им нужно как-то обойти трупы лучников, густо усеивающие обагренную кровью землю, будто опавшие осенние листья. Латники спускаются с холма, покидая свою выгодную позицию. Снег летит им в глаза. Томас кричит своим людям, чтобы выпустили все стрелы до последней.

– Назад! – орет он, подкрепляя команду жестами. Фронт противника в ста пейсах от них. – Назад! Они не наша забота.

Лучники поворачиваются и с криками бегут по полю к проходам между баталиями латников Эдуарда. Томас мчится вместе с остальными. Он в изнеможении, слаб как котенок, руки и спина словно в огне. Мгновение он не слышит ничего, кроме зычного боевого клича воинов Эдуарда, которые, бряцая оружием, надвигаются на северян. Трубы захлебываются ревом, гремят барабаны, все громогласно вопят, прославляя Уорика, Фоконберга и короля Эдуарда. И над всеми штандартами и боевыми знаменами высоко реет королевский флаг. Под ним возвышается рослая фигура Эдуарда, размахивающего полэксом так, словно в руке у него игрушка, обычная палка, и все воины вокруг него спешат навстречу врагу.

Вскоре Томас, пробившись сквозь ряды латников, выбегает туда, где собрались лучники. Они в эйфории, ликуют, радуясь тому, что остались живы. Хохочут, обнимаются, целуются, похлопывают друг друга, поздравляя себя с отлично выполненной работой. От каждого поднимается пар, словно он побывал в огне, но они не потеряли ни одного человека. Ни одного.

Дуэль лучников окончена, и ни у кого нет сомнений в том, какая из сторон одержала верх.

Но смех прекращается и разговоры умолкают, когда на склоне сходятся два войска. Они вступают в яростную схватку, оглашая поле брани лязгом и клацаньем оружия. Сталь звенит о сталь, раздаются глухие удары тысяч молотов, с размаху опускающихся на облаченных в доспехи латников.

Из деревни на трех повозках, запряженных шестью длиннорогими волами, привозят эль. Загораются костры. Эль, хлеб и суп, холодный и вязкий. Томас хлебает прямо из своего шлема, и ему кажется, что ничего вкуснее он в жизни не пробовал. Лучники опять смеются, эль течет по подбородкам, заливая одежду. У женщины, что привезла эль, кулачищи больше, чем у Томаса. В одном она сжимает крепкую дубинку – на тот случай, если придется наводить порядок. Откупоривая бочки, она одним глазом поглядывает на склон холма позади, следит за ходом сражения, понимая, что не доживет до утра, если йоркисты потерпят поражение.

Томас жадно пьет эль, вгрызается в черствый ржаной хлеб. Боже, какое блаженство! Рядом с ним возникает Джон Перерс. Вид у него лукавый, довольный.

– Видел твой флаг! – кричит он, чтобы Томас услышал его в шуме сражения, который непрерывной волной катится к ним.

Резко качнувшись, Томас проливает эль, откладывает хлеб и берет Перерса за локоть.

– Видел?

– Кажется. Не уверен. Из-за снега.

– Где?

– Там, на склоне.

Он показывает на восток, тычет туда своим луком, который, теперь замечает Томас, не так уж хорош, как ему вначале думалось: не сбалансирован по весу, верхнее плечо тяжелее – вероятно, был изготовлен наспех. Перерс показывает на дерево на их правом фланге, там, где равнина переходит в возвышенность.

– Уверен?

– Нет, я же сказал. Эй. Ты куда?

Томас уже срывается с места и мчится по склону к правому флангу воинства короля, несется по полю туда, где развевается сине-белый флаг Фоконберга. Однако вскоре путь ему преграждают новые латники, боевым строем продвигающиеся по склону, а из деревни им на подмогу все идут и идут отряды в сине-белых табарах. Резерв, выстроенный боевыми колоннами, ждет команды вступить в бой.

Уже есть раненые, их волокут с поля брани товарищи, на заплетающихся ногах тащат в деревню. На что они надеются? Или там есть лазарет? Томас не знает. Группа солдат несет своего раненого командира. Тот, сидя на носилках, сложенных из копий, стонет и закатывает глаза от боли, которую причиняет ему некая невидимая рана, и при этом непрерывно колотит по плечу одного из несущих его солдат, словно так ему легче. С поля боя выходят все новые и новые раненые – с окровавленными лицами, с вмятинами в латах. У одного рука будто прибита к груди; другой без шлема, с проломленной головой, с потемневшим от крови лицом, на котором пугающе белеют глаза. Еще один шатается, словно пьяный, с трудом удерживаясь на ногах, но в конце концов падает на землю ничком, и никто не бросается к нему на помощь.

Над головами свистят стрелы. Безобидно легкие в воздухе, они имеют невероятную убойную силу. Стрелы так и сыплют, так и сыплют, падают всюду, везде, каждое мгновение. И поражают солдат. Вот один внезапно зашатался, взревел от боли, еще один упал замертво. Некоторые затихают мгновенно, другие корчатся, вопят, призывая на помощь матерей, жен, всех святых. Уцелевшие переступают через них.

Томас мчится вперед. На склоне за латниками собираются лучники в куртках гербовых цветов Фоконберга. Они начинают в ответ неспешно, залпами посылать стрелы поверх голов своих товарищей по оружию, мèтя сквозь пелену косого мокрого снега в лица северян. Целятся в штандарты, надеясь поразить командиров. Лучники из отряда Томаса, должно быть, уже подкрепились и теперь присоединяются к солдатам Фоконберга, пуская стрелы одну за другой…

Томас подбирает мешок со стрелами и поднимается по склону, направляясь на передовую. Ищет глазами флаг Райвена, но не видит ничего над рядами сражающихся под мокрым снегом солдат. Он заряжает лук и пускает стрелу в ту сторону, где Перерс углядел, возможно, флаг Райвена. Потом еще и еще. Стреляет с воодушевлением, представляя, как каждая его стрела вонзается в Райвена или в великана. Стрелы заканчиваются, но рядом оказывается сотник с мальчишкой, который несет полный мешок со стрелами. Томас забирает у него мешок и, обойдя самого заднего лучника, уходит.

На пути ему попадается латник в дорогих доспехах. Тот лежит, распростершись на земле; глаза его остекленели, на восковое лицо падают пепельные хлопья. Оставленный товарищами, он теперь добыча для другого солдата, одного из ополченцев, не имеющего брони. Злобный, как хорек, тот стоит над убитым латником, роется в его вещах, прибирая к рукам то, что понравилось, и отшвыривая остальное. К ногам идущего мимо Томаса падает перчатка. Томас наклоняется, надевает ее. Перчатка еще теплая, кожа внутри влажная от пота латника, на стальных костяшках пальцев – кровь. Помедлив мгновение, Томас подбирает вторую отброшенную перчатку. А вот и глефа со щербатым лезвием на погнутом древке – оружие грубой работы. Валяется на земле, кем-то позабытое. Томас его тоже подбирает, а потом, подумав, с сожалением оставляет свой лук. Теперь он билльмен. Билльмен в окровавленных перчатках, с ненадежной глефой, в шлеме лучника.

И он идет дальше, на восток, к правому флангу. А на поле настойчиво трубят трубы, и солдаты что-то орут друг другу, и из деревни выдвигается лавина пеших воинов, они спешат на подмогу сражающимся на левом фланге.

Что-то происходит. Сражение приобретает новый оборот.

Левое крыло армии – баталия Уорика – перекосилось, прогнулось назад. Землю там в несколько пластов устилают убитые и раненые, остальные солдаты во множестве отступают. Мальчишки, разносившие стрелы, тоже убегают. Но мгновенно появляются всадники и, подобно пастушьим собакам, не дающим разбежаться стаду, кружат по полю, загоняя в гущу сражения отступающих солдат. Томас видит флаги противника. Ланкастерцы близки к тому, чтобы прорвать фронт.

Наступает переломный момент. Бой не прекращается. Гудят сигнальные рожки, гонцы носятся туда-сюда за задними рядами баталий.

Томас оказывается на пути резервного отряда билльменов Фоконберга, спешащего на помощь баталии Уорика на левом фланге. Он пытается отступить в сторону, но сержант ловит его за руку и рывком разворачивает.

– В строй! Живо!

Томас вырывается, хочет что-то сказать, но сержант взмахивает боевым молотом.

– Сейчас же в строй, тебе говорят!

Делать нечего. Томас присоединяется к отряду билльменов. Сержант подталкивает его. Они идут мимо латника, у которого он забрал перчатки, мимо его собственного отряда лучников, пускающих стрелы над головами солдат в самом центре побоища, мимо Перерса и валлийца. Потом перебираются через канавы, переходят дорогу. Из деревни быстрым маршем движутся пехотинцы в куртках с эмблемой Уорика. Их подгоняют криками побагровевшие от ярости сержанты.

За знаменем Уорика, похожим на длинный красный язык, фронт редеет, и сержанты всеми правдами и неправдами заставляют солдат подкрепления заполнить бреши. Один, в табаре с эмблемой Уорика, толкает Томаса в самую гущу побоища, где противоборствующие стороны бьются над валом из павших в три-четыре тела высотой. Схлестнувшиеся в ближнем бою армии отделяют друг от друга лишь длинные ощетинившиеся клинки. Солдаты карабкаются по раненым и убитым, чтобы добраться до противника. Сражаются лицом к лицу. Наносят колющие и рубящие удары. В ход идут даже кулаки и локти. В такой давке мечом не размахнешься: только колющее оружие, выпады и короткие удары. Кинжалами, молотами, топорами. Сейчас Томас отдал бы что угодно за тот свой полэкс.

Сзади на него напирают. Он орудует глефой, метя в лица, в щели для глаз в шлемах, в пальцы, обхватившие древки. Сам с трудом успевает обороняться. Шум стоит оглушительный. Всюду сверкают стальные и железные клинки. Томас ощущает всеобщий ужас, чувствует запах крови и нечистот наделавших в штаны солдат.

Перед ним вырастает латник в шлеме с опущенным забралом, обеими руками в кольчужных перчатках он сжимает меч, стоя на груди убитого солдата. Из-за его плеча другие целятся глефами в лицо Томасу; еще кто-то, присев, снизу старается подсечь его по ногам. Томас толкается, пытаясь отойти назад, но сержанты с тыла запихивают солдат в мясорубку.

Рослый детина в шлеме цепляет глефу Томаса. Он рывком высвобождает свое оружие. Глефу опять цепляют. Выдергивают из его руки. Томас безоружен. Латник уже замахивается мечом, норовя гардой, как булавой, размозжить ему голову, но солдат, сражающийся рядом с Томасом, бросается вперед и вонзает лезвие своего билля в подмышку детины. А потом убивает его, издав победный рев. Но тут с другой стороны в воздухе свистит то ли топор, то ли молот, врезается в зубы спасителю Томаса и сносит ему голову. Томас ослеплен кровью, осыпан градом выбитых зубов и осколков костей из подбородка билльмена.

Но мертвые ни с той, ни с другой стороны не падают. Живые не дают им упасть, напирая со всех сторон. Толкают вперед, грудь на грудь. Томас хватает свою глефу за древко, пытается поднять, но кто-то из ланкастерцев обрушивает удар на его шлем.

Господи всемогущий!

Удар приходится на голову сбоку, вскользь задевает плечо. Томас парализован от боли. Сам слышит: он ревет, как бык. Он хочет умереть. Тупо смотрит на древко своего оружия. На него бросается какой-то старик с бакенбардами. В руке у него оружие с длинным шипом, глаза налиты кровью. Томас наконец-то подбирает глефу и, превозмогая боль, бьет его клинком по лицу. Чувствует, как лезвие вонзилось в него, что-то рассекло и высвободилось. Он снова всаживает его в лицо старика. Лезвие проваливается во впадину за его носом. Томас резко выдергивает его, разворачивая старика.

Кровь, будто дождь, брызжет всюду, смешиваясь со снегом. По земле текут дымящиеся кровавые реки.

Сколько человек стали жертвами его глефы? Скольких он убил? Томас не знает. А на него все нападают и нападают. Пальцы гудят от боли, и в конце концов он не выдерживает. Силы внезапно покидают его: только что он разрубил солдата в зелено-белом табаре, а теперь с трудом взмахивает своим вновь обретенным молотом, чтобы отразить неуклюжий удар крестьянского билля. Потом он чувствует, как сзади его кто-то грубо хватает за плечо и выдергивает из бойни.

Один из сержантов, тот самый, который послал его в бой, стоит среди умирающих солдат.

– Иди выпей эля! – орет он, хватая еще какого-то солдата и вталкивая его в гущу сражения. – И сразу возвращайся сюда!

Томас не сопротивляется, на заплетающихся ногах следует туда, куда его послали. В нем не осталось ни капли собственной воли. В стороне от побоища Томас чувствует, как все его тело звенит. Он оглушен шумом, руки вибрируют от кончиков онемевших пальцев до самых плеч, спину жжет. Глаза разъедает пот, смешанный с чужой кровью. Ноги дрожат, и, когда он роняет глефу на землю, пальцы его остаются скрюченными. Женщине, которая разливает эль, приходится вставить сальную кожаную кружку ему в руку.

Он жадно пьет. Эль льется по его щекам и шее, затекает на грудь под курткой. Ему все равно. Он хотел бы утонуть в эле, хотел бы, чтобы эль залил ему рот и горло.

Он протягивает кружку. Женщина подливает ему водянистого эля.

Томас пьет, но потом женщина забирает у него кружку и отдает другому солдату, тоже вставляя ее ему в руки. Тот таращится пустым взглядом куда-то вдаль. Струйки крови стекают по его шлему. Он пьет так же жадно, как Томас.

Томас оборачивается и смотрит туда, где идет сражение. Флаг Уорика все еще развевается. Йоркисты немного отступили, но не позволили ланкастерцам прорвать фронт. Им удается сохранять позиции, удерживать фланг. Из тыла по-прежнему поступают подкрепления, но на данный момент задача выполнена. Кризис миновал.

И тут снова раздаются вопли ужаса. Ряды йоркистов съеживаются, откатываются назад. Под ногами Томаса дрожит земля от топота тысячи копыт. Из рощи в западной стороне, частично скрытой за пеленой тумана и кружащего снега, вверх по склону к позициям Уорика мчатся сотни всадников. На мгновение Томас решил, что это воины короля Эдуарда. Увы, нет. Это ударили из засады ланкастерцы, повторяя примерно такой же маневр, к какому в свое время отряд Ричарда прибегнул в Ньюнгеме.

Всадники находятся на расстоянии полета стрелы от того места, где стоит Томас. Человек двести, может, больше, они вооружены пятнадцатифутовыми копьями и боевыми молотами, и солдаты Уорика никак не могут устоять под их натиском.

Видя это, женщина, разливающая эль, бросает свой кувшин и бежит к повозке. Ее муж отбрасывает репу, которую ест, вскакивает на ноги и принимается хлестать волов что есть мочи. Повозка рывком трогается с места и, увязая колесами в грязи, катит вниз по холму. Внезапно рядом с отдыхающими солдатами снова появляются командиры – пешие и верховые. Орут во все глотки, требуя, чтобы билльмены вернулись в строй. Трубы ревут, куда-то спешат вестовые.

– Ты! В строй! Сейчас же! Пошел! Живо! ВПЕРЕД!

Конница, выскочившая из засады, клином врезается в остатки воинства на левом фланге Уорика, рассеивает его. Всадники давят пеших солдат конями, убивают копьями или боевыми молотами. Сеют среди билльменов панику, передающуюся от передних рядов к задним. А лучников, которые сейчас особенно нужны, поблизости нет. Некому выбивать из седел всадников и ранить-убивать под ними лошадей.

Рядом с Томасом вырастает какой-то сержант – здоровый детина с красным лицом. Он бьет Томаса дубинкой, орет на него, пихает на поле боя. У Томаса нет оружия, но кого это интересует? Враг их теснит. Нужны люди, чтобы остановить противника.

Из деревни бегут новые отряды.

– Уорик! Уорик!

Томас оказывается зажатым между отступающими и подкреплением. У билльменов, спасающихся бегством, совершенно безумные глаза. Остановить их невозможно. Перепуганные, они на бегу бросают оружие и срывают с себя доспехи.

Томасу ничего не остается, как влиться в ряды подкрепления. Он подбирает брошенный кем-то билль с окровавленным древком.

Продвижение конницы ланкастерцев замедляют только трупы, коими усеяна земля. Пешие северяне воспрянули духом и, воодушевленные, проталкиваются сквозь стену мертвых тел, вскарабкиваются на нее, всюду тесня людей Уорика, а те отступают назад по склону, по которому только недавно поднялись.

Где же лучники?

Всюду северяне берут верх. Некоторое время назад казалось, что исход сражения предрешен, но теперь ясно, что тот перелом в битве был лишь первым в череде поворотных моментов. Ланкастерцы напирают на солдат Уорика, валят с ног и убивают, вонзая в них шипы и клювы, дробя молотами. Всадники посылают своих коней вперед, обрушивая на пеших солдат удары сверху.

Томас втянут в самое горнило побоища, и все, что ему удается, – это лишь защищаться: отражать удары копий и клинков, теперь уже биллем. И стоит ему отвести один удар, как в него снова кто-то метит, пытаясь заколоть, разрубить. Перед глазами сверкает сталь. Он пригибается. Клинок задевает шлем. Томас хватает оружие нападающего за древко, дергает. Перед глазами маячит еще одно лезвие, резко описывающее дугу. Он выпускает первое древко и отклоняется назад, отбивая удар тыльной стороной руки. Потом еще одно острие врезается в его куртку. Он отскакивает в сторону, но многослойная стеганка вспорота до самого тела; бедро, по которому скользнуло лезвие, жжет. Он делает выпад, кого-то поддевает своим биллем.

Делает шаг назад. Потом еще один.

Они отступают, скоро не смогут удержать фронт.

И вдруг воздух тяжелеет от стрел. Один из всадников накреняется в седле, откидывается назад. У другого конь дико визжит, дрыгая копытами в воздухе: из его горла торчит стрела. Подстреленные лошади валятся на землю. Всадники поворачивают коней. Некоторые спешиваются. Кого-то настигают стрелы.

Громкий крик возвещает о приближении короля Эдуарда.

– Держитесь! Король! Король!

– Слава святому Иоанну! – вопит какой-то солдат. – Король!

Теперь дрогнули уже ряды северян.

Ибо под штандартом короля скачут человек двадцать рыцарей в дорогой прочной броне, которую ни меч не прорубит, ни молот не пробьет. Размахивая полэксами, они теснят северян назад.

На поле брани, там, где Эдуард, идет самое жестокое сражение: каждый жаждет стать тем самым героем, который сразил короля. И вскоре по другую сторону новой стены трупов дерутся самые высокородные лорды из армии противника. Воины с плюмажами на шлемах, ведущие в бой свои личные отряды под собственными знаменами. И это настоящие солдаты. В них нет неуклюжести простых билльменов, ибо всю жизнь они только и делают, что оттачивают свое военное мастерство.

Отработанными, выверенными, даже как будто плавными движениями они наносят необычайно мощные удары. Клюв молота с размаху опускается – и клинок отлетает в сторону. Каждый выпад встречен отражающим приемом, на каждый оборонительный ход находится новый атакующий маневр. Лязг оружия звучит как один нескончаемый раскат, похожий на ритмичную барабанную дробь. Бой обученных воинов – по-своему красивое зрелище, этакий своеобразный танец. Только «танцоры» – чудовища в броне, которые за каждый неверный шаг платят высокую цену: получают острием клинка в глаз, в пах или под мышку.

И в самом центре этого жуткого светопреставления господствует король Эдуард. Равных ему нет. Широкоплечий исполин, он рассеивает перед собой врагов, разгоняет, как цыплят, отбрасывает назад. Врезается в толпу и, размахивая полэксом, отсекает руки, разрубает головы и лица, выбивает оружие у противника и наседает, наседает. Коня какого-то рыцаря убил одним ударом, а при обратном замахе боевым топором разделался и с его хозяином.

Рядом с королем Эдуардом – его верные рыцари. Они столь молниеносны, защищая короля с флангов, моментально бросаясь вперед, чтобы прикончить пешего врага, дабы тот не нанес удар снизу, что сливаются в единое расплывчатое пятно. Томас наблюдает, как какой-то воин в латах падает от удара молота короля. Оглушенный, он не успевает сразу подняться. И вот уже на его шлеме откидывают забрало, и в лицо ему вонзается клинок. И все: его больше нет.

Но ни один человек не способен целый день сражаться столь яростно, и вскоре даже король Эдуард вынужден покинуть поле брани, утомленный ратными трудами, исходя жаром собственного тела, не находящим выхода из-под брони доспехов. Место короля занимают сначала солдаты его личного отряда, потом попеременно менее родовитые рыцари. И вот наконец Томас снова в рядах сражающихся, снова бьется не на жизнь, а на смерть, разит биллем возникающие перед ним бледные лица. Руки его горят, в ушах стоит звон, раненое бедро пульсирует. Но он продолжает размахивать оружием, колет, режет, рубит, обороняясь от нескончаемого шквала стальных клинков, пока силы опять не покидают его.

Он поворачивается и, проталкиваясь сквозь толпу, уходит с поля боя. Из раны в голове струится кровь. Ковыляя, он бредет к повозке с элем у дороги. При виде скопища билльменов, выстроившихся за элем, Томас едва не плачет.

Но вот наконец и он получает свою порцию. Эль ему наливают в его грязный покореженный шлем. Томасу все равно, какой он на вкус. Главное, есть чем утолить жажду. Эль восхитительно крепкий. Томас садится на снег у дороги, выпивает все до последней капли, а потом кладет голову на руки, и глаза его наполняются слезами. Все его существо разрывает всхлип, который он не в силах подавить, хотя и сам не знает, почему плачет, кого оплакивает.

Он снимает перчатки и смотрит на свои руки. На ладонях кровь – его собственная и чужая. На этих кровавых пятнах оседают снежинки. Ножные латы, там, где на них запеклась кровь, покрыты пурпурной пленкой; в пластинах сабатонов застряли какие-то ошметки. В одном сапоге пальцы плавают в чем-то теплом, но непонятно, кровь это или вода.

В конце концов он встает, подбирает свои перчатки, находит на снегу кем-то брошенный окровавленный боевой молот.

– Ты как, приятель? – спрашивает кто-то.

Томас не отвечает. В голове мельтешат вопросы. Какое сейчас время дня? Долго ли еще сражаться? Изумлению его нет предела. Столько еще осталось тех, кого надо убить, но еще больше тех, кто жаждет расправиться с ними. Из деревни идут и идут свежие силы – воины, которым еще только предстоит сражаться. Хотя он сам сражается целый день. И все остальные тоже.

Но теперь грохот побоища будто немного стихает, и Томас, шатким шагом идя на восток, наблюдает события словно через толстое стекло. Силуэты солдат расплываются, потом обретают четкость, крики и лязг оружия звучат то глуше, то громче, и даже мокрый снег обретает некую странную красоту. Томасу тепло, никогда еще ему не было так тепло. И все вокруг дышит золотистым сиянием, словно источает солнечный свет. Он осознает, что его больше не бьет дрожь и что оружие его больше не обременяет. Даже наголенники и сабатоны не отягощают ноги, такие легкие, что кажется, будто он не идет, а плывет над землей. И куртка, которая за месяц так загрязнилась и отсырела, что стояла колом, тоже ласково обнимает плечи, будто камиза из тончайшего полотна.

Ему вдруг думается, что, возможно, он умирает.

Идущий мимо священник начинает что-то бормотать, но Томас со смехом чертит в воздухе крест, словно благословляет паству. И у него такая легкость на душе, что он, пританцовывая, идет прочь от священника и, пройдя немного, замечает, что с его пальцев капает кровь и что он не может ими шевелить. Впрочем, какая разница, почему-то думает он.

Томас помнит лишь одно – что должен добраться до правого фланга армии короля, ибо именно там он нужен, именно там его что-то ждет. Он знает, что должен идти туда и что, когда дойдет, все прояснится само собой. И он идет. Идет через тыл боевых порядков королевского воинства, мимо раненых. Перед ним расступаются, провожают его взглядами. По одну сторону от него – груда трупов. Он видит мертвых лошадей, видит женщин, наливающих эль и воду. Из боя выходит раненый солдат. Бредет, шатаясь из стороны в сторону, ревет, как вол, потом падает на колени, потом ничком и лежит, подергиваясь, на снегу, и умирает. И никто не обращает на него внимания.

Томас доходит до дороги и останавливается у канавы, доверху залитой нечистотами. За дорогой – заснеженное болото с черными топкими озерами, покрытыми пленкой серого льда. Он видит заросли осоки и припадающие к земле ольховые деревья, которые искривил ветер. Оказывается, он прошел вширь все поле, осознает Томас, и теперь находится на правом фланге армии короля, позади воинов Фоконберга. В памяти опять что-то шевельнулось. Он поворачивается и озирает поле брани, на котором тысячи солдат сражаются и умирают под изрыгающим снег бескрайним небом, и наконец… видит его.

Флаг.

С шестью воронами.

Штандарт Райвена.