На рассвете следующего дня Томас и Кэтрин покидают постоялый двор «Белый олень» и к восточным городским воротам подъезжают еще до первого колокольного звона. Томас дает денег караульным, чтобы их выпустили.

– Как же мы изменились, – смеется Кэтрин.

Томас на ее реплику не отзывается. Они едут по общинным землям, безлюдным в столь раннее утро. Им встречаются только свиньи и козы, разгуливающие между сушильными рамами для натягивания изготовленных тканей.

Они следуют по дороге, которая ведет на восток, к городу Вустер. Постепенно на ней появляется все больше людей и повозок, двигающихся в обратную сторону. Они везут в Херефорд для армии новоявленного герцога Йоркского бочки и мешки с провизией, связки новых луков и стрел.

Кэтрин пытается завязать разговор.

– В тепле путешествовать приятнее, – произносит она, жестом показывая на новый дорожный плащ Томаса. На ней тоже новый плащ – темно-красный, с меховым воротником и глубоким капюшоном.

Томас отмечает, что Кэтрин выглядит восхитительно: ее резкие черты обрамляет опушка, щеки разрумянились на морозе, глаза блестят. Даже потрескавшиеся губы не умаляют ее красоты. Идущие мимо мужчины заглядываются на Кэтрин, некоторые готовы в знак приветствия сказать что-нибудь двусмысленное, но шутки неизменно замирают у них на губах, стоит им увидеть выражение лица Томаса.

– А в этом Вустере мы хоть найдем постоялый двор? – вопрошает Кэтрин. – У дороги-то их полно.

Томас в ответ мычит что-то нечленораздельное. Он не в силах отвести от нее взгляд, хотя понимает, что не должен смотреть. Да, он поступает правильно, что везет ее в Мартон-Холл, к Ричарду Фейкенгему, но большего от него не ждите. Он не может вести себя с ней так, как прежде, ведь она теперь другая. Кэтрин покинула его, избрала иной путь, и, как он ни старается, у него не получается изобразить привычную улыбку и радость при расставании с ней.

Даже такая малость выше его сил.

Должен ли он что-нибудь сказать ей? Признаться, что он не в восторге от этих перемен: плохо уже то, что она стала Маргарет Корнфорд, но видеть ее женой Ричарда Фейкенгема будет еще более невыносимо. Его не заботит, что он солгал Уильяму Гастингсу и графу Марчу и что они выдают почившую девушку за живую; ему нет дела до планов сэра Джона относительно замка Корнфорд. Он хочет одного: чтобы все вернулось на круги своя.

В Вустере они находят постоялый двор близ собора. Трактирщик предлагает Кэтрин провести ночь на кровати, но Томас с ней не ложится – укладывается спать в общем зале у очага, где каменный пол хранит тепло огня. Кэтрин удаляется нерешительно. Она обескуражена его поведением, и он жалеет, что не может держаться с ней так, как всегда. Она не настаивает, чтобы он пошел с ней, не изъявляет желания остаться с ним. Расстроенный, он отворачивается и чувствует, как душа его скручивается в тугой жестокий узел.

На следующий день его настроение немного улучшается. В пути они общаются мало, но молчание обоих почти не тяготит. Они останавливаются на ночь на другом постоялом дворе, в другом городе. Там им приходится спать в общем зале. Кэтрин прислоняется спиной к его груди, но сам Томас к ней не прикасается. Правда, утром, проснувшись, он видит, что обнимает Кэтрин и носом прижимается к ее голове в полотняном чепце. Пока она не пробудилась, он встает и спешит к колодцу во дворе, где умывается под дождем, льющимся со свинцового неба.

В тот день они находят дорогу, которую местные называют Райкнелд-стрит[118], где поворачивают на север, а на следующий день натыкаются на первые следы нашествия армии королевы. На пути им встречается селение, где с домов сорваны крыши, стены либо пробиты, либо обуглены, заборы растащены, сараи разрушены, печи выкопаны, окна унесены. Земля лежит в руинах, стоит запах гнили и разложения.

Томас останавливается, чтобы приладить ножные доспехи и надеть латные рукавицы, купленные в Херефорде. Наверняка это трофеи с поля брани при Мортимерс-Кроссе, но вполне добротные. Увидев грязный подбородочный ремешок шлема с вмятинами, Кэтрин вслух задается вопросом, что сказал бы Ричард Фейкенгем, допусти она, чтобы его доспехи заржавели, когда в Сангатте она следила за их сохранностью. Томас не отвечает. Слишком мучительно вспоминать ту счастливую пору. Спустя некоторое время он отстегивает лук и предупреждает, чтобы она держала наготове кинжал. Кэтрин достает свое оружие, и они едут дальше.

По мере продвижения на север им открываются все новые и новые картины жестоких бесчинств: разграбленный монастырь; свежие могилы под снегом на церковном кладбище; обезображенная голова мужчины на каменной стене; три младенца на дне колодца. Близ Личфилда они видят труп, заброшенный высоко на дерево, и Кэтрин недоумевает, как он туда попал. У Томаса ответа нет.

Теперь все, кого они встречают, рассказывают о зверствах северян, и каждая следующая история страшнее предыдущей – поверить трудно. Всюду зреет ненависть к королеве и ее приверженцам.

Томаса немало занимает вопрос, как каноники из его монастыря пережили бы нашествие северян королевы. Он представляет, как они звонят в колокол. А дальше что? Наверняка открыли бы ворота, как тогда Райвену. И северяне вошли бы в приорат, разгромили бы монастырь, украли бы все, что можно, остальное сожгли бы. И его псалтирь тоже, предполагает Томас. Сожгли или украли бы. Впрочем, ему все равно. Будь она проклята, эта книга! Сколько времени он на нее потратил! Сам он, наверное, сделал бы то же самое. Воображение рисует ему его стол, разрубленный и пущенный на дрова. А что же монахини? Как северяне поступили бы с ними?

Нетрудно представить.

Снова холодает. Дождь, изливающийся с серых небес, постепенно превращается в снег. Кэтрин поднимает до ушей воротник своего плаща. У Ньюарка, где их маленький отряд делал остановку по пути в Уэльс, они перебираются через реку Трент. На ее восточном берегу сожженных зданий они не видят, но из домов за ними пристально наблюдают. Их обитатели вооружены, и абсолютно все напуганы.

Линкольн избежал печальной участи, но караульные у ворот не теряют бдительности, греясь у жаровен. Остановив Томаса с Кэтрин, они расспрашивают про графа Марча и графа Уорика, интересуются, где сейчас король и королева. Томасу с Кэтрин известно мало – по сути, лишь то, что произошло у Мортимерс-Кросса, и то, что они слышали от других о битве при Сент-Олбансе, в ходе которой войско Уорика было рассеяно, а король воссоединился с королевой.

– Мы слышали, что армия королевы намерена захватить Лондон, – говорит один из стражников с полувопросительной интонацией, – но город не откроет ворота. И мы слышали, что граф Марч, ныне герцог Йоркский, спешит с запада со своим войском на помощь городу?

Томас кивает. По его предположениям, наиболее вероятно, что так и есть.

– Королева даст бой на юге? – спрашивает другой стражник.

– Не могу знать, – отвечает Томас. – Ее армия осталась без провизии, а друзей там у нее нет. К тому же сейчас холодно, как вы сами можете заметить. Ежели отцы города не откроют ворота, возможно, она вернется на север, в Йорк, чтобы выманить графа Марча туда.

Это он слышал от Уильяма Гастингса, и солдаты линкольнской караульной стражи соглашаются с его доводами. Они пропускают Томаса с Кэтрин в город. Ведя за собой лошадей, они пешком идут вверх по холму, минуют дом продавца индульгенций, все такой же глухой и призрачный. Торговые лотки у собора убраны, двери лавок прочно заперты изнутри на засовы. Томас и Кэтрин покидают город через Бейлгейтские ворота, проходят под старой аркой, ступают на древнеримскую дорогу, которая убегает на север, и снова садятся в седла. В пути их сопровождает карканье ворон. На деревьях болтаются шары омелы, поля укрывает слежавшийся снег.

По этой дороге они ездили много раз, часто – при более счастливых обстоятельствах, и Томас в очередной раз задается вопросом, который не дает ему покоя последние четыре дня. Зачем? Зачем они возвращаются туда? Конечно, ему не терпится увидеть сэра Джона, Джеффри и остальных, убедиться, что они живы. И конечно же, ему необходимо сообщить им про Дафидда, Оуэна и Уолтера. Эта миссия сама по себе малоприятна, так ведь еще он будет вынужден солгать сэру Джону и Ричарду: сказать, что Кит погиб и что он привез в жены Ричарду леди Маргарет Корнфорд. Можно только представить, как озарится лицо Ричарда, когда он увидит ее. Как он обрадуется, что она не какая-то там простушка, а по-своему прекрасная женщина…

И ему, Томасу, придется опять лгать, снова и снова. Вечно.

– Зря мы едем без сопровождения, – говорит Кэтрин. – Надо было взять с собой хотя бы несколько человек из Линкольна. Что, если по округе по-прежнему разгуливают северяне?

Томас спрыгивает с седла, натягивает тетиву на свой новый лук и сует несколько стрел в сапог по примеру Уолтера. Чувствует прикосновение стальных наконечников к щиколотке и жалеет, что теперь у него нет полэкса. Потом он вновь садится на лошадь, и они продолжают путь. Кэтрин укутана в плащ, лицо спрятано в воротнике, так что он видит лишь покрасневший кончик ее носа, острый, как клюв.

Когда они доезжают до поворота к Мартон-Холлу, Кэтрин останавливает своего пони.

– Томас, на что ты надеешься? – спрашивает она.

В его лице появляется озадаченность, словно он даже не задумывался об этом, но Кэтрин ему не верит.

– Не знаю, – не сразу отвечает Томас. – Я хочу, чтобы в Мартон-Холле оставалось все так, как было до нашего отъезда. Хочу, чтобы сэр Джон сидел у очага с Джеффри под рукой, а тетушка Попэм все подбирала дочери жениха. Хочу вдыхать запахи древесного дыма, жарящейся свинины, пекущегося хлеба и тех душистых трав, что она кладет в кровать наверху. Хочу, чтобы там все оставалось неизменным. Уголок покоя и упорядоченности среди всего этого хаоса. Среди всего, что мы видели. Всего, что произошло.

Однако он так и не высказал своего истинного желания.

– Мартон-Холл стал для нас тем, что люди называют домом, да? – роняет Кэтрин с едва заметной улыбкой на губах.

Томас кивает.

А в следующее мгновение она задает вопрос, которого он избегал всю дорогу.

– А что же Ричард? Как насчет него?

Томас трогает лошадь с места. Какое-то время они едут молча, пока он не чувствует, что снова может управлять своим голосом.

– Его я представляю верхом, – отвечает он. – Представляю, как он скачет на коне, а на кулаке у него сидит сокол. Белогорлик или еще какой.

Томас тоже пытается улыбнуться, но вместо улыбки у него получается гримаса – такая же хмурая, как суровый зимний пейзаж. Вот как он поступит, решает Томас. Довезет Кэтрин до Мартон-Холла. Остановится у ворот, а потом развернется и поедет прочь, возвратится к Гастингсу и графу Марчу. Те его ценят и не ждут, что он будет стоять и смотреть, как свершается обман.

– Они меня сразу раскусят, да? – тревожится Кэтрин. – Сразу поймут, что перед ними Кит в женском платье.

– Нет, – возражает Томас, и он прав, ибо она больше не похожа на Кита в женском платье. Она сама по себе прекрасна, и не один он так считает. Томас видел, как в дороге и на постоялых дворах мужчины заглядывались на нее. И все же в душе он надеется, что сэр Джон и Ричард поймут, что она не леди Маргарет Корнфорд, и не рискнут устроить свадьбу, опасаясь, что правда откроется.

– Томас, как я выгляжу? – спрашивает Кэтрин.

Он снова обращает на нее глаза и медленно, словно больной, скользит по ней взглядом, не в силах скрыть свои муки.

– Ты выглядишь как настоящая леди. Он ни за что не примет тебя за Кита в женском платье. Только… – Голос его срывается.

– Только что?

Томас вздыхает.

– Только я все думаю, – отвечает он, – все думаю, долго ли это продлится…

Кэтрин молчит. Он сказал слишком много или, может быть, слишком мало, думает Томас. Но потом она поворачивается, и он видит в ее глазах слезы. И она выглядит еще более смущенной и еще более прекрасной, чем когда-либо. Сердце Томаса сжимается от боли.

– Прости, Томас, – наконец произносит Кэтрин. Черты ее смягчились, глаза мокры от слез. – Да простит меня Бог, но я очень сожалею. Сожалею, что все именно так, а не как должно быть. Сожалею, что нельзя поступить иначе. Но мы… мы должны, понимаешь? Ради нее. Это мое… наше… наказание, я думаю. За все то, что мы совершили.

– Наказание, – вторит он. И внезапно понимает, что это и вправду наказание. Но не за смерть Маргарет, а за гибель монахини в приорате, той, в которую вонзилось стекло, той, которую убила Кэтрин. Из-за гибели той монахини Кэтрин терпела все мучения и будет терпеть все, что бы ей ни пришлось вынести, до конца своих дней.

Томас хочет сказать ей, чтобы она не выходила замуж за Ричарда, что он не знает, как будет жить без нее, и что Господь не желает, чтобы она продолжала страдать и заставляла страдать его. Хочет сказать и не может. Не может подобрать нужных слов, выразить свои мысли. Посему он отводит взгляд, пряча слезы, что обжигают глаза, и говорит совершенно другое:

– Вон уже наша деревня впереди.

И они едут навстречу небесам, затянутым снежными облаками. Вскоре они доберутся до Мартон-Холла, и тогда начнется…

Только что-то странное творится. Томас натягивает поводья, останавливая лошадь. Над селением не поднимается дым, не заметно никаких признаков жизни.

Кэтрин тоже настораживается.

– Где же люди? – спрашивает она.

На снегу следов нет, словно здесь с осени никто не проходил. Томас быстро спешивается, накладывает стрелу на тетиву, трогает рукоять меча. Передав Кэтрин поводья своей лошади, он идет по краю дороги к масличному кресту. Церковь целехонька, все окна на месте, дверь наглухо закрыта, однако на крыльце тоже никаких следов. Где сторож? Хижина впереди тоже нетронута, и в ней тоже никого нет. Кэтрин наблюдает, как Томас резко отклоняется в сторону, идя мимо облицованной плиткой пекарни. В нос ему бьет запах чего-то вязкого и холодного. Зловоние трупа. Человека или животного? Одного или двух? Он следует по дороге мимо загона, возле которого Кэтрин любила останавливаться, чтобы почесать за ушами у какой-нибудь свиньи. В загоне пусто. И следов тоже нет.

Томас идет дальше, толкает дверь следующего дома. Внутри темно. Он наклоняется над очагом. Зола холодная, даже земля внизу стылая. Дом пустует уже много дней.

Кэтрин ждет на улице, держа лошадей за поводья. Она смотрит на Томаса. Тот качает головой. Оба понимают, что это значит.

Они бредут по дороге, пока в поле за яблонями не находят первый труп, который терзают пять-шесть ворон. Томас переступает через канаву, останавливается на краю поля, прицеливается из лука и пускает стрелу, которая с жужжанием проносится над бороздами и впивается в одну из птиц. Та, переворачиваясь в воздухе, падает на землю. Остальные, хлопая крыльями, взмывают ввысь и летят прочь.

Мертвец – солидная гора, покрытая корочкой давно выпавшего снега, – лежит ничком. На нем чиненная-перечиненная стеганка блеклого красного цвета. На локтях красные заплатки. Зеленые стежки. Кончики пальцев обглоданы до костей. Опустившись на корточки, Томас внимательно рассматривает труп, но не прикасается к нему. Вороны проклевали его тело до почек, от него исходит жуткий запах, липнет к языку.

Томас чувствует, как глаза обжигают жгучие слезы, и его охватывает неизбывное горе. Он выпрямляется, отступает на шаг от мертвого, крестится, бормочет короткую молитву, ибо он намерен вернуться и собственноручно похоронить тело на церковном кладбище. После он находит убитую ворону, наступает на птицу сапогом и вытаскивает из нее стрелу, вытерев наконечник о снег.

Потом медленно возвращается к Кэтрин.

– Кто это? – кричит она.

Томас уверен, что Кэтрин и сама догадалась. Просто надеется, что ошиблась.

– Джеффри, – отвечает он, когда подходит ближе, и слышит, как она втягивает в себя воздух.

– Боже. – Кэтрин зажмуривается. – Он был… О боже…

Томас порывается обнять ее, но не осмеливается. Вместо этого кивает и проходит мимо. Кэтрин молча следует за ним по дороге через сад к маленькой рощице, где они стреножили лошадей. Здесь они находят второй труп. Мертвец сидит, привалившись спиной к стволу голой ивы. Руки его сжимают арбалетную стрелу, которая вонзилась ему в щеку. Пальцы распухшие, посиневшая кожа покрыта пятнами и струйками засохшей крови. На макушке шлема лежит снег, стеганка порозовела: на ней смешались снег и кровь. Томас наклоняется, тыльной стороной пальцев счищает снег с куртки. На груди мертвеца грубыми стежками пришита фетровая эмблема. Ворон.

Они смотрят на убитого.

– Воин Райвена.

Остановившись в деревьях, они разглядывают Мартон-Холл с задней стороны. Крыша с одного края обгорела и почернела, как на хижине Дафидда; во дворе воняет гарью и испражнениями. Ставни закрыты, следов на снегу нет. Мартон-Холл выглядит заброшенным. Они обходят надворные постройки и плетень и оказываются перед фасадом дома. Из косяка двери торчит стрела. На земле лежит еще один труп – ногами к дому, словно его отбросили от двери. Шлем убитого валяется чуть в стороне, а из горла у него торчит какой-то толстый обрубок. Еще одна арбалетная стрела.

Томас собирается выступить из-за деревьев, но Кэтрин останавливает его.

– Подожди, – говорит она, глядя на камышовую крышу, на которой снега нет, а со стрехи капает вода. – Видишь? В доме-то тепло.

Правда, Мартон-Холл по-прежнему не подает признаков жизни. Томас снова выпрямляется во весь рост и только намеревается пересечь двор, как ставень на одном окне с грохотом опускается и раздается крик. Томас вздрагивает, бросается в сторону. Стрела пронзает его рукав – ударная сила столь велика, что ему чуть не отрывает руку. Он спешит спрятаться за стволом дерева. Кэтрин, припав к земле, таращится на него во все глаза.

– Проклятье! – выдыхает Томас, потирая запястье. От рукава остались одни ошметки. На снегу лежит арбалетная стрела. – Кто в доме? – кричит он. – Кто вы?

Ответа нет.

– Мы пришли с миром! – снова кричит Томас. – Ищем сэра Джона Фейкенгема.

В окне что-то шевельнулось. Кто-то в доме наблюдает за ними, проявляя крайнюю осторожность.

– На что он вам? – кричит голос из дома.

– Мы его друзья! – кричит в ответ Томас. – Состоим у него на службе.

– Кто такие? – спрашивает голос после затяжной паузы.

– Меня зовут Томас Эверингем! – кричит Томас. – Томас Эверингем и… леди Маргарет Корнфорд. Я раньше здесь жил. Мы ищем сэра Джона Фейкенгема. Или Ричарда Фейкенгема. Или того, кто, может быть, ведает, где их найти.

Снова грохот. Опускается еще один ставень.

– Томас Эверингем?

Голос теперь громче, и в окне верхнего этажа между прутьями решетки появляется лицо – красное, дряблое, в обрамлении седых волос.

– Сэр Джон?

– Мальчик мой!

Сэр Джон исчезает. Томас бросает взгляд на Кэтрин. Из дома доносится скрежет, как будто что-то волокут по каменному полу. Потом с глухим рокотом отодвигается тяжелый засов, дверь распахивается, визжа несмазанными петлями. В глубине виднеется силуэт сэра Джона. Он по-прежнему осторожен – не высовывается.

Томас бежит к нему через двор.

– Боже всемогущий! – восклицает сэр Джон. – Это и вправду ты!

Выглядит он безобразно. Отрастил бороду, немытый, грязный, как самый жалкий простолюдин. Но Томас бегом преодолевает последние ступеньки и заключает старика в объятия. Они хлопают друг друга по спинам, крепко обнимаются.

– Господи всевышний на небесах, как же радостно тебя видеть! – восклицает сэр Джон. Он отстраняет Томаса на расстояние вытянутой руки, потом снова притягивает к себе. По его грязным щекам текут слезы.

– Какие новости? – спрашивает он. – Что с Уолтером? С Дафиддом? Где Кит?

Он смотрит поверх плеча Томаса, но Кэтрин отступила в тень деревьев и ждет. Наблюдает и ждет.

Томас качает головой. Он тоже плачет.

– Погибли, – отвечает он. – Убиты в Уэльсе. Мы пытались вернуться сюда, к вам, в Мартон-Холл, но… Это был Райвен. Сын Райвена. И их великан.

Сэр Джон издает то ли вопль, то ли стон.

– О боже, боже! – причитает он. – О боже, боже!

– Люди Райвена последовали за нами в Уэльс, – продолжает Томас.

– О боже! – шепчет сэр Джон, обхватив голову руками. – О боже!

– А вы? – вопрошает Томас. – Как вы тут без нас поживали? Где все остальные?

– Мы? Отец небесный! Мы… да ты сам сейчас увидишь. Нам скучать не пришлось, тоже отбивались от Райвена. Я ведь подумал, что ты, может быть, один из его мерзавцев, вернулся, чтобы еще попить нашей крови. Однако, Томас, кто это с тобой? Ты сказал «леди Маргарет Корнфорд»? Я не ослышался?

Томас чувствует, как в ушах отдается стук сердца. Ему предстоит солгать сэру Джону, ввести его в заблуждение. Господи помилуй, а что, если он рассмеется при виде Кэтрин? Что, если скажет: «Какая же это Маргарет? Это же Кит»?

Он уже готов положить конец вранью, сказать, что это не леди Маргарет, а Кит в женском платье, и тут краем глаза замечает, как она выходит из-под сени деревьев. Плащ она сняла, дабы было видно, что на ней женское платье, подчеркивающее ее женские формы; полотняный чепец на голове взбила. Несмотря на все – на ее худобу, неопрятный наряд, изношенные башмаки, – а может быть, именно поэтому, взору Томаса, по крайней мере, она предстает непревзойденной красавицей.

Сэр Джон смотрит на нее. Кэтрин смущается под его взглядом. Поглядывает на Томаса, ища поддержки. Напряжение нарастает.

Сэр Джон как будто ошеломлен, но в следующее мгновение вновь обретает самообладание.

– Миледи, – обращается он к Кэтрин. – Добро пожаловать в наш дом. – И он делает шаг ей навстречу, берет ее за руку и целует. По лицу его мелькает тень – может быть, потому что на Кэтрин нет ни перчаток, ни колец, а руки ее все еще покрыты дорожной грязью. Томас, сам того не желая, вздыхает с облегчением.

– Сэр Джон, вы оказываете мне честь, но что это? – Кэтрин тактично умолкает, обводя взглядом фасад дома, стрелу, застрявшую в косяке, самого всклокоченного сэра Джона.

– Да, – признает старик, – вы застали нас врасплох. Мы не успели подготовиться к приему гостей. – Он издает невеселый смешок и затихает. Разглядывает ее открыто, бесцеремонно, а потом зажмуривается, и в его серебристую бороду струятся слезы. Он начинает всхлипывать, и Кэтрин взглядом спрашивает у Томаса, как быть.

– Сэр Джон. – Томас берет старика за плечи. – Что случилось?

Тот не может говорить.

– Где Ричард? – спрашивает Кэтрин неподобающе резким настойчивым тоном, который не соответствует ее новой роли.

– Здесь, – раздается в дверях еще один голос.

Кэтрин с Томасом поворачиваются.

В дверях стоит, обеими руками держась за косяк, Ричард Фейкенгем. На нем мягкие кожаные сапоги и грубая синяя куртка, а голова обмотана длинной лентой загрязнившегося полотна, скрывающего его глаза.

– Он ослеплен, – тихо объясняет сэр Джон. – На оба глаза.