В сумерках раннего вечера мост наконец-то захвачен – благодаря конным лучникам Фоконберга, которые форсировали реку вверх по течению и ударили во фланг оборонявшимся. Томас садится на берегу, развязывает свой мешок, проверяя, есть ли в нем что-нибудь съестное, и видит книгу продавца индульгенций. Он снова открывает ее, просматривает рисунки, которые добавил с тех пор, как книга оказалась у него: окно собора Святого Павла, имя Рыжего Джона, портрет Кэтрин, который он набросал, пока она лежала в беспамятстве в Бреконе. Кэтрин восхитительна – прямо святая Дева Мария.

Он жалеет, что взял книгу с собой, но теперь, когда обоза рядом нет, оставить ее негде. Он перекидывает мешок через плечо и идет искать воинов Гастингса. Его штандарта нигде не видно, но, пройдя по залитому кровью каменному мосту, на другом берегу Томас встречает капитана-валлийца. Вид у того несказанно довольный, словно он лично обратил в бегство северян.

– Ох и хитер старик Фоконберг, – смеется он. – Форсировал реку вброд выше по течению. Где переправа не охранялась. Теперь вместе с копейщиками и хобиларами[123] преследует уцелевших по северной дороге.

Впереди лежат поля, укрытые посеревшим снегом. В лицо дует порывистый ветер. Томас не чувствует ничего, кроме страха. Дальше идти нельзя – ни ему, ни остальным. Ничего хорошего их там не ждет. В этом он абсолютно уверен.

– Что ж, – продолжает валлиец, – нам так и так нужно двигать. К селению Сэкстон. Это где-то там дальше. Приказ Гастингса.

– Далеко отсюда? – спрашивает Томас.

– Лиги три-четыре, – предполагает валлиец.

Томас поворачивается и внимательно смотрит, как армия переходит реку по восстановленному мосту.

– А где обоз?

– Пойдет вброд.

– То есть захватывать мост не было нужды, – заключает Томас.

Сквозь деревья они видят, как за рекой в полях солдаты роют могилы.

– Ну да, – соглашается валлиец.

Какое-то время они наблюдают за роющими могилы. У одной стоит, дрожа от холода, священник.

– У тебя сыновья есть? – любопытствует валлиец.

Томас качает головой.

– Повезло, – кряхтит валлиец. – У меня две дочери, Кейт и Кэтрин. В честь матери нарекли. Я хотел мальчишек. Представлял, как это будет. Как мы вместе будем воевать. А теперь вот думаю: оно и к лучшему, что их у меня нет. А то ведь вот так бы и закончили.

Он жестом показывает на поля за рекой. Томас кивает. Они идут к дороге и вливаются в колонну, бредущую на север по талому снегу. В какой-то момент начинают трубить трубы и бить барабаны, а командиры принимаются упорядочивать строй и поторапливать своих людей, медленно плетущихся по дороге. С грязных солдатских лиц не сходит угрюмое, усталое выражение. Они следуют на север к селению Сэкстон, куда прибывают затемно. Никакой обоз их не нагнал, им суждено провести ночь без пищи, да еще и под открытым небом. Командиры набиваются в церковь и окрестные хижины, а простые солдаты остаются без крова над головой.

Перед вечерним звоном[124] Томас идет на край селения, чтобы справить нужду. Там он встречает других солдат, занимающихся тем же самым. Все взгляды устремлены на север, туда, где в небе отражаются оранжевые отблески тысячи костров.

– Значит, завтра, – говорит кто-то. – Так что молитесь и на боковую.

Томас располагается под стрехой ближайшей хижины и, положив голову на книгу продавца индульгенций, начинает молиться. Молится за Кэтрин и сэра Джона. Молится за себя. Молится за то, чтобы найти Райвена и не побояться вступить в бой с ним или с великаном. Просит Господа ниспослать ему мужество, чтобы убить обоих.

Помолившись, он лежит без сна. Съежившись от холода, слушает тихие звуки в темноте: кто-то всхрапывает, кто-то шепчется, кто-то молится, кто-то ворочается. Момент истины, думает Томас. Сейчас каждый из них как на ладони, суть каждого обнажена, словно с них содрали кожу. В такие моменты познаешь, что за люди вокруг, и сам открываешь им свое нутро.

В конце концов он все-таки засыпает, а незадолго до рассвета внезапно пробуждается с содроганием, чувствуя лед в задубевших волосах. Вдалеке постепенно светлеет горизонт, слышится щебет первых проснувшихся птиц, в молочно-серой утренней мгле проступают неясные очертания местности. Есть по-прежнему нечего, и один из часовых сообщает ему, что Фоконберг должен находиться в маленькой деревушке под названием Лид, в западной стороне. Его копейщики и конные лучники, рассказывает вестник, в небольшой долине, что лежит севернее, – по сути, это впадина в поле, – напали в темноте на «Цветок Крейвена» и поубивали всех до одного.

– На это они никак не рассчитывали, – смеется вестник, который, по его словам, принимал участие в засаде. Он показывает Томасу золотое колечко в виде дракона с загнутым хвостом. Лицо его посерело от усталости, на носу кровь, оставленная окровавленным пальцем.

– Отдам тебе за булку хлеба, – предлагает он.

– Размечтался, – фыркает Томас.

– Тогда за плащ?

Томас смеется. Звонит церковный колокол, и они оба инстинктивно поднимают глаза вверх. За церковной башней плывут на юг бледные снежные облака.

– Вербное воскресенье, – бормочет вестник, пряча кольцо. – Через неделю Пасха. Поди, и не доживу до того дня.

– Не хорони себя заранее, – урезонивает его валлиец, внезапно появляясь рядом с Томасом. – В бой с таким настроением не идут.

– Да вы видели, какую армию собрал Генрих Ланкастерский? – спрашивает вестник. – Нет? А я видел. Вчера вечером специально на гребень поднялся. Там их тысячи тысяч, этих гадов северян. И вот что я вам скажу: с ними все великородные – бароны, лорды, – все, кто способен драться. А с нами кто?

– С нами король.

Вестник смотрит на валлийца долгим взглядом.

– Ты думаешь? – скептически произносит он. – По-твоему, король с нами?

– И Бог.

Теперь вестник сплевывает.

– С нами Уорик, – говорит Томас.

– Уорик, – признает лучник. – Правда, я слышал, он ранен.

С дороги, ведущей на юг, до них доносится медленный скрип повозок. Все встают и идут встречать обоз.

Стрелы. Восемь повозок, и все со стрелами.

– А где еда? Где эль? Как мы будем драться не жрамши? Тетиву не натянешь, когда в брюхе пусто.

– Забьем волов, – предлагает кто-то. – И зажарим на костре. На дрова пустим их же повозки.

Первый возчик пытается протестовать, но у него из рук быстро вырывают кнут. Остальные семь возчиков только рады, что им повезло больше, нежели их товарищу. Пока они сгружают на дорогу стрелы, один из солдат, взмахнув боевым топором, убивает вола. Глухой удар лезвия, вонзившегося в плоть, напоминает Томасу убийство декана. Прежде чем они успевают разделать тушу и развести костер из порубленной на дрова повозки, снова сигналят трубы, но в холодном сером воздухе они звучат пискляво, будто на последнем издыхании.

Это возвещает о своем приближении один из командиров Фоконберга, возглавляющий отряд из двадцати человек. Сэра Джона нигде не видно. «Где он может быть?» – недоумевает Томас. Он надеется, что тот хотя бы в тепле. Прибывшие останавливаются перед убитым волом и начинают отдавать команды. Их кони нервно ржут, пугаясь запаха свежей крови.

Солдаты облизываются, глядя на тушу вола с вывалившимся из пасти толстым языком, но им снова приказывают выступить в поход. Окоченевшие, с серыми лицами, они покидают селение и бредут по полям. А там еще хуже: на открытых просторах беснуется беспощадный ветер. Солдаты поглядывают на флаги, раздувающиеся на ветру. Их концы вытянуты на юг, словно велят им возвращаться туда, откуда пришли.

Томас ходит от солдата к солдату, которых Уильям Гастингс отдал под его начало, проверяет их снаряжение: у каждого должен быть лук, хотя бы одна запасная тетива и мешок со стрелами. Почти все в туго облегающих шлемах, теперь уже тронутых ржавчиной, и у каждого, кроме лука, на поясе висит еще какое-нибудь оружие – молот, кинжал, что-нибудь этакое. От всех разит сыростью и плесенью.

Они снова останавливаются, столпившись на дороге. Начинается снегопад, сыплет крошечными шариками, похожими на градинки.

– Много их будет? – спрашивает один из солдат. Он моложе Томаса, вооружен луком из желтой тисовой древесины. Томасу он напоминает юного Хью, сбежавшего из отряда перед Кентербери. С тех пор он о нем и думать забыл.

– Не то чтобы очень, – отвечает Томас, – но достаточно, на всех хватит.

Он пытается смотреть на себя глазами солдат своего отряда. В их восприятии он бывалый воин, сражался при Сандвиче и Нортгемптоне, убил графа Шрусбери, потом громил врага при Мортимерс-Кроссе. Они взирают на него как на командира, который знает свое дело и поведет их к намеченной цели, а он пока только и делал, что игнорировал их, предоставив самим себе, а сам предавался собственному горю.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

– Джон, – отвечает парень. – Джон Перерс, из Кента.

Томас кивает. Еще один Джон.

– Джон, значит. А глаза у тебя зоркие, Джон?

– Нормальные. Стреляю в яблочко.

– Стрелять пока не надо. Я ищу один флаг. С шестью воронами. – На снегу, припорошившем мокрую землю, он рисует ногой знак Райвена. – Черные на белом.

– На нашей стороне? – уточняет Перерс.

– На их.

Группа всадников на склоне холма распределяет отряды по позициям. Ветер треплет хвосты и гривы коней, раздувает нарамники на воинах, швыряет снег им в лицо.

– Эй вы, туда! – кричит один, жестом указывая, куда им идти. Они сходят с дороги и вслед за другими отрядами топают по вспаханному с осени полю с замерзшими бороздами. С высоты своего положения на склоне они видят, как внизу через деревню движутся полчища латников, билльменов, ополченцев без доспехов – основная боевая сила армии. Это войско, разделенное на отряды, выстраивается на полях вокруг деревни. Каждый отряд сопровождают три-четыре всадника под флагом их господина.

Собралось, должно быть, тысяч десять воинов, а может, и все пятнадцать. Не сосчитать. Даже прикинуть трудно. Оруженосцы уводят коней в тыл. Вокруг них солдаты маневрируют, перемещаются кто куда, занимая позиции на склоне.

Добравшись до отряда, уже занявшего позицию, они останавливаются.

Они находятся в центре поля. Поворачиваясь, смотрят на вершину холма, которую венчает одинокое дерево. Томас расставляет своих людей в традиционном V-образном порядке. Вокруг выстраиваются другие отряды. Они стоят широким фронтом по семь человек в ряду.

– Я чувствую их запах, – говорит один из лучников. Озлобленный старик с седыми бакенбардами, он облизывает губы, то и дело трогая тетиву дрожащими узловатыми пальцами.

Его слова встречены молчанием.

– Я чувствую их запах, – не унимается он. – Чувствую запах людей, которые провели ночь под крышей у огня. Запах людей с животами, набитыми мясом и элем.

Остальные лучники по-прежнему молчат.

– Я чувствую запах людей, которым ветер дует в спину, – добавляет он.

– Эй, заткнулся бы ты, – не выдерживает валлиец. – Во имя святой Девы Марии, ради ее семи скорбей, прошу тебя, закрой свой поганый рот.

Долгое время никто не произносит ни слова. Ветер гудит и жужжит. Снег теперь не столь колючий, сыплет крупными хлопьями. Дерево на вершине гребня пропадает из виду. Сзади из деревни раздается бой барабанов и рев труб. Сквозь толпу медленно продвигается к дороге большая группа всадников. Герольды расчищают путь, держа высоко над головами три-четыре флага с длинными косицами.

– Должно быть, едет король, – бормочет валлиец.

За отрядом короля следует граф Уорик и его люди в красном, за ним – Фоконберг со своей свитой в сине-белых табарах. Томас снова задумывается о том, где может быть сэр Джон и в безопасности ли Кэтрин.

– Говорят, Уорик был ранен? – спрашивает валлиец. Он расхаживает между своими лучниками, проверяя их готовность. Такое впечатление, что у него железные нервы.

– В бедро, – подтверждает Томас. – Стрелой. Должно быть, просто задела, хотя я видел, как она торчит, и мне показалось, что вошла глубоко.

– Видать, у него, у графа Уорика, самый лучший на свете врач, а? Как пить дать, итальянец, который папу римского исцелил от водянки.

– У папы римского водянка? – вступает в разговор еще один лучник.

– Уже нет. – Валлиец разражается смехом и идет дальше.

Вот бы мне так, с сожалением думает Томас.

Двадцатники и другие командиры, дюжие воины на крепких конях, снова кричат, отдавая команды, и латники начинают выстраиваться на поле за рядами лучников.

– Откуда вы? – обращается к Томасу один из командиров, тронув забрало рукой в латной перчатке. Он совсем юнец – лет шестнадцати, не больше, – и выглядит несуразно в своих древних доспехах. На поясе у него висит тонкий, на вид бесполезный меч, но люди его, в таких же красно-белых табарах, вооружены алебардами, глефами и боевыми молотами.

– Отовсюду, – отвечает Томас. – А вы?

– Из Хантингдона.

Томас о таком городе слышит впервые.

– Это к северу от Лондона, – уточняет юноша. – Мы могли бы остаться с герцогом Норфолком, но решили прибыть сюда. И слава богу. Не хотел бы пропустить такое.

Парень улыбается Томасу, хотя улыбка его больше походит на гримасу, и оглядывается через плечо, словно ожидает кого-то.

– Правда, он тоже скоро будет здесь, – продолжает юноша. Видно, что он нервничает. Его рука так и порхает от щеки к шее, от шеи к рукояти меча, потом снова к щеке. Несмотря на холод, он обливается потом. Юноша предлагает Томасу напиться из своей бутыли.

Томас с благодарностью ее берет. Вино.

– Да, скоро он будет здесь, – повторяет юноша. – Мой отец с ним. С герцогом Норфолком. Они идут с востока. Ведут пять тысяч человек. Если не больше.

Томас возвращает ему бутыль. Значит, у них на пять тысяч человек больше, чем они думали.

– Да пребудет с вами Господь, сэр, – благодарит он. – Спасибо за вино.

– И с тобой тоже. Может, выпьем вместе после битвы?

– С удовольствием.

Они умолкают и прислушиваются. До них доносится тихий рев. Шум вздымается волнами – то усиливается, то утихает, как прибой на берегу под замком Сангатт.

– Что это? – спрашивает юноша.

– Думаю, это они, – отвечает Томас.

Юноша кивает, сдавленно сглатывая слюну.

Вдоль их рядов ревут трубы.

Томас возвращается вперед. Смотрит на свои ладони: они опять дрожат. Он крепко сжимает в руках лук. Боже, хоть бы глотнуть еще вина. Или эля. Они все об этом мечтают. Томас перехватывает взгляд валлийца. Тот кивает. Начинается, понимает Томас. Командиры Фоконберга верхом на конях едут вдоль строя, отдавая приказания сержантам и двадцатникам. Над ними полощутся на ветру флаги. Один из командиров останавливается перед отрядом Томаса. Это Грайль в своем отличительном шлеме, в доспехах, которые ему по-прежнему велики. Он делает вид, будто не признал Томаса.

– Перед вершиной крутизна холма уменьшается! – кричит Грайль, показывая рукой куда-то позади себя. – Переходит в плато – равнину на возвышении. Солдаты Ланкастера там, на дальнем краю.

Промазать невозможно, даже при таком снегопаде, думает Томас.

– Они будут от нас на расстоянии двукратной дальности полета стрелы[125], – продолжает Грайль, – и над нами, на возвышении.

Никто не издает ни звука, но Грайль понимает, что это значит. Все понимают.

– Выбирать не приходится, – говорит Грайль. – Будем бить врага там, где его найдем.

Один из лучников за спиной у Томаса смачно сплевывает.

– Много их? – выкрикивает кто-то.

Грайль не отвечает, и мгновением позже в напряженное безмолвие вползает волна рева, катящаяся с северной стороны. Если б на Грайле не было латного воротника, думает Томас, он наверняка увидел бы, как тот сглатывает слюну.

– С нами Бог! – напоминает им Грайль. – Бог с нами, а не с теми алчными нехристями с севера.

Он едет дальше вдоль строя, донося свою весть до всех и каждого. Томас скользит взглядом по рядам солдат. Фронт простирается на четыреста-пятьсот пейсов от дороги и примерно на столько же с другой ее стороны. Одних лучников, должно быть, тысячи, а латников вдвое больше. А у противника воинов еще больше? Невероятно.

Снегопад немного стихает. Впереди, близ дороги, в самом центре войска, появляется священник на коне. Его сопровождают три-четыре герольда и несколько латников. Коппини? Неужели легат ехал с ними всю дорогу? Правда, Томас не уверен, что это именно Коппини: священник слишком далеко.

Епископ – если это и впрямь он – спешивается, придерживая свой головной убор, и передает поводья слуге. Знамена герольдов – издалека не разглядеть, кому они принадлежат, – полощутся на ветру. Епископ вздымает руки и начинает что-то говорить.

– Во имя святой Ии, что он говорит? – выкрикивает кто-то. – Расскажите.

– Молитву читает, – отвечает Томас.

– Молитву? Какую?

– Такую, что поможет нам победить.

– Что? Он молится, чтобы ветер сменил направление и сдул проклятых северян с их проклятого холма?

– Примерно так.

Лучники смеются. Томас проникается к ним симпатией: они шутят перед лицом собственной смерти. Священник простирает руки в стороны, и все вокруг него преклоняют колени. Воинство колышется. Волна распространяется от центра к флангам, передним и задним рядам. Всадники спешиваются, и каждый опускается в снег на одно колено. Слов священника по-прежнему почти не разобрать, но солдаты склоняют головы, и каждый молится о своем.

Томас молится о том, чтобы его не убили, и чтобы не ранили, и чтобы он не остался лежать на поле брани, истекая кровью и коченея на холоде, и чтобы его смерть не была мучительной, если ему все-таки суждено погибнуть, если Господь решит, что он должен умереть. Он молится о том, чтобы отыскать Райвена и наказать его за все то зло, что он сотворил. Он молится о том, чтобы Кэтрин не грозила опасность и чтобы сэр Джон живым и невредимым вернулся в Мартон-Холл. Он молится за Ричарда. Молится за то, чтобы его жизнь сложилась как можно лучше для него.

Ветер на мгновение стихает, и он слышит голос священника:

– И мы молим Тебя, Всевышний, о помощи в избавлении этой Твоей земли от нечестивых предателей, которые замыслили погубить высокочтимого сеньора нашего Эдуарда и тех, кто ему дорог. Мы…

Ветер снова уносит его голос. Потом возвращает:

– В Твои длани, о Господи, мы предаем души рабов Твоих, истинно веруя в правоту своего дела…

Но голос священника теперь сопровождает непонятный шум. Томас чувствует за спиной некое волнение: лучники пришли в движение, возбужденно вертятся, о чем-то переговариваются, отвлекшись от молитвы, вертят головами, подставляя лица ветру. Поднимают глаза к небесам, взирая на бледные снежные облака. Смотрят на флаги.

– Вы только поглядите, – показывает валлиец.

Томас уже обратил внимание. Боевое знамя с двумя косицами, что держит герольд над головой священника, поникло на древке. Висит уныло, будто тряпка. Другие флаги тоже обвисли. Равно как и ленты на головном уборе епископа. Он убирает руку от шляпы, и она не слетает.

Ветер стих.

Томас чувствует, что лучники затаили дыхание, не смея пошевелиться, не смея слова сказать, не смея сделать что-либо из опасения разрушить чары. Все замерли. Даже священник умолк и ждет, обратив взор к небесам.

Серые облака по-прежнему извергают снег, но белые хлопья, крупные, размером с монеты, и вместе с тем изящные, ажурные, плывут в воздухе, медленно оседают. Больше не жалят Томаса в глаза.

Лучник, усомнившийся в силе молитвы епископа, выпрямляется во весь рост.

– Да чтоб меня черти съели, – произносит он.

Остальные тоже поднимаются с колен, встают как один и, раскрыв рты, смотрят, как свершается чудо.

Флаг над священником всколыхнулся один раз, второй, а потом скрутился на древке и – невероятно! – стал медленно разворачиваться с юга на запад, а потом на север. И ветер снова раздул полотнище, и оно вытянулось, как стрела, показывая на север, в сторону врага. Показывая всем, куда надо держать путь.

Все остальные флаги тоже медленно развернулись на своих древках с юга на север.

Опять поднялся ветер.

– Свершилось чудо! – орет валлиец. Он хватает Томаса, трясет его. – Чудо, будь я проклят!

И теперь священник что-то кричит, показывая на флаги. Голос его тонет в звоне доспехов и реве других голосов. И вот уже Грайль мчится с фланга, чтобы получить новые указания. Солдаты воодушевляются. Позабыли про голод, про жажду, про мерзкий снег, думая только о том, что благодаря попутному ветру их стрелы полетят дальше вражьих.

– Будет не так уж и тяжело, – говорит валлиец. – Может, и победим, черт возьми!

Но долго ли ветер будет сопутствовать им?

– Ну же, – бормочет Томас. – Ну же! Вперед, черт возьми! Пока ветер с нами.

Оживают барабаны. Гудят рожки. Сигналят трубы. Гонцы носятся перед строем. Лучники горят нетерпением, пытаются ринуться вперед.

– Давайте уже! – кричит кто-то. – Наступаем!

Но ветер, дующий им в спины, только крепчает, и снег валит гуще, и Грайль возвращается, останавливается перед ними, поворачивает коня, так что они видят только его могучий круп и нарядный хвост. Грайль вскидывает руку и смотрит вдоль строя на других командиров в геральдических одеждах Фоконберга, стоящих на расстоянии ста пейсов друг от друга.

Командиры разом опускают руки, и все воинство начинает подъем по склону.