Кэтрин и помощника убитого хирурга Уильям Гастингс определяет в лазарет, который размещается в амбаре с камышовой крышей, стоящем среди вязов примерно в лиге от речной переправы под названием Феррибридж. Помощник хирурга нашел круглолицую девочку, которая согласилась отвести их туда.

– Чудо, что ее не придушили как ведьму, – бормочет он. – Но дорогу она знает.

Помощника хирурга зовут Мэйхью. Он боится лошадей и очень нервничает в присутствии любой мало-мальски важной особы. В амбаре, когда они добираются туда, полно солдат, прячущихся от холода, и стоит запах коровьего навоза и мышей.

– Здесь же грязно, – недовольно замечает Кэтрин.

– А чего вы ждали? – удивляется девочка. – Это же амбар.

Ей лет двенадцать, прикидывает Кэтрин, и говорит она с акцентом, который трудно распознать.

Появляется Грайль, чтобы выдворить солдат из амбара, и Кэтрин, сама того не желая, рада встрече с ним, хотя у него самого глаза на лоб лезут, когда он видит ее в военном лагере.

– Вы в добром здравии, миледи? А то у вас… – Не договорив, он умолкает и пожимает плечами.

Некоторое время назад Кэтрин плакала, и, очевидно, на ее чумазом от дыма лице остались разводы от слез.

– Все нормально, – отвечает она, и Грайль больше ее не пытает.

– Простите, что тут все так примитивно, – извиняется он. – Монастырская больница уже переполнена.

Это отговорка, думает Кэтрин. В монастырской больнице держат места для раненых более высокого чина – из командирского состава.

– Но монахи уже идут сюда, – радостно сообщает Грайль, – и хирурги из других отрядов тоже вот-вот будут. Они же, наверное, принесут с собой что-то еще для врачевания?

Но это лишь предположение. Сам он точно ничего не знает. И Кэтрин не знает. Никто не знает. Воюющие стороны мечтают только о победе, забывая о раненых.

– И это всегда так? – спрашивает Кэтрин у Мэйхью, когда Грайль садится на коня и уезжает.

– Обычно, – подтверждает тот, глядя на свисающие с крыши сосульки. – Каждый лорд требует к себе лекаря, но только чтоб он лечил его одного. А их услуги дорого стоят, понимаете, да? Никто не хочет тратить свои снадобья на умирающего билльмена. Это все равно что лечить корову или собаку. А Уильям Гастингс – добрый человек. Заботится о своих солдатах, когда может. Потому я здесь.

Мэйхью тыкает себя в грудь. У него оттопыренные уши и веснушчатое лицо, как у Рыжего Джона, а руки свисают с узких плеч почти до самых колен. Кэтрин непроизвольно улыбается ему.

– Ну что ж, тогда займемся делом, – говорит она, и они помогают Ричарду переместиться с повозки в амбар.

– Что-нибудь из пропитания есть? – спрашивает он.

У них только ломоть жесткого ржаного хлеба да неполная кожаная бутыль с водянистым элем. Когда и это закончится, придется снова думать, где раздобыть еду. Вместе они помогают ходячим раненым разместиться в амбаре. А потом к ним на подмогу из мужского монастыря прибывают три монаха в серых одеяниях. Они приносят с собой перевязочные материалы, стеклянный сосуд с пиявками, мази и бальзамы в глиняных горшочках, розовое масло, пузатый бочонок вина, шесть десятков яиц и распятие.

– С ними вы разбирайтесь, – говорит Кэтрин Мэйхью.

Поначалу монахи к ней относятся с подозрением, и их недоверчивость лишь усиливается, когда они видят слепого Ричарда, сидящего у амбарной стены, которая понизу сложена из камня.

Но потом начинают поступать раненые, которых кладут в ряд у северной стены амбара. Мэйхью выбивает отверстие в обсыпающейся южной стене, чтобы в помещение сочился угасающий дневной свет. Но вместе со светом в амбар проникает и холод, залетают снежинки, и они разжигают костер в самом центре, используя в качестве дров все, что горит. Вскоре помещение наполняется дымом, который разъедает глаза и вызывает кашель. Они согревают вино и разбивают яйца, Мэйхью собирает мочу у всех, кто может помочиться. Потом они распаковывают инструменты убитого хирурга и принимаются обследовать раненых, срезая одежду и промывая раны мочой и горячим вином.

Первый пациент Кэтрин – юноша со стрелой в бедре. Он бледен от страха, боится боли и смотрит на нее во все глаза, а они у него черные как сажа и кажутся маслянистыми в оранжевом сиянии костра. Кэтрин осматривает его ногу. Парню одновременно повезло и не повезло. Кость стрела не задела – это удача. Не перебита и артерия – несущий кровь сосуд; если его повредить, человек истечет кровью и умрет.

Однако стрела вошла глубоко в мышцу, и края раны, очищенные губкой, теперь плотно смыкаются вокруг древка.

Над плечом Кэтрин вырастает тень, и она поднимает голову.

– Позвольте мне?

Это Мэйхью. В фартуке как у кузнеца он склоняется над юношей и ощупывает его ногу, скатывая до колена разрезанные над раной шоссы.

– Хм-м-м, – мычит он. – Хм-м-м.

– Сумеешь вытащить? – спрашивает Кэтрин, вспоминая, как извлекала стрелу из Ричарда во Франции.

– Скорее получится выдернуть древко из наконечника, – говорит он. – Видел это тысячу раз.

Мэйхью измеряет стрелу – точнее, ту ее часть, что торчит из ноги. Потом садится на корточки и смотрит на бедро юноши под другим углом. Кивает сам себе.

– Здесь возможно только одно, – говорит он, выпрямляясь во весь рост. – Готов? – с улыбкой обращается он к юноше. Тот в ужасе таращится на него, беззвучно открывая-закрывая рот. Не дожидаясь его ответа, Мэйхью снова опускается на корточки, обхватывает стрелу обеими руками и плечом налегает на конец древка с прорезью для тетивы, проталкивая его сквозь ногу. Наконечник вылезает с другой стороны вместе со струей крови и ошметками плоти. Юноша визжит, брыкается, приподнимается, пытаясь ударить Мэйхью.

– Держите его! – кричит тот. Кэтрин кидается на юношу, пытается придавить его к полу. К ним спешит на помощь один из монахов. Мэйхью собирается с силами и обламывает древко над раной. Юноша стонет и мечется на полу. Кровь повсюду. Кровью пропиталась солома, земля и все, что есть на ней. Мэйхью проводит пальцами по слому на древке, убирая щепки, затем льет на рану остатки мочи из глиняного горшка и просит монаха поднять ногу парня.

Из-под ягодицы торчит черный иглообразный граненый наконечник. Из раны густой струей вытекает кровь. Мэйхью зажимает наконечник между пальцами, вращает его и аккуратно вытаскивает обломок стрелы из раневого отверстия. Хлещет кровь. Нахмурившись, Мэйхью кивком показывает на сложенный в подушечку кусок ткани, смоченный в еще теплой моче.

– Прижмите как можно крепче, – велит он.

Кэтрин прижимает подушечку к ране. Лучник теряет сознание. В следующее мгновение кровотечение замедляется, и Мэйхью удовлетворенно кивает.

– Ха! – восклицает монах. – Чистая работа.

Мэйхью выпрямляется и внимательно осматривает кончик стрелы, на который налип сгусток окровавленной шерсти. Он опять удовлетворенно кивает и швыряет стрелу в огонь.

– Это вам не катаракту удалять[121], – говорит Мэйхью. – И если мы сейчас сделаем ему перевязку, думаю, он еще повоюет.

Юноша очень бледен, лоб его покрывает испарина. Кэтрин промывает его раны и перевязывает их льняными бинтами. Что ни день, то новый урок.

Поступают новые раненые. Один – юноша в синей куртке со стрелой в животе, сломанное древко которой торчит из прорехи в его стеганке. Его заносят на носилках из плащей пятеро товарищей. Он тоже очень бледен. На обескровленном лице цвета алебастра или слоновой кости краснеют алые губы. К раненому подходит Мэйхью. Осмотрев юношу, он едва заметно качает головой.

Следуя за Кэтрин и Мэйхью, солдаты несут раненого к костру и там c удивительной бережностью кладут его на землю.

– Сынок, ты поправишься, – говорит один солдат, и Кэтрин, заметив внешнее сходство между ним и несчастным юношей, понимает, что это отец обращается к сыну. – Хирург приведет тебя в порядок, и мы вернемся к маме, да? Живые, здоровые и с толстыми кошельками.

Слезы катятся из его глаз, и он отворачивается, на прощание пожав сыну руку. Его товарищи забирают свои плащи, осторожно вытаскивая их из-под смертельно раненного юноши, затем обступают его отца и вместе с ним покидают амбар, возвращаясь на поле брани.

С наступлением вечера наступает и временное затишье. Монахи приносят еще хлеба и эля. Они укладываются спать у костра. Кэтрин укрывается одним одеялом с Ричардом и посреди ночи чувствует, как он поднимается и тихо сидит. Как будто смотрит на луну. Она ни о чем его не спрашивает.

Утром начинают прибывать новые раненые. Все с торчащими из тел стрелами. Нет ни одного пострадавшего от клинка. Кэтрин обрабатывает раны, иногда, если знает, как резать, вытаскивает у кого-нибудь из тела наконечник, но чаще уступает эту привилегию Мэйхью. Тот, хоть и значится лишь помощником хирурга, по-видимому, обладает редким талантом целителя.

– Где остальные хирурги, черт бы их побрал? – вопрошает Мэйхью. Его веснушчатое лицо забрызгано кровью, кожаный фартук стал как у мясника. – Видать, отдыхают, дожидаются, когда богатеньким благородным потребуется помощь, – отвечает он на свой вопрос.

Прибывший из Понтефракта священник бесшумно расхаживает между ранеными в сопровождении одного из монахов. Еще несколько монахов, пришедших из монастыря, выносят из амбара умерших, заносят новых раненых. В основном это лучники, доставленные в лазарет товарищами, но теперь появляются и тяжеловооруженные всадники, которых привозят на конях их оруженосцы и слуги. Те задерживаются, помогая снять доспехи со своих хозяев и пытаясь добиться, чтобы им оказали помощь раньше других («Мой господин – личный друг сэра Хамфри Стаффорда», – сказал кто-то из них). Кэтрин на их настояния не реагирует, в первую очередь занимаясь теми ранеными, которым необходима неотложная помощь. Ее гложет беспокойство за Томаса. Если вдруг его ранят, кто-нибудь принесет его в лазарет?

Сразу же после полудня наконец-то объявляется хирург. В считаные мгновения он наводит в амбаре свои порядки. Большую часть помещения освобождает для рыцарей высокого достоинства, а тех, кто, на его взгляд, не способен заплатить за его услуги, выгоняет на холод. Он не хирург, а врач[122], заявляет лекарь. На нем длинный плащ и меховая шапка с заостренным верхом, которую он никогда не снимает. Стоя у костра в центре амбара, он поручает Мэйхью пускать кровь тем, из кого они все утро извлекали стрелы.

– Счастье простого люда, что они не могут себе это позволить, – бормочет Мэйхью, кивая на бедных лучников и пеших воинов, которых выставили на холод.

Врач обращает взгляд на Кэтрин. Он в замешательстве: никак не ожидал встретить женщину в полевом лазарете.

– Кто такая? – осведомляется он.

– Я леди Маргарет Корнфорд, дочь покойного лорда Корнфорда и личный друг Уильяма Гастингса, – представляется она, глядя ему прямо в глаза. – Я здесь по просьбе Уильяма Гастингса и не стану никому пускать кровь, прижигать раны или втирать ваши тлетворные мази.

От голода у нее дрожат руки, но она отдает себе отчет в том, что говорит.

– Я буду промывать раны, – продолжает Кэтрин, – теплым вином или свежей мочой, зашивать их пенькой или шелковыми нитками и перевязывать чистым сухим полотном. Не больше того. И не меньше.

У врача длинный шершавый нос, из ноздрей торчат влажные пучки волос. Он выше Кэтрин на целую голову и смотрит на нее сверху вниз, пытаясь определить ее достоинство и влиятельность.

– Очень хорошо, миледи, – произносит он мгновение спустя, облизывая тонкие губы. – Но вы свое умение будете применять к простолюдинам, а благородных буду пользовать я.

– Они не скажут вам спасибо за то, что вы их убиваете.

Врач бросает на нее озлобленный взгляд, поворачивается и идет прочь из амбара. За спиной у него мягко раздуваются полы длинного плаща. Мэйхью усмехается, глядя ему вслед, но продолжает исполнять повеление врача – ножом делает надрез между пальцами на руке одного из раненых и держит его, пока кровь льется в глиняную чашу.

Вскоре после полудня юноша со стрелой в животе умирает. У Кэтрин к тому времени руки по локоть в крови, юбки тоже измазаны кровью, а сама она едва не теряет сознание от голода. По ее прикидкам, с утра она, должно быть, обработала сотню ран и надеется, что ее пациенты выживут, ибо Мэйхью, если врача в амбаре нет и сам он не пускает кровь знати, поспевает всюду, мгновенно оценивая состояние раненых – кто из них выживет, кто умрет, – и распределяет соответственно. Посему Кэтрин занимается солдатами с легкими ранениями, оставляя заботам монахов тех, кому жить осталось недолго.

Около четырех часов пополудни дневной свет начинает угасать, состояние тех, у кого хорошие шансы выжить, улучшается, и Кэтрин впервые с тех пор, как проснулась, вспоминает о Ричарде. Он сидит у стены – там, где она оставила его утром. Круглолицая дурочка стоит буквально в нескольких дюймах от Ричарда и не сводит с него глаз. Кэтрин прогоняет девчонку.

– Ты знал, что она стоит рядом? – спрашивает Кэтрин.

Ричард качает головой.

– Мне показалось, я что-то почувствовал, – объясняет он, – даже окликнул, но вокруг такая суматоха, столько разных звуков, вот я и засомневался. Твой парень Мэйхью только что попросил меня помочиться в чашу, и я охотно это сделаю, но, может, я еще как-то могу помочь? Я промерз до костей, сидя здесь.

Пока она думает, что сказать ему в утешение, с улицы доносится грохот копыт. К амбару скачет большой отряд. Под знаменем, на котором изображен косой крест.

– Господи помилуй, – выдыхает Кэтрин. – Граф Уорик.

– Он здесь? – спрашивает Ричард, с трудом поднимаясь на ноги.

– Скачет сюда.

– Он ранен?

– Может быть.

– Не подпускай к нему того врача-недоумка. Сама его спаси. Тебе это зачтется.

Она бросает на него взгляд. К чему это он?

Отряд Уорика мчится к амбару через поле. Первый из всадников, подлетев к лазарету, спрыгивает с коня прямо на скаку.

– Хирурга сюда! – орет он. – Милорд Уорик ранен.

Врач пока еще не вернулся. К подъехавшим выходит Мэйхью.

– Тяжело? – спрашивает он.

– Стрелой. В бедро.

– Кровь идет? – допытывается Мэйхью.

Спешившийся всадник тупо смотрит на него. Шлем он потерял, табар его измазан кровью.

– Конечно, идет, дьявол тебя подери. Прошу прощения, миледи.

– Кровотечение сильное? – уточняет Мэйхью.

– Вон он едет, – раздраженно показывает латник. – Сам увидишь.

Уорик на коне одного из своих воинов сидит в седле, запрокинувшись назад. Из внутренней стороны его правого бедра торчит стрела. Его гордое лицо искажает гримаса боли. Лошадь идет неровной рысью, и он с каждым ударом копыт морщится, бормоча что-то нечестивое.

Мэйхью при виде Уорика столбенеет. Взирает на него как на святого или мученика. Не то что подойти к нему боится – дар речи потерял.

– Снимите его с коня, – распоряжается Кэтрин.

Латники помогают своему господину спешиться, и Уорик, опираясь на двоих из них, ковыляет в амбар.

– Где мой врач? – кричит он, на последнем слове срываясь на визг. – Привести его!

– Положите его сюда, – распоряжается Кэтрин, пинком отшвыривая чаши с кровью. Латники кладут Уорика на спину в той части амбара, которую врач отвел для раненых, способных заплатить за кровопускание.

– Снимите с него доспехи, – велит Кэтрин. Один из латников наклоняется и разрезает кожаные ремешки и шнуровку. Освободив Уорика от его брони, он отбрасывает доспехи в сторону. Стрела сломалась, когда, пройдя сквозь кольца кольчужной юбки, вошла в мясистую часть бедра Уорика под самым пахом.

– Да не стойте же, – ворчит Уорик. – Сделайте что-нибудь.

Шоссы его пропитались кровью, но сейчас кровотечения нет. Кэтрин разрезает ткань и скатывает штанину до колена. Стрела вонзилась в мягкую часть бедра, в мышцы на задней стороне ноги. Повезло ему, думает Кэтрин.

– Обломок стрелы у вас? – спрашивает она.

Латник смотрит на нее как на полоумную.

– Здесь есть кто-нибудь, кроме шутов и шарлатанов? – гневно вопрошает он. – Ради всего святого, это ведь милорд граф Уорик, а не какой-то там безымянный деревенщина. Давайте уже исцеляйте его.

Кэтрин снова осматривает рану. Случай непростой. Глубоко ли вошла стрела? Она берет одну из серебряных игл, длинную, окунает ее в кувшин с теплым вином, затем вводит в рану у самого древка, проверяя расположение усиков наконечника. Уорик морщится.

– Вина, – требует он.

– Вино нам нужно для других целей, – возражает Кэтрин.

Уорик не привык, чтобы на его требования отвечали отказом, и впервые внимательно смотрит на Кэтрин.

– Ты дьявол в женском обличье? – спрашивает он.

Вместо ответа она еще глубже вводит иглу, чтобы боль заставила его забыть обо всем остальном. Расчет оказывается верным. Ее пальцы проникают в рану. Это значит, что стрела сидит глубоко и проще будет протолкнуть ее вперед, как некоторое время назад это сделал Мэйхью. Кэтрин вытаскивает иглу, сетуя про себя на внезапно оробевшего Мэйхью.

Ей придется надавить на стрелу основанием ладони. Остается надеяться, что она сумеет вытолкнуть ее одним резким движением. Но как быть с раной на другой стороне? У Кэтрин появляется одна мысль, и она поднимает голову. Вокруг собралась толпа из девяти-десяти человек; среди них герольд в четырехцветном табаре, выдающем в нем слугу короля. Все солдаты в доспехах. Латник стоит на коленях. На нем толстые кожаные перчатки.

– Дайте ему вина, – велит Кэтрин монаху.

Тот подносит к губам графа кувшин с вином.

– Постойте. – Кэтрин наклоняется вперед, окунает в кувшин хирургический нож и болтает им в вине.

– Вот, – произносит она, вынимая нож из кувшина. – Теперь пусть пьет.

Они наблюдают, как Уорик жадно пьет вино, морщится, что-то сплевывает.

– Пожалуйста, поверните его на левый бок.

Монах и латник переворачивают графа, как им было велено. Тот стонет, недовольно бурчит.

– Держите его крепко. И принесите свечу.

Один из монахов приносит алтарную свечу из пчелиного воска, излучающую яркий свет. В ее ровном сиянии Кэтрин видит большие пятна на ягодице и сразу вспоминает сэра Джона с его фистулой. Значит, у Уорика тоже свищ?

– Ты, – обращается она к латнику. – Проталкивай стрелу. Медленно.

Он в ужасе.

– Делай, что говорят, – велит Уорик.

Латник, шаркая, выдвигается вперед. Смотрит вокруг, ища поддержки.

– Давай, – подгоняет его Уорик.

– Медленно, – добавляет Кэтрин.

Латник наклоняется, хватается за стрелу. Уорик охает.

– Простите, милорд.

– Давай, давай.

Латник глубже вгоняет стрелу в ногу графа. Уорик напрягается, стискивает зубы.

– Свечу! – командует Кэтрин.

Монах перегибается через нее.

Она наблюдает, как на тыльной стороне бедра Уорика появляется вздутие, которое постепенно заостряется, белеет. Хирургическим ножом она делает на коже надрез. Чувствует, как нож задевает наконечник. Из раны хлещет кровь, и вместе с кровью выходит стрела. Уорик брыкается, вопит от боли. Мэйхью и монах крепко держат его. Латник ошеломлен. Кровь заливает пол, лужа ширится. Кэтрин охватывает паника. Она перерезала артерию! Она в ужасе, не знает, что делать, за что хвататься. Усилием воли она заставляет себя успокоиться.

– Губку, – требует Кэтрин. – Полотно.

Она извлекает стрелу и отшвыривает ее в сторону, потом вдавливает в рану пропитанную мочой губку и сверху прижимает ее сложенным в несколько слоев куском полотна, смоченным в вине. Держит, пока подушечка не пропитывается кровью.

– Еще, – требует Кэтрин. Мэйхью подает ей чистый кусок ткани. Она накладывает его на первый и, когда он становится красным от крови, сверху накладывает третий, потом четвертый. Кровотечение постепенно замедляется, и шестая подушечка уже не краснеет. Кэтрин продолжает зажимать рану. Время идет. Солдаты вокруг утомлены ожиданием. Наконец Мэйхью кивает.

Кэтрин едва не падает от усталости и облегчения. Артерию она не зацепила.

– Ну?

Вопрос исходит от латника, выступающего от имени своих товарищей.

– Будет жить, – выносит вердикт Мэйхью. – Жить будет.