Давно стемнело. Они сидят в зале у затухающего очага.

– Это его великан постарался, – рассказывает сэр Джон. – Они хитростью выманили из дома его и Малютку Джона Уиллингема. И поймали. Малютку Джона убили. Зарубили топором, говорит Ричард, а потом, когда тот скончался, они взяли Ричарда, прижали к земле и… – Голос сэра Джона срывается. Надолго воцаряется молчание.

– Он спит? – наконец спрашивает Кэтрин.

Сэр Джон качает головой.

– Иногда я слышу, как он плачет. По ночам. Не дай бог слышать такое отцу… Сердце разрывается.

– Почему они это сделали? – спрашивает Томас.

– Потому что оказались сильнее, – пожимает плечами сэр Джон. – И в назидание мне, я так думаю.

Кэтрин сидит и слушает, в разговоре не участвует, понимая, что ее живой интерес будет неуместным. Время от времени она ловит на себе взгляд сэра Джона. Наверное, тот считает ее робкой и застенчивой, предполагает Кэтрин, хотя на самом деле она не знает, что и думать, куда деть себя от смущения.

Когда Ричард вышел из дома, она словно приросла к земле, стояла как вкопанная, пока Томас, тушуясь от замешательства, заново ему представлялся. Они обнялись и поцеловались. Ричард сказал, что рад его видеть, после чего возникло неловкое молчание. И тогда Ричард поправился, сказав: в общем, он рад, что Томас жив и здоров. А затем спросил об Уолтере, потом – о Ките. Томас покосился на нее, не двигая головой, помедлил в нерешительности, что могло быть истолковано как проявление скорби, и сообщил, что оба погибли и что из пяти человек, отправившихся в Уэльс, выжил только он один.

Кэтрин видела, чего стоила Томасу эта ложь. Она жалеет, что уже нельзя ничего переиначить, вернуть все на круги своя и жить без обмана – насколько это возможно в ее случае. И чтоб Томас был с ней таким, как прежде.

Услышав трагическую весть, Ричард взвыл и пошел прочь, ощупью поднимаясь по ступенькам.

– Наверное, нужно ему помочь? – спросила Кэтрин у сэра Джона, но тот покачал головой.

Они слышали, как Ричард топал по комнате наверху, а потом затих.

Теперь сэр Джон наливает себе эля и начинает рассказывать о событиях минувшего месяца.

– Мы не поехали в Сандал, – говорит он. – Не хотели торчать всю зиму в замке, где за теми проклятыми стенами народу собралось столько, что с трудом можно было бы найти уголок, где справить нужду, – того и гляди кто-нибудь на тебя нагадит. И слава богу, что я не поехал. Слышали, наверное? Йорк со своими людьми кинулся в атаку из замка, а ворота оставил открытыми и подъемный мост опущенным, представляешь? Уму непостижимо. Спешил на помощь одному своему отряду, который отправил на поиски провизии. На них напали солдаты Сомерсета, вопреки условиям Рождественского перемирия. Они и опомниться не успели, как на них из леса набросились полчища ублюдков. В считаные мгновения все было кончено, как я слышал, и все мало-мальски важные особы с нашей стороны погибли. Герцог Йоркский, конечно, и молодой дурачок Ратленд – помнишь его в Вестминстере? Как он спорил с Уориком. Его уже после сражения убил Клиффорд, когда он пытался добраться до Уэйкфилда. И графа Солсбери убили. Его отвезли в Понтефракт. Я думал, они потребуют за него выкуп у Уорика. Можешь себе такое представить? Англичанин платит другому англичанину за то, чтобы вернуть своего отца? Но в конечном итоге один из бастардов Эксетера выволок беднягу старика из его комнат и, черт возьми, отрубил ему голову. Вжих – и готово. Самому графу Солсбери!

Сэр Джон расспрашивает Томаса про битву, в которой победил Эдуард Марч – его он неизменно величает графом Марчем, – потом интересуется, что, по мнению Томаса, произойдет в Лондоне.

– От Уильяма Гастингса я слышал, – отвечает Томас, – что, раз сторонники Генриха убили при Уэйкфилде Ричарда, герцога Йоркского, значит, Акт согласия утратил силу и Эдуард, новый герцог Йоркский, вправе претендовать на трон.

– А что же будет с королем Генрихом? – спрашивает сэр Джон. – Откажется он от трона?

У Томаса ответа нет, и Кэтрин, не сдержавшись, отвечает вместо него:

– Нет, если он с королевой.

Сэр Джон с прищуром смотрит на нее, поглаживает бороду, шуршащую под его ладонью. Кэтрин со всем изяществом, на какое способна, пригубливает чашу с отвратительным на вкус элем. Помолчав, сэр Джон снова обращается к Томасу:

– Джайлз Райвен опять переметнулся, знаешь, да? После Уэйкфилда вернулся на сторону королевы. Господи, как же я хочу ему отомстить! За все то зло, что он причинил мне, моим близким. Хочу, чтоб его уже отправили в ад, на потеху дьяволу. Думаешь, он будет там? С королевой то есть?

Этого, конечно же, Томас не ведает.

– Он дорого нам обошелся, – продолжает сэр Джон. – Очень дорого. Но мы тоже в долгу не остались. Его люди окружили наш дом, хотели выкурить нас. Мы сразу, как получили известие о Сандале, поняли, что те изверги с севера пойдут в нашу сторону, и подготовились. Думали, что готовы. А они пошли через Ньюарк и так были заняты разграблением юга, что не потрудились перебраться через реку. Мы решили, что опасность миновала. Жизнь вернулась в нормальное русло, насколько это было возможно. А потом пришли они. Поймали тетушку Попэм. В деревне. Джеффри, Джон Брамптон и Малютка Джон были здесь. А Элизабет… Помнишь ее, Томас? Дочка Джеффри. Она прибежала за помощью. Теперь я понимаю, что они специально дали ей сбежать к нам. Мы подумали, что это бесчинствует какой-то отставший отряд, заглянувший к нам по дороге на юг. Похватали оружие, а про доспехи даже не вспомнили. Джеффри, конечно, был вне себя от тревоги. Это ведь его жена попала к ним в лапы. И мы кинулись в деревню. Услышали ее крик, несшийся из одной хижины, а вокруг никого. Нам бы сразу догадаться, что к чему. Первая стрела сразила Джона Брамптона. Вторая вонзилась в глаз Джеффри. Он рухнул на месте, как бык. Господи помилуй. Он был со мной всегда. А они убили его. Вжих – и нет человека. – Сэр Джон щелкнул пальцами. – Выродки.

В зале воцаряется безмолвие. Кэтрин отирает слезу. Ей нельзя показывать, что она знает тех людей, о которых рассказывает сэр Джон. Она это понимает, но все равно не в силах сдержаться.

– Я убил одного, – снова говорит сэр Джон. – Лучника, будь он проклят. Успел его уложить до того, как он смог бы выпустить очередную стрелу. И Ричард тоже одного убил. Остальные умчались. Ричард вскочил на коня лучника, Малютка Джон оседлал лошадь второго убитого. Они погнались за ними. И только потом я сообразил – с опозданием, – что это ловушка. Нас специально выманили из дома. Я бросился назад. Со всех своих старых ног. – Лицо сэра Джона посерело от стыда и сожаления. – Только прибежал, вижу, как они увозят Лиз, перекинув ее через седло. Они подожгли крышу и одну из конюшен. Лошади дико ржут. Мне пришлось выбирать.

В зале опять тишина. Полено в очаге испускает протяжное «пш-ш-ш».

– Смерть этой девочки на моей совести, – кается сэр Джон. – И Господь будет мне судьей на том свете.

– Аминь! – в один голос произносит он вместе с Томасом. – Я выпустил лошадей, потушил огонь. Потом стал ждать. Думал, вот сейчас Ричард с Джоном вернутся, и я пошлю кого-нибудь из них за помощью в Линкольн. Потом на дворе раздался топот лошадиных копыт. Я выбежал. Но это были не они. То есть как раз они. Люди Райвена. Они бросили Ричарда на навозную кучу и, гогоча, уехали. Он пронзительно кричал, брыкался, а глаза его были залиты кровью. Я сразу понял, что они сотворили.

Сэр Джон надолго умолкает, только щиплет переносицу.

– А те мертвецы во дворе? – спрашивает Томас.

Лицо сэра Джона проясняется.

– Те? Разведчики Райвена. Они насмехались над нами, кричали всякие гадости. О том, что они сделали с Лиз, с Ричардом. Слава богу, у меня оказался тот арбалет. Помнишь, Кит не взял его с собой в дорогу? Сказал, что мне, может быть, он скорее понадобится. Что-то такое. Мальчишка зрил в корень, как обычно, так ведь, Томас? В общем, на следующий день я подстрелил парочку. Надеюсь, они долго мучились. Потом они заявили, что будут просто ждать. Возьмут нас измором. Но, думаю, им не очень-то хотелось тут торчать. Ричарда они ослепили, значит, беспокоиться им больше не о чем.

Резонно, размышляет Кэтрин. Очевидно, Райвен, узнав, что Маргарет Корнфорд в Уэльсе от него ускользнула, решил изменить тактику. Должно быть, подумал, что за слепого Ричарда замуж она никогда не выйдет. Кэтрин хочется спросить, почему Райвен просто не убил Ричарда, но тогда она выдаст себя. Хоть бы Томас спросил, думает она. Но, вероятно, здравомыслие не позволяет ему поинтересоваться у отца, почему его сына не убили, а всего лишь ослепили.

– Миледи, – обращается к ней сэр Джон, – мне очень жаль, что вы застали нас в таком состоянии. Жаль, что мой мальчик теперь такой. До этого он был чудесным юношей. Мечом владел замечательно, правда, Томас? Отличный был охотник. И так любил жизнь. И его все любили. Конечно, все отцы так говорят, но… Ежели б вы встретили его раньше, он бы вас покорил. И он, конечно, добрый был, правда, Томас? Хм-м-м?

Томас кивает, не поднимая глаз от стола.

– Он к нам не спустится? – спрашивает Кэтрин.

Сэр Джон качает головой. Снова воцаряется молчание. Кэтрин чувствует на себе взгляд сэра Джона, но, подняв голову, видит, что он улыбается со слезами на глазах.

– Где теперь Райвен, вы знаете? – спрашивает Томас суровым, невыразительным голосом.

– Он не беспокоит нас уже много дней. Несколько недель.

– Должно быть, уже примкнул к армии королевы, – заключает Томас.

Сэр Джон кивает, словно вполне это допускает.

– На этот раз я не дам ему уйти от возмездия, – заявляет Томас. – На этот раз я найду его и положу этому конец. Расправлюсь с ним. После такого в живых оставлять его нельзя, теперь уже нет. Да и мы сами жить так дальше не можем.

Если б все было так просто, думает Кэтрин.

В ту ночь она спит в кровати сэра Джона, а сам сэр Джон улегся сбоку от нее на одной кровати с Ричардом – поменьше, низенькой, на колесиках. Томас несет караул внизу, у закрытого очага. Простыни грязные, всюду собачья шерсть. Кэтрин совершенно забыла про собак. Это были талботы[119] – внешне нелепые, смешные существа. Теперь, наверное, их нет в живых. Ночью Ричард встает и ощупью идет вниз.

Кэтрин задумывается. Каково это – быть слепым? Вечно находиться в темноте? Она пытается вообразить, что еще чувствует Ричард, помимо тех мук, которые он испытывает из-за того, что остался слепым. Ей вспоминается лицо Томаса в тот момент, когда великан швырнул его на перевернутую лодку паромщика и вдавил палец в его глаз. Оно было преисполнено дикого ужаса. Любой, кто хоть раз в жизни испытал такой первобытный страх, этого ощущения никогда не забудет. А Ричарду, считавшему себя солдатом, наверняка еще тяжелее.

Для Ричарда было бы лучше, если б его убили? Возможно, предполагает Кэтрин. Именно поэтому великан не лишил его жизни.

Господи всемогущий! Томас сожалеет, что в свое время пощадил Райвена. А великан? Кэтрин понимала, что его следовало убить еще в то утро, когда она оглушила его лодочным шестом и он лежал на земле в ступоре. Но в ту пору ни Томас, ни она ни за что не решились бы на такое. Тогда они оба были слишком наивны. А вот теперь она с радостью разрубила бы великану лицо его же полэксом, с радостью перерезала бы ему горло. На короткое мгновение она ощущает прилив кипучей энергии.

Нижняя сорочка, туго обернутая вокруг ног и талии, сковывает движения, и Кэтрин жалеет, что на ней не обычная мужская рубашка и брэ, которые она носила в свою бытность Китом. Кэтрин представляет, как Томас сейчас сидит внизу у очага, окутанный одиночеством, и ее охватывает гнев. Упрямый осел, думает она. Если бы он сказал хоть слово, попытался убедить, что не надо ей выдавать себя за Маргарет Корнфорд, она отшвырнула бы свое женское платье, облачилась бы в какое-нибудь мужское рванье и в мгновение ока снова стала бы Китом.

Но теперь что уж об этом говорить? Поздно.

Из глаз к вискам стекают беззвучные слезы. Сэр Джон и Ричард – из числа немногих, кто облагодетельствовал их своей добротой, а они их обманывают. И Кэтрин клянет себя за то, что ей вообще пришла в голову мысль представиться Маргарет Корнфорд.

И что будет с ней самой? На какую жизнь обрекает она себя? На жизнь, что сама по себе наказание? Пусть эта жизнь окажется лучше той, что ждала бы ее в приорате, но отныне ее существование будет отравлено ложью и горем, ибо любой ее поступок для собственного блага будет причинять боль тем, кого она любит.

Объятая скорбью от таких мыслей, она начинает погружаться в дремоту, и вдруг резко открывает глаза – сон как рукой сняло.

Ей кажется, что она нашла выход из положения. Ей кажется, что выход есть.

На следующий день они встают до рассвета. Томас исчезает на все утро. Он хоронит тело Джеффри на церковном кладбище, убитых людей Райвена оттаскивает подальше от Мартон-Холла. Кэтрин приходится самой разжигать огонь в очаге и варить похлебку из тех продуктов, что еще остались. Она прекрасно ориентируется в кладовой и на кухне, знает, как набрать воды из колодца. Кэтрин собирается сгрести лопатой отходы в глубине холла, как это обычно делала в свою бытность Китом, и вдруг ловит на себе прищуренный взгляд сэра Джона. Она ставит лопату, вытирает руки о юбки и идет к столу, за которым сидит Ричард, потирая кулаками перевязанные пустые глазницы.

– Болят? – спрашивает Кэтрин.

Ричард кряхтит в ответ.

– Позволь, я посмотрю, – говорит она. Повязка грязная, в пятнах засохшей крови. На что она ему, недоумевает Кэтрин, если кровотечение давно прекратилось? Она подходит ближе. Ричард напрягается, но Кэтрин кладет руку ему на плечо, и мгновением позже он расслабляется. Она принимается разматывать с его головы грязную льняную ленту, сознавая, что сэр Джон не сводит с нее глаз.

– Сам перевязывал, – произносит он. – Жаль, что Кита не было с нами. Он… У него был дар врачевателя, да, Ричард?

Ричард вздыхает.

– Он сделал мне операцию, – продолжает сэр Джон, теперь обращаясь к Кэтрин. – Минувшей осенью. Еще до всего этого. У меня была фистула. Слышали про такое, м-м-м? Отвратительная штука. Ноги с трудом передвигал, так было больно. А Кит научился читать, представляете? Хотя совсем юнец был. В общем, он научился читать, а потом раздобыл где-то наставления одного старинного лекаря о том, как вылечить фистулу, и избавил меня от нее. Вот так просто. Истинное чудо, да, Ричард? Истинное чудо.

Кэтрин смаргивает выступившие на глазах слезы. Ричард молчит. Она снимает повязку, и вот они, его веки – запавшие, слипшиеся, покрытые засохшей коркой из песка и спекшейся крови. От них исходит запах сладковатой затхлости.

Сэр Джон втягивает в себя воздух.

Кэтрин приносит остатки вина и чистое полотно из сундука в комнате на верхнем этаже. Потом промывает глаза Ричарда, убирая корку толстой подушечкой из сложенной в несколько слоев ткани, благодаря которой она не чувствует пустоты впадин. Закончив обрабатывать зарубцевавшиеся раны, она видит, что, по сути, в повязке нужды нет, разве лишь для того, чтобы он людей не пугал пустыми глазницами. Посему своим кинжалом она отрезает ленту сухого полотна и снова накладывает ему на глаза повязку. От Ричарда исходит несвежий запах, ему необходимо помыться. Неужели в будущем именно ей придется настаивать, чтобы он содержал себя в чистоте?

– Миледи, где вы освоили сии навыки? – любопытствует сэр Джон.

Кэтрин не отвечает. Не сознает, что сэр Джон обращается к ней.

– Ну вот, – говорит она. – Думаю, так лучше.

Сэр Джон пристально смотрит на нее. Но тут, слава богу, возвращается Томас с дровами и тушкой жирной утки со скрученной шеей. Сэр Джон довольно фыркает, и они принимаются ощипывать и потрошить птицу.

– Ваш свинопас вернулся, – сообщает Томас. – Говорит, остальные тоже скоро будут.

Сэр Джон кивает.

– К своему стыду, я отправил их в Линкольн, – объясняет он, – поскольку не мог гарантировать защиту от Райвена и его людей из сотни графства.

На следующий день Кэтрин улавливает в воздухе запах древесного дыма и видит в полях согбенных женщин. Возникает ощущение, что жизнь налаживается. Она просит Томаса отнести грязное белье к реке, где, закатав юбки, принимается за стирку. Руки в ледяной воде коченеют, и она радуется, когда одна из деревенских женщин зачем-то приходит к реке и соглашается помочь ей со стиркой за небольшую плату, которую Кэтрин охотно бы удвоила. В конце дня они отжимают выстиранное белье, которое стало лишь немногим чище, чем было, и расстилают его сушиться на ветках боярышника. Усталая, Кэтрин возвращается в холл, где ее ждут похлебка, эль и известия с юга.

Армия королевы не вступила в Лондон, а повернула назад, возвращается на север, в Йорк, как и рассчитывал Уильям Гастингс.

– Господи всемогущий, – сетует сэр Джон. – Пожалуй, нам надо быть готовыми к тому, что они пойдут через наш край.

– Разумнее было бы избрать самый короткий путь, – замечает Томас.

Сэр Джон допускает такую возможность, но все последующие дни они проводят в заботах и тревогах. Запасаются провизией, скупая все, что только можно: яблоки, копченую баранину, сушеные бобы и горох, три бочки эля. Томас в дополнение к своему новому луку приобретает еще два комплекта стрел, а также стрелы для арбалета, стоящего наготове у двери.

Каждый вечер они ждут у теплящегося очага, надеясь, что дым не выдаст их присутствия. Кэтрин спит или размышляет и готовится к худшему.

Дни идут, напряжение постепенно нарастает. Они по очереди несут караул у окон; ночью кто-нибудь один неизменно бодрствует. Но ничего дурного не происходит, и они уже начинают думать, что армия королевы прошла стороной. На следующей неделе идет снег. В один из дней после снегопада небо проясняется, голубеет, и они, собравшись во дворе, слушают на морозе далекий колокольный звон, доносящийся, наверное, из Линкольна.

– Это предупреждение? – предполагает Томас. Пар дыхания заволакивает его лицо.

– Слишком быстрый перезвон, – отзывается Ричард. Им радостно слышать, что он наконец-то высказался хоть о чем-то. Сейчас Ричард выглядит лучше. Он побрился, вымылся, а незрячие глаза, после того как Кэтрин их обработала, беспокоят его меньше. Обратив лицо в южную сторону, он стоит неподвижно, как изваяние, остальные прикрывают глаза от искрящегося на солнце снега. – Как будто что-то празднуют, – добавляет он.

– Интересно что? – вопрошает сэр Джон.

Объяснения им приходится ждать до следующего дня. К ним наведывается монах, на этот раз в сером облачении. Он весьма словоохотлив, рассказывает, что держал путь на юг, но в дороге повстречал шотландца, следующего на север, и тот его обокрал.

– Благодарение святому Матфею, хоть четки мои не забрал, – жалуется монах, трогая нитку бусин на поясе. – Хотя украл все, что у меня было съестного, да еще погрелся у моего костра, на котором я готовил похлебку.

Правда, в обмен на еду шотландец поделился с монахом новостями.

Когда перед ним ставят бобы и эль, монах принимается поглощать их с благоговением, будто лакомится деликатесами на вес золота.

– В Лондоне Эдуарда Марча провозгласили королем!

Сэр Джон присвистывает.

– Да-да. В колокола не звонили раньше из страха привлечь внимание армии королевы.

Все молчат, осмысливая услышанное. Кэтрин вспоминает долговязого юношу с большущими ногами и странным взглядом исподлобья, который в ту пору вызывал у нее замешательство. Что Господь увидел в нем, допустив, чтобы он стал королем? Вероятно, то, чего нет в Генрихе: решительность, молодость. Наверное, он знаменует собой новое начало, свежий зеленый росток в саду. А как же старая поросль? Что станет со всеми теми герцогами, графами, лордами, которые сражались на стороне Генриха?

– А что же король Генрих? – осведомляется сэр Джон. – Что будет с ним?

– По словам одного из приближенных короля Эдуарда, король Генрих нарушил установления какого-то парламентского соглашения и посему низложен, и отныне мы должны величать его просто Генрихом Ланкастерским.

– Генрих Ланкастерский, – с сожалением в голосе повторяет сэр Джон. – Вряд ли ему это понравится. А его королеве и того меньше.

– Да уж, – кивает монах. – Шотландец говорит, королева отступила в Йорк и, воззвав к лордам, собрала могущественное воинство, какого еще не видывали в Англии, и что она намерена разгромить этого нового короля Эдуарда, а его голову насадить на копье и водрузить рядом с головами его отца и брата.

– А что сейчас делает король Эдуард? – спрашивает Кэтрин.

Пока монах сует в рот еще одну ложку бобов, все молча ждут.

– О, – наконец отвечает он, вытирая рот рукавом, – король Эдуард во главе собственной армии движется маршем на север, дабы встретиться с Генрихом Ланкастерским в сражении, в котором, как он утверждает, раз и навсегда свершится воля Божья.

Кэтрин замечает, что рука Томаса крепче сжимает чашу, а лицо его бледнеет, но только на следующее утро, когда они идут на церковное кладбище, чтобы помолиться над свежей могилой Джеффри, им удается ненадолго остаться вдвоем.

– Ты знал, что так будет? – спрашивает Кэтрин.

Томас кивает.

– И я должен ехать, – сообщает он.

Кэтрин останавливается. Более абсурдного заявления она еще не слышала.

– Ехать? – повторяет Кэтрин. – Чтобы снова сражаться? Нет. Нет. Томас, не надо тебе никуда ехать. Не надо.

– Я обязан там быть. – Он в смущении отводит глаза. – Уильям Гастингс… Уильям Гастингс попросил, чтобы я взял под свое командование отряд. Лучников. Сотню лучников. И я согласился. Дал ему слово. Только поэтому он позволил нам покинуть Херефорд и поехать сюда, чтобы выяснить, какая судьба постигла сэра Джона. И Ричарда.

Кэтрин ошеломлена. В ужасе она хватает его за куртку.

– Томас, во имя Господа! – восклицает Кэтрин. – Тебе нельзя ехать. Тебя убьют.

– Не говори так, Кэтрин.

– Хорошо, не буду. Ты прав. Но… Но как же мы? Ты не можешь нас бросить. Если Райвен узнает, что мы здесь? Что тогда?

Томас протяжно вздыхает. Неуклюже топчется на снегу.

– Что же, по-твоему, мне делать? – спрашивает он, словно уже отмел все другие варианты. – Разве могу я поступить иначе?

– Останься, – убеждает Кэтрин. – Останься здесь. Где в тебе особенно нуждаются. Ты же сам видишь. Сэр Джон, Ричард, я… Нам без тебя никак. А Гастингс, Марч и Уорик вполне без тебя обойдутся.

– Райвен примкнул к армии королевы, – излагает он свой резон. – На этот раз я найду его. Положу конец его бесчинствам. Раз и навсегда. Потом вернусь. И мы будем обрабатывать поля, делать все, что ты скажешь.

Они доходят до церковного кладбища. Джеффри похоронен под тисом. А где же упокоились тетушка Попэм и Лиз? Но Кэтрин понимает, что терзать себя такими мыслями – лишь душу бередить, ответа все равно не найти. Посему она преклоняет колени на мерзлой земле рядом с Томасом и закрывает глаза. И пока он читает молитву об упокоении усопшего, как делал это над телом Маргарет Корнфорд в горах Уэльса, Кэтрин молится лишь о том, чтобы он не покидал ее.

Возвратившись в Мартон-Холл, они видят, что сэр Джон точит свой меч. Сидит на той самой ступеньке, где обычно сидел Уолтер, приводя в порядок свое оружие.

– Томас, я еду с тобой, – заявляет он. – Вернее, ты едешь со мной.

– Нет, – хмурится Томас. – Вам там нечего делать.

Сэр Джон встает. За месяц тяжких испытаний он заметно похудел, но по-прежнему поражает своей внушительностью – погрузневший старый солдат с хитрецой в глазах.

– Именно что есть, – возражает старик. – Я больше не могу так жить – сидеть, забившись в угол, и ждать новостей. И не забывай, я связан договором с лордом Фоконбергом. Обязался предоставить ему пятнадцать лучников. И ежели сделать этого не могу, значит, должен делать то, что в моих силах. К тому же это будет величайшая битва, которая положит конец войне, и я хочу в ней участвовать, Томас. Хочу попытаться найти Райвена, пока еще не поздно.

Томас едва сдерживает смех.

– Сэр Джон, – объясняет он, – вы все не так себе представляете. Вы знать не будете, нашли вы его или нет. Просто окажетесь лицом к лицу с каким-нибудь рыцарем, который попытается побыстрее разделаться с вами. Раскроить вам лицо молотом. Как-то так. Либо его люди биллями зацепят вас, повалят на землю, и кто-нибудь из них вонзит шип вам в яйца, пока вы будете молить о пощаде.

Теперь смеется сэр Джон.

– Выходит, с той поры, когда я воевал, мало что изменилось. Собирайся. Доставай свое снаряжение. Мы должны подготовиться.

– А как же мы? – вопрошает Кэтрин, стоя рядом с Томасом. Сердце в груди колотится, как молот, она едва не теряет сознание. Сэр Джон обращает на нее взгляд, словно только теперь заметил.

– Ах, ну да, – произносит он, глянув на Томаса. – Ну да. Я подумал, быть может, вы останетесь с Ричардом? Будете вести хозяйство? Я пригласил вам в помощь одну из деревенских женщин. Тоже Маргарет, хотя все зовут ее Мег. Она будет здесь с вами.

Кэтрин стоит больших усилий не закричать на него, не вцепиться ему в горло.

– Нет, – заявляет она. – Мы здесь одни не останемся. А если Райвен не в армии королевы? И его сын тоже? Что, если тот великан по-прежнему где-то рядом? Что тогда? А нас всего трое – я, Ричард да эта Мег.

Сэр Джон пристыжен, но решение уже принято.

– Миледи… – начинает он, пожимая плечами.

– Мы едем с вами, – перебивает его Кэтрин. – Здесь на заклание мы не останемся.

Потрясенный сэр Джон смотрит на Томаса. Тот чуть заметно кивает.

Сэр Джон протяжно вздыхает.

– Что ж, миледи, – соглашается он. – Будь по-вашему. Отправляемся завтра на рассвете.